Серо-лиловые

Вэй Усянь смотрит на племянника и насмешливо улыбается, пытаясь скрыть эту улыбку, дабы не смущать мальчишку, который сидит напротив него и разочарованно терзает зубами нижнюю губу. Губы у него красивые, чувственные, как у его покойной матери, такие грех терзать. Цзинь Лин обиженно хмурится и тяжело вздыхает, перебирает тонкие пальцы и нервно мотает головой. Вэй Ин не торопит племянника, он и так знает, что тот хочет сказать. А-Лин медленно поднимает на него взгляд, покрывается румянцем и недовольно хмурится, становясь поразительно похожим на воспитавшего его дядю: просить он не любит и злится от того, что ему приходится это делать. — Ну так что? Ты мне поможешь? — Вэй Ин не может сдержать умилённой улыбки от вида племянника, тот весь покраснел, такой робкий, смущённый, с нахмуренными бровями и нарочито недовольным видом. Дикая смесь родителей: показательная надменность отца и милое смущение матери. Этот ребёнок полон противоречий, но, видят небеса, он вырастет удивительным мужчиной. В голове мелькает мысль о том, что Цзян Чэн и правда хорошо его воспитал, Яньли бы гордилась ими, и впервые стыд за своё отсутствие в их жизни не ощущается, потому что сам Вэй Ин не воспитал бы его лучше. Он снисходительно смотрит на племянника, А-Лин, в свою очередь, краснеет ещё сильнее, потому что видит, с какой лаской на него смотрит дядя. Он не любит подобного, не привык, на него так смотрит только Цзян Чэн и то не часто. Он отводит взгляд и бормочет что-то себе под нос. — А что? Цзян Чэн отказался устраивать тебе взрослую вечеринку? Считает тебя маленьким мальчиком? — Вэй Ин дразнится и щипает племянника за щеку, от чего тот фыркает и бьет его по руке. Мужчина хохочет и видит не племянника, он видит своего брата в этом же возрасте. — Да, он толком-то ничего не сказал. Я его за месяц предупредил о том, что хочу провести этот день рождения с друзьями, снять какое-нибудь место и отпраздновать отдельно. Пообещал ему, что всё будет хорошо, что не будет как в прошлый раз, буду себя контролировать и… — И наобещал кучу всего, прекрасно зная, что ты не сдержишь слово, я понял. А он что? — Он сказал, что всё устроит, но чем ближе день рождения, тем больше я волнуюсь. Спрашивал у него, но дядя отмахнулся. День рождения уже через три дня, мне же нужно всех пригласить, проверить место, мало ли мне не понравится, а он молчит и говорит отстать, мол, он занят и всё такое. Мне кажется, он просто передумал, но совесть ему не позволяет сказать мне об этом в лицо, — А-Лин недовольно надул губы и отвёл взгляд. — Ты ошибаешься, у него нет совести, так что, если бы он передумал — он так бы тебе и сказал, прямо в глаза. Ну, в любом случае, раз уж он понял, что давать тебе свободу в твой день — это плохая идея, так уж и быть, я тебе помогу, как и обещал. — И не забывай о нашем споре! Ты должен прикрыть меня в случае чего, иначе дядя мне ноги переломает, а я, знаешь ли, ещё ходить хочу. — Ладно, договорились. Ни о чём не волнуйся, я всё устрою, даже не думай об организации. Просто приезжай ко мне, я дам тебе ключи от места празднования, всё уже будет готово. Приглашения тоже разошлю, всё сделаю в лучшем виде. — А дядя? — недоверчиво спросил Жулань. — Его я беру на себя. Возьму бутылку хорошего виски, завалюсь к вам домой, и мы будем пить, возможно, драться, поностальгируем и будем делать прочую хрень, которую делают все нормальные братья. — Но вы не особо похожи на нормальных братьев, — фыркнул Цзинь Лин, — ну ладно, я… Я на тебя рассчитываю. — Жулань снова покраснел, выдавив из себя такие простые, но значимые слова. Вэй Ин понимал всю их важность для мальчишки, ведь он, как и его дядя, не привыкли на кого-то рассчитывать, так что, если они доверяют кому-то, это много значит. Для Вэй Ина этот ребёнок значил очень много, как и его доверие. Он смотрел на румянец на светлых скулах и вспоминал, как так же неловко краснел заносчивый Цзысюань, когда протягивал краснеющей Яньли орхидеи и приглашал на выставку. Яньли любила орхидеи, поэтому Жулань получил своё имя не зря. Ещё одно напоминание о прекрасной сестре, которая ласково называла его «А-Сянь». Вэй Ин не может насмотреться на мальчика и мысленно обещает покойной сестре помогать мальчишке, ведь пусть он многое упустил, но может ещё наверстать. Это меньшее, что он может сделать для сестры, к тому же, он и сам его любит, не только потому что это частичка Яньли, но и потому, что Жулань — часть его семьи. Он треплет подростка по голове, как сестра трепала когда-то самого Вэй Ина и улыбается так же тепло и светло. — Спасибо за доверие. Ты всегда можешь на меня рассчитывать, А-Лин. — Ты… — мальчишка краснеет пуще прежнего, кусает губу, неловко отводит взгляд, а затем фыркает, хлопая мужчину по руке. — Не смей звать меня так! — но Вэй Ин лишь хохочет, и вместо сестры снова видит брата. Самого близкого человека из его первой семьи.

***

Цзинъи тяжело вздыхает и плюхается на скамейку в торговом центре. Юань усмехается и садится рядом, протягивая другу жестяную баночку с холодным кофе. Тот показательно стонет и делает огромный глоток. — Я совершенно не знаю, что дарить этому придурку. Нет, ну правда, что подарить тому, у кого всё есть? Это же нереально! — Не знаю, — пожимает плечами спокойный Юань, — мне кажется, что ты слишком преувеличиваешь. Это же Цзинь Лин, он пофыркает для виду, притворится недовольным, но всё равно будет рад любому подарку. В конце концов, он ведь любит внимание, так что ему не будет особой разницы. — Хм, — задумчиво промычал Цзинъи, — а ты что ему подаришь? — Юань лишь кивнул головой на витрину магазина напротив. Цзинъи закатывает глаза, смотря на большие буквы «Louis Vuitton», ну да, Жулань любит всё пафосное и фирменное. — Он часто болеет, и шея у него вечно мёрзнет, подарю ему шарф. — Вот же богатенький ублюдок, — промычал Цзинъи, — а мне, чтобы ему что-то подарить, пришлось полгода горбатиться, дабы заработать на что-то нормальное. — Да ладно, это же не главное, — пожал плечами Юань, смотря на фирменный бумажный пакетик, в котором находилась коробочка с браслетом, на который Цзинъи зарабатывал сам, — ему было бы приятно, даже если бы ты сам согнул гвоздик в браслет и подарил ему. — Да знаю я, но всё же он любит всякие дорогие вещи, хрен с ним, порадую эту бестолочь. Картье или же обыкновенный гвоздик, может для него нет разницы, но для меня — есть, — Цзинъи опустил голову на спинку скамейки и прикрыл глаза, представляя радостную улыбку Жуланя. — Его выражение лица, когда он просто доволен, рад или счастлив, поверь, в этом есть разница. Я хочу, чтобы мой подарок его порадовал больше, чем остальные. Пусть носит этот грёбаный гвоздик на запястье и не снимает… — прошептал он себе под нос. Сычжуй понимающе усмехнулся, но ничего не сказал. Рано ещё. Цзинъи только начинает проявлять свои чувства к Цзинь Лину, но он ещё их не понимает и не примет так быстро, поэтому пока лучше молчать и не торопить их, наблюдать со стороны, дабы не спугнуть. Пусть у них всё плывёт своим течением, само по себе. Только вот… — У меня для него есть ещё один подарок. — А? В смысле? Какой? — Цзинъи приоткрыл глаза и немного приподнял голову от скамейки. Его немного насторожил тон Сычжуя. — Такой же, какой и мы получили на шестнадцатилетие. — Ты… Ты что, заказал ему шлюху? — Цзинъи резко выпрямился и неосознанно сжал руки в кулаки, его мятежные глаза излучали молнии и грозы, челюсти стиснулись так, словно он в мелкую крошку камни дробит. Юань даже не подозревал о том, что Цзинъи настолько ревнив и темпераментен. Он усмехнулся и немного склонил голову к плечу. — Не шлюху, а девушку, которой нравится наш милый и невинный А-Лин, и она вовсе не против помочь ему стать не таким уж и невинным. А ты чего так всполошился-то? Имеешь что-то против? — Я вовсе не… Я считаю, что А-Лин должен сам принимать подобные решения, и ему выбирать, когда и кого трахать! Не тебе за него решать! — Цзинъи, убавь свой тон, — напряженно улыбнулся Юань, — я никого не принуждаю. Она предложит, а дальше всё зависит от него: захочет — трахнет, не захочет — нет, в чём проблема? Или, может, ты ревнуешь? О, а может, ты сам хотел бы помочь ему с этим? — Что ты несёшь?! — прорычал Цзинъи, схватив друга за ворот рубашки. Он занёс кулак для удара, приблизившись к Сычжую, однако замялся и, оттолкнув его от себя, развернулся, и пошагал прочь. Сычжуй разгладил рубашку, неловко улыбнулся прохожим и задумчиво посмотрел вслед другу. — Переборщил… — протянул он. Затем вздохнул и направился покупать подарок. Идти за другом он не будет, тому сейчас нужно побыть одному, дабы подумать над провокационными словами Сычжуя и принять их во внимание, а дальше он уже лезть не будет. Цзинъи — смекалистый парень, сам до всего додумается и разберётся, главное, что Юань его уже подтолкнул, а дальше он справится. Цзинь Лин ходил весь вечер сам не свой. Дядя ни словом не обмолвился о завтрашнем дне, что уж там, он и о своём дне рождении забыл, который, к слову, был десять дней назад. Цзян Чэн пришёл домой около одиннадцати, уставший, сонный и недовольный. Он даже не поинтересовался, что за груда подарков лежит на журнальном столике, просто помылся и уже собирался пойти спать, пока Жулань не ткнул ему в руку коробку со словами поздравления, пожеланиями и неловкими объятиями. Жулань не удивился, когда дядя неловко пробурчал: «Ах да, у меня же день рождения». Зато, расписанную тарелку, над которой мальчишка сидел дни и ночи напролёт, дядя поставил над камином, на самое видное место, рядом с другими поделками А-Лина. Казалось, попытки Жуланя в искусство были единственными предметами декора, Цзян Чэн раздаривал и передаривал дорогие вазы и картины, дабы их места заняли ужасные рисунки и глиняные лепки любимого племянника. Жулань недоумевал, просил убрать, выбросить, но в глубине души был растроган, рад и горд тем, как дядя дорожит всем, что связано с Жуланем. И всё же, его огорчало то, как мало дядя уделяет времени себе, иногда Жуланю было стыдно за то, что он не такой способный, за то, что он ещё такой юный и не может помочь дяде, стыдно за то, что Цзян Чэн один исполняет не только свои, но и его, Жуланя, обязанности, тащит чужую ношу и упускает время на свою жизнь. Если подумать, то его дядя очень красив, мужественен и, откровенно говоря, для Жуланя он пример и идеал. Цзян Чэн мог бы с лёгкостью кого-то найти, но он всегда был один, потому что всё свободное время посвящал племяннику, потратил на него юность и тратит утекающую молодость на него же. Сейчас, думая об этом, Цзинь Лину стало очень стыдно за себя, за то, что он сваливал на него ещё и дополнительные проблемы, а также организацию дня рождения, а хуже всего, что он обратился к Вэй Ину и не посоветовался с Цзян Чэном, действуя за спиной самого родного человека. Как бы Жулань не фыркал и не острил, он был мягким, добрым и совестливым ребёнком, и эта совесть очень грызла его. Уже глубоко за полночь он услышал шум в гостиной и посмотрел в щель приоткрытой двери. Цзян Чэн имел привычку начинать раздеваться в гостиной, оставляя пиджак на спинке дивана. А-Лин помнит, как частенько таскал его пиджаки, которые были ему чудовищно велики, впрочем, они и сейчас велики. Цзян Чэн злой, как собака, выворачивал его комнату и находил свои вещи в совершенно разных местах. Жулань посмотрел на шкаф и мягко улыбнулся: в шкафу висел один из пиджаков, который Цзян Чэн всё же не нашёл или же просто решил оставить племяннику. Жулань иногда его примеряет, смотря, не дорос ли он до него, осматривая, насколько расширились его плечи, и насколько он вытянулся. До дяди ему далеко. Он снова посмотрел в щель и увидел, как мужчина потирает переносицу и держится за спинку дивана. Он чертовски устал, пачка с сигаретами выпала из его рук, и он смотрел на неё около минуты, явно не желая лишний раз наклоняться. Проснувшаяся Фея подбежала к нему, и его взгляд невольно смягчился. Она взяла в зубы пачку и подала её мужчине, тот почесал довольную собаку за ушком, и, улыбнувшись ей, тяжёлым шагом пошёл к себе в комнату, но резко остановился и зашагал в сторону комнаты Жуланя. Тот быстро забрался на кровать, прикрылся одеялом и выбрал самую неестественную позу для сна. Мужчина вошёл в комнату, прикрыл окно, за которым шумел ноябрьский ливень, заливая подоконник, затем подошел к племяннику и заботливо укрыл его. А-Лин чувствовал прикосновение указательного пальца с холодным металлом кольца на своей скуле, которую дядя ласково гладил. Он пригладил чёлку и тяжело вздохнул. На часах — пол второго, уже наступило двадцать первое ноября, и Цзян Чэн, как всегда, поздравляет первым. Он неловко проводит большой ладонью по макушке, низким голосом говорит: — С днём рождения, А-Лин. Дверь за ним тихо закрывается, и Жулань, на удивление, спокойно засыпает. Нервный день, назойливые люди и куча звонков с поздравлениями. Все пишут, звонят, отправляют сообщения, присылают подарки, курьеры от двери не отходят, но Жуланя это только раздражает. Он проснулся после полудня, Вэй Усянь, после очень длинного поздравления, сказал приехать ему по адресу, который скинут сообщением, и ни о чём не переживать. Жулань переживал. Сычжуй и Цзинъи тоже звонили, сказали, что поздравят на вечеринке, однако что-то всё же не давало покоя Цзинь Лину, он не мог объяснить, что именно. Ещё и дядя уехал на работу рано утром и не разбудил А-Лина, поэтому именинник не получил подарка. Он догадывался, что дядя наверняка позвонит и скажет, что совсем забыл об организации праздника и позволит А-Лину отпраздновать с «двумя Ланями» в кафе. Жулань успел развернуть свои подарки, которые прислали разные люди, некоторых Жулань даже не знал, но, по словам дяди, неизвестные отправители — его будущие партнёры за поприще «Ланьлин», поэтому он не удивлялся. Так же он успел развернуть некоторые из дядиных подарков, до которых Цзян Чэн не добрался из-за нехватки времени. Время близилось к 16:00, и Цзинь Лин стал собираться, рассчитывая на Вэй Ина. Глубоко внутри что-то его мучило, ему казалось, словно это неправильно, оставлять дядю вот так, в конце концов, каждый раз он проводил время с ребятами в кафе, затем возвращался домой, и они с Цзян Чэном ужинали вместе. В этот день он был мягче и разговорчивее обычного, у него можно было побольше расспросить о родителях и многих интересующих вещах, о которых А-Лин не решился бы спросить в какой-то другой день. Осталось рассчитывать, что Вэй Ин знает, о чём говорит, и он приедет сюда и задержит дядю, уболтает и объяснит ему, что Цзинь Лин больше не ребёнок, и ему нужно больше свободы. Жулань решил положиться на Вэй Ина и, морально успокоившись, подошёл к зеркалу. Волосы чуть ниже плеч прямые и густые, как у отца, глаза, как у матери, и чёлка такая же, он не стригся в память о них, но вслух об этом не говорил. Светлая кожа, выраженные скулы, подтянутое и закалённое секциями тело, всё в нём кричало о том, что Жулань красив. Но слишком много в нём говорило о юношестве. Шестнадцать. Хотелось побыстрее перескочить эту черту, повзрослеть, предстать перед дядей идеальным племянником и войти в «Ланьлин» достойным преемником отца, чтобы все, кто помнит покойного Цзысюаня, сказали, что тот гордился бы сыном. Фея ткнулась холодным носом в ладонь парню, словно почувствовала его грусть и попыталась успокоить. Жулань благодарно погладил её, посмотрел на фото родителей в рамочке и гордо расправил плечи. — Вы будете мной гордиться, обещаю. Сычжуй довольно присвистнул, осмотрев помещение, отливающее всеми цветами радуги из-за прожекторов. Вэй Ин и правда знал толк в развлечениях, да и арендованный дом был лучшим местом для проведения вечеринок. Вернее, не дом, а коттедж с огромным задним двором, на котором уже вовсю пахло мясом с гриля, а бассейн всё больше наполнялся пеной. Сколько же здесь комнат? В любом случае, сегодня он отсюда не уйдёт, к тому же, учитывая количество людей, скучно ему точно не будет. Сычжуй точно знал, что А-Лин и с половиной из них не дружит, однако, это наверняка часть плана Вэй Ина, ведь он всегда считал, что нужно заводить друзей и налаживать контакты, а совместные праздники, вечеринки и пьянки — лучший способ подружиться с кем-то. Проходя мимо бара, он осмотрел своё отражение на зеркальной стене и поправил синий пиджак с рукавами в три четверти, его чертовски хотелось стащить, остаться в белой футболке и обтягивающих джинсах, потому что Юаню было жарко. Он поправил чёлку, длинный хвост переместил на одно плечо, растирая длинными руками шею и слегка улыбнулся отражению. Он был скромным человеком, однако прекрасно понимал и принимал тот факт, что он и правда красив. Хотя, иногда его руки казались ему слишком женственными и утончёнными, ладони хрупкими, а пальцы тонкими и длинными. Переплетенья синих вен, что так отчётливо выделялись под кожей, раздражало Сычжуя не меньше, чем разговоры о том, что бледная кожа выглядит болезненно, но красиво. Иногда он казался себе каким-то не таким, ведь иначе, почему ещё он обращает к себе внимание всех, кроме одного мужчины, самого нужного и любимого. Он не знает своих биологических родителей, не помнит их, знаком только с дядей, и тот тоже красив, тоже бледен, утончён и у него тоже глубокие голубые глаза, и они немного похожи. Вэй Ин говорит, что Сычжуй похож и на отца, и на мать одинаково, но он не хочет об этом знать, он просто молчаливо благодарит их за данную ему жизнь и за хорошую генетику. Для него всегда остаются родителями только Вэй Ин и Лань Чжань, у него добрый дядя Цюнлинь, и иногда он чувствует родственное тепло от Лань Сичэня. Иногда Сычжуй представляет, как бы выглядели дети его приёмных родителей, ведь те оба очень красивы. Наверняка они были бы лучше меня, в конце концов, они бы уж точно не надрачивали на Цзян Чэна. Сычжуй высматривает в толпе Цзинъи и, когда находит, не может сдержать улыбки. Тот нервно вертел в руках стакан с пуншем и топал ногой в ожидании. Не может дождаться Цзинь Лина. Сычжуй думает, что это здорово — влюбиться в ровесника, ещё лучше — влюбиться взаимно, а в его случае шансы почти равны нулю. Он подходит к другу, хлопает его по плечу, сминая голубую футболку в ладони, и мягко улыбается. Когда в дом входит Оуян, одноклассник А-Лина, он кивает, мол, «идёт» и выключает свет. Сычжуй чувствует, как у Цзинъи напрягаются плечи, как он шумно вдыхает и как резко выдыхает, когда двери распахиваются. Едва Цзинь Лин вошел, как на него обрушилось громкое «поздравляю!», а затем подростки налетели на него и сжали в плотное кольцо. Сычжуй и Цзинъи так и остались в стороне. Когда толпа рассеивается, показывается смущённое, но счастливое лицо Жуланя. Юань наблюдает краем глаза за Цзинъи и улыбается, потому что вид у этого придурка занимательный: глазища большие, рот широко открыт, во взгляде — собачье восхищение, а на щеках полыхает румянец. Юаню даже интересно стало, выглядит ли он так же, когда видит Цзян Чэна? Нет, наверняка, он выглядит ещё хуже. А Цзинъи облизывает пересохшие губы и шумно проглатывает ком, застрявший в горле. Цзинь Лин в бледно-желтом приталенном костюме в полоску, бриджи плотно облегают упругие ягодицы, укороченные рукава пиджака обнажают тонкие, но сильные руки, а светлая футболка с V-образным вырезом открывает вид на острые ключицы. Он сегодня выглядит не заносчивым и избалованным подростком, нет, он выглядит привлекательным и манящим, и это признаёт даже Юань. Но Цзинъи видит желанного парня, с тонкими чертами лица, с женственной талией, которую хочется сжать руками, он видит повзрослевшего и возмужавшего парня, которого хочется взять прямо на барной стойке. Цзинь Лин с растрёпанными от объятий волосами, румянцем и отдышкой выглядит соблазнительно, порочно, пленительно, весь такой юный, обманчиво непокорный и ласковый глубоко внутри, он вызывает у Цзинъи столько порочных желаний, таких постыдных ранее, но таких манящих сейчас, что едва сдерживается, кусает губу и проклинает тесные джинсы. Нужно пойти передёрнуть, нужно найти сегодня кого-то на вечер, нужно… не позволить его А-Лину сегодня с кем-то переспать. Эта жадная ревность, желание овладеть, откуда оно взялось? Это всё возраст или же что-то другое? — Ты ничего сказать не хочешь? — пока Цзинъи открыто пялился, Юань уже успел поздравить именинника, обнять и даже что-то по секрету шепнуть. Теперь же Жулань смотрел на него. — Да, вот, это тебе. С днём твоего шестнадцатилетия, торжественно обещаю заменить «маленькая госпожа» на «юная госпожа». — Это не меняет ничего! — Жулань пихнул друга в ребро, но подарок всё же принял. — Не мог к остальным поставить, надо лично в руки? — он открыл коробочку, что лежала внутри, и замолчал. Цзинъи был из обеспеченной семьи, однако богатым не был, у родителей ненавидел просить деньги и с четырнадцати лет бывал на подработках, поэтому зарабатывал сам. Жулань не знал счёт деньгам, однако он знал им цену и знал цену подарку, что вручил ему Цзинъи. Он достал браслет, удивлённо посмотрел на Цзинъи, затем опять на браслет. Определённо он ему нравился и всё же… — Тебе некуда деньги девать? Зачем было такой дорогой покупать? — смущённо пробормотал Жулань, неловко отводя глаза, однако румянец скрыть было невозможно. Цзинъи показательно хмыкнул и забрал браслет у него из рук. — Не нравится — отдай, отнесу обратно. — Ещё чего! — Цзинь Лин потянулся за браслетом, однако Цзинъи перехватил его за запястье и надел на него браслет в виде изогнутого гвоздика. Он бы с радостью припал к этому запястью губами, сжимал его в руках и не отпускал бы, однако подобные желания заставляли злиться на себя, потому что А-Лин этого не примет, не сейчас уж точно. Жулань смотрит на свою кисть в ладони Цзинъи, а Юань чувствует себя лишним в этой неловкой атмосфере для двоих. Он хотел бы, чтобы большая, грубая ладонь Цзян Чэна так же удерживала его кисть, но не так бережно, как это делает Цзинъи, сдувая пылинки с хрупкого запястья Жуланя, нет, Цзян Чэн бы сжимал его запястье сильно, до синяков, дабы Юань почувствовал надёжность и поверил, что он в его, Цзян Чэна, руках. — С-спасибо, — неловко ворчит А-Лин, — очень мило. — О, может, юная госпожа разрешит мне обнять её? — улыбнулся Цзинъи. Жуланя перекосило, он судорожно забрыкался в руках друга, отмахиваясь от попыток обнять его, однако внесённый торт и громогласный диджей прервали их, Жулань со счастливым видом пошел задувать свечи. Цзинъи смотрел на него ласково, снисходительно, с обожанием и желанием. Сычжуй смотрит на них и ощущает дикое желание позвонить Цзян Чэну. Здесь много парочек, все счастливы, феромоны летают вокруг, подростки держатся за руки или наблюдают за предметом своего обожания издалека. Предмет обожания Сычжуя не ходит на подростковые вечеринки, не держится за руки, не целуется при всех, потому что это дешёвые понты, а настоящие чувства он бы не стал проявлять перед всеми. Предмет обожания Сычжуя — взрослый мужчина с множественными ранами на сердце, дикий и резкий, словно тигр в клетке, мечется в жизни из стороны в сторону и успокаивается лишь на жалкие мгновения. Сычжую хочется разломить чёртову клетку, встать перед этим тигром и преподнести себя, а там уж будь что будет, он готов принять любую участь. Он закрывает глаза, представляет: как сильные, властные ладони сжимают его бёдра и притягивают к себе, в бок ему упирается стояк мужчины, и он готов с огромным удовольствием принять его в себя. Однако дальше фантазии зайти не позволяют, в конце концов, у него ещё будет время хорошо провести ночь, представляя рядом с собой Цзян Чэна, ночь длинная и пьянящая. Цзинь Лину нравится сегодняшний праздник, ему нравится ощущение свободы и ему нравится, как приятно гладит ему ногу А-Цин. Она милая, бойкая и активная, ему приятно с ней общаться, но он не уверен, что она ему нравится. Всё, что происходит сейчас — простая физиология, его стояк — тоже, ведь в шестнадцать лет — это нормально, когда у тебя встаёт от простого проглаживания бедра и мимолётного взгляда на привлекательное декольте, да? Хочет ли он чего-то большего с ней? Он хочет, его тело хочет, и дело не конкретно в А-Цин, просто она привлекательна, и будь здесь другая привлекательная девушка, он бы тоже согласился, поэтому какая разница? Цзинь Лину страшно. Он боится напортачить, облажаться, сделать что-то не так и увидеть насмешливый взгляд, полный разочарования и презрения. Страх сделать что-то не так, на самом деле, не лучший спутник, а дядя всегда говорит избавляться от страхов и слабостей путём встречи с ними, ведь клин клином вышибают. А Цзинь Лин всегда слушает своего дядю, да и сам он по себе упёртый, поэтому если есть у него какая-то слабость — он стремится избавиться от неё, дабы доказать самому себе и остальным, что он заслуживает похвалы и гордости за него. Это пошло из детства — желание быть нужным кому-то, чтобы дядя всегда хвалил его, поощрял, смотрел на него, всё что угодно, лишь бы не бросал его, ведь он единственный человек, который у него остался. И этот страх на время утих, но в самые ненужные моменты он появлялся опять, но в другой форме. И вот, его пальцы мелко подрагивают, нижняя губа прокушена от нервных терзаний зубами, а дыхание глубокое и судорожное. А-Цин это замечает и мягко опускает нежную ладошку на его щеку, она, в отличии от него, смелая и бойкая, ей семнадцать, она юна и безумна, у неё нет страхов, ничего не может её смутить, впрочем, совести и стыда у неё тоже нет, как и родителей. У А-Цин есть только противный старший брат, которого она любит и ненавидит одновременно, она так же боится его потерять, и она так же одинока, но её брат никуда не денется, он самый бесстрашный и безбашенный придурок, и она такая же, и не стыдится этого, она не боится сделать что-то неправильно, не боится его недовольства или разочарования, потому что её брат абсолютно такой же, и для него не существует неправильных поступков, пока его сестра довольна всем. Цзинь Лин ей завидует и думает, что и самому хотелось бы забить на правила и страхи, на ожидания окружающих, хотелось бы жить на полную, быть смелее и безбашеннее, поэтому он честно говорит ей: — Я ещё не опытен в плане секса, — голос ровный и твёрдый, и он спокойно накрывает её ладонь своей и аккуратно отнимает её от лица, — я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь, и, скорее всего, разочарую тебя. Лучше пойди к Цзинъи или Сычжую, они более умелые в интимных вопросах. — Но я не хочу Цзинъи и уж точно не хочу Сычжуя, — она усмехается, возвращает его ладонь на её лицо и наклоняется близко-близко, от неё пахнет сладко-сладко, кожа гладкая, ровная, грудь в её декольте красивая, небольшая и манящая, а глаза хитрые, как у лисицы, и усмешка такая же: тонкая, коварная, многообещающая. — Я хочу тебя, Цзинь Лин. Не бойся, ты меня не разочаруешь, я покажу тебе, как нужно, — она провела тонким пальцем по внутренней стороне бедра, слегка задев его пах, отчего тот вскинулся, — не переживай ни о чём, я не из тех, кого можно разочаровать. Мы с тобой похожи, так что можешь довериться мне. Хорошо? — Жулань кивнул, подавляя желание вскинуть бёдра выше, дабы её тонкий пальчик снова сделал это приятное скользящее движение. А-Цин улыбнулась и, погладив его скулу, легко коснулась губами его щеки. Губы нежные, горячие, приятные, и её запах заполняет собой все его лёгкие, каждую клеточку. Это приятно возбуждающе. — Тогда отправляйся вон в ту комнату, — девушка указала на первую дверь второго этажа, — а я скоро к тебе приду. Жди меня там. Обещаю, эту ночь ты не забудешь. Музыка такая громкая, что в голове нестерпимо гудит. Цзинъи ревностно наблюдал, как А-Цин безбожно флиртует с Цзинь Лином, как она бросает на него многозначительные взгляды, игриво заправляет прядь, касается рукой его плеча и поглаживает ногу. А-Лин краснел, но храбрился и выглядел так привлекательно, так мило и открыто, что Цзинъи вело. С такими не на вечеринках трахаться, таких в постели любить нужно, любить чувственно, нежно и страстно, чтобы со всплеском эмоций, ведь он такой нежный, открытый и податливый, и это всё принадлежит тому, кто готов дать руку на отсечение за подобную ночь. А-Цин всего лишь хочет его опробовать, ради интереса, потому что инфантильна, азартна и любит сладкое и запретное, а Цзинь Лин именно такой. Цзинъи сжимает руки и злится. Это не должно быть так. Цзинь Лин не должен делать это сейчас, не с ней, не с кем-то кроме него. Последняя мысль ударила по голове и оглушила. Пьяный мозг принял всё легко, в отличие от трезвого, потому что пьяные намного смелее, и Цзинъи смело принимает факт своей ревности. Он уверенно подходит к Цзинь Лину, который собирался подняться на второй этаж, хватает его за локоть и притягивает к себе. А-Лин удивлённо смотрит ему в глаза и упрямо вырывает руку из крепкой хватки. — Ты чего? — он недоуменно смотрит на друга, хмурится и дёргает рукой, но Цзинъи держит крепко и притягивает ближе. Взгляд серьёзный и уверенный, от него исходит подавляющая аура, и он нависает над А-Лином грозной скалой, хотя сам лишь на пол головы выше. — Не иди туда. — Что? Что ты несёшь, перепил пунша, что ли? — Не иди туда с ней, А-Лин. — Тебе-то что? — не выдерживает Жулань. Он выдёргивает руку, Цзинъи снова пытается ухватить его, но твёрдая рука Юаня мешает. Тот разворачивает его за плечо. — Ты и правда с пуншем перебрал, пошли-ка умоемся, — произносит он и тащит сопротивляющегося друга в ванную. — Развлекайся, А-Лин, я о нём позабочусь. Сычжуй заталкивает друга в ванную на первом этаже, закрывает за собой дверь и толкает того к стене. Цзинъи толкает его в ответ, но Юань блокирует его руки и опять толкает к стене, на что тот рычит и пинает его в голень. Юань толкает его за шиворот к умывальнику, и тот всё же ополаскивает красное от злости лицо. — Какого хрена ты творишь? — Это какого хрена ты творишь? Позволишь ему перепихнуться с А-Цин? — А что в этом такого? Он ей нравится, да и она нормальная девчонка, почему бы и нет? — Потому что! — «Потому что» что…? Я не слышу причины, почему А-Лин не может получить удовольствие от сегодняшнего вечера во всех смыслах? — Сычжуй выжидающе смотрит, но Цзинъи молчит и это раздражает. — Ты даже признаться себе не можешь! Так какого хрена ты ему что-то запрещаешь? Ты как грёбаная собака на сене. Разберись уж сначала с собой и своими чувствами, а затем требуй что-то от него. — Сычжуй выходит из ванной, громко закрывая за собой дверь, а Цзинъи остался стоять в недоумении, пытаясь осмыслить сказанные другом слова. Сычжую нравилась атмосфера, нравилась музыка, нравилось приятное поглаживание плеча и нежные пальцы парнишки из параллельного класса. Ему нравился вечер в целом. Ребята веселились на полную, и пусть большинство из них он не знал, но Цзинь Лин выглядел счастливым, ведь он был в центре внимания, а это он любил. Однако, завидев одно знакомое лицо, слишком взрослое для здешней вечеринки, он немного напрягся. Мужчина подошел к Жуланю, пожал ему руку, даже по плечу похлопал, а затем он начал монолог, в ходе которого лицо А-Лина менялось с крышесносящей скоростью. Сычжуй видел, как радостные эмоции друга исчезают, вместо радости и счастья, он видит удивление, разочарование, обиду и дрожащую нижнюю губу. Мужчина протягивает что-то Жуланю, ободряюще хлопает по плечу, грустно улыбается и уходит. А-Лин стоит на месте, смотря на незаметный предмет в его руках, а затем медленным, размеренным шагом, поднимается на второй этаж, в первую комнату, ту, о которой говорила А-Цин. Сычжуй поднимается и идёт в сторону лестницы, однако замирает на месте, поворачивается и идёт за мужчиной. Холодный ноябрьский воздух бьеёт в лицо, мужчина разворачивается раньше, чем Сычжуй его догоняет. — Юный господин Лань, — мужчина приветливо кивает, — здравствуйте. — Вы меня знаете? — Я знаю всех, кто близко общается юным господином Цзинь. Меня зовут Сяо Синчэнь, я помощник господина Цзяна. — О, неужели ему так рано приказали ехать домой? Может быть, в день его рождения можно сделать исключение? — Нет-нет, дело вовсе не в этом. Видите ли, произошла неприятная ситуация. Господин Цзян приготовил юному господину Цзинь вечеринку в своём отеле, и большая часть присутствующих была предупреждена, их просили молчать об этом, так подразумевалось, что это будет сюрприз. Каждый из людей был приглашён ещё за две недели до события, сегодня они прибыли в назначенный срок, и мистер Цзян уже собирался послать за юным господином, как один из гостей рассказал, что вчера они все получили приглашения на ещё одну вечеринку в честь дня рождения господина Цзинь, и им вновь пришло уведомление с адресом. Ребята не могли понять, оставаться им в ресторане отеля или же направляться в это место. Как выяснилось, Ваш отец, организовал вечеринку здесь, и, как догадался господин Цзян, это была просьба юного господина. Не очень приятная ситуация выдалась, но господин не хотел портить вечеринку племяннику, поэтому лично привёз всех гостей сюда, приказав молчать об этом инциденте. Юный господин Цзинь совестный и добрый юноша, так что господин Цзян решил умолчать об этом и всё же… — И всё же Вы решили его ослушаться, приехать и рассказать А-Лину, какой он эгоист, раз не доверился дяде и просрал все его старания? — нахмурился Сычжуй. Мнимая доброта его всегда раздражала, как и то, что люди пытаются выдать подлые поступки за благие намерения. Однако, это был вовсе не тот случай. — Вы ошибаетесь. Если бы об этом инциденте я не сообщил господину Цзинь, тот подумал бы, что его дядя эгоистично отмахнулся от его просьбы и забыл о племяннике, и это разочаровало бы его больше, нежели непонимание его благих намерений. Цзян Ваньинь — хороший человек, и он согласен был быть плохим дядей в глазах племянника, лишь бы того не мучила совесть, поэтому и приказал всем молчать о его несостоявшемся подарке, но я обязан был рассказать, потому что он не заслуживает плохого мнения от дорогого ему человека. К тому же, он очень хотел вручить подарок своему племяннику, поэтому и отправил меня передать его, строго-настрого приказав молчать. У меня не было плохих намерений, и я вовсе не хотел ткнуть юного господина в его ошибку или упрекнуть в недоверии, я просто хочу, чтобы он знал, что и правда дорог господину Цзян. А теперь, когда я выполнил свои обязанности, я должен вернуться в отель и извиниться перед своим начальником за то, что ослушался его и рассказал всё юному господину. Приятного вечера, юный господин Лань. — И Вам того же, — недовольно буркнул Юань ему в спину, — впрочем, вряд ли он будет приятным. Возвращаясь в дом, Юань остановился на пороге, так как у него резко зазвонил телефон, и на экране высветилось имя отца. Он иногда думал, что у отца чуйка на то, когда нужно звонить, потому что сейчас это было очень вовремя. — Рад, что ты позвонил, ты не представляешь, что случилось. — А мне кажется, как раз-таки представляю. Ты тоже знаешь о двойной вечеринке? — Приезжал помощник Цзян Ваньиня. — А-Лин? — Тоже знает, но я с ним ещё не разговаривал. — Я уже подъезжаю, скоро буду у вас. — Жду. Сычжуй спрятал телефон в карман и вошёл в дом. Вечеринка была в самом разгаре, люди веселились, им казалось, что всё в порядке, ничего не случилось, но Юань понимал, что этот вечер пошёл по пизде. Не зря у него было плохое предчувствие. Конечно, Цзинь Лин сейчас наверняка расстроился, ведь он не любил разочаровывать дядю, единственную семью, которая у него была, но Сычжуй думал не о Жулане. Его так же мучила мысль о том, как там Ваньинь. Скорее всего, мужчина разочарован, ведь он старался, вкладывал силы и хотел порадовать племянника, хотел, чтобы эта дата стала запоминающейся, а получилось всё как-то дерьмово. Сычжуй думал о том, что он сейчас делает? Сяо Синчэнь сказал, что Цзян Чэн всё ещё в отеле, почему-то Сычжую казалось, что он наверняка пьет. Или курит. А может, и то, и другое. Ему безумно хотелось увидеть этого мужчину прямо сейчас, поговорить с ним, объяснить, что это всего лишь недоразумение, ведь все понимают, что А-Лину всегда всё нужно объяснять, доказывать и повторять, дабы тот был во всём уверен, ведь он, как и Цзян Ваньинь, любит надёжность, поэтому не понял, что его ждёт сюрприз и решил подстраховаться. В глубине души Сычжуй знал, что если и он всё это понимает, то Цзян Чэн тем более, однако, ему чертовски сильно хотелось быть рядом в этот момент. В любой из моментов. Всегда. — Где он? — Юань обернулся на пьяный возглас и увидел подвыпившего и нервного Цзинъи. — Где наша «юная госпожа»? Неужели он всё-таки решил превратиться в «юного господина»?! Вокруг раздался смех и одобрительные возгласы, ребята кричали что-то подбадривающее, вроде «давай Цзинь Лин», «становись мужчиной во всех смыслах», «не подведи», «будь нежен», «сделай ей хорошо» и тому подобное. Юань устало прикрыл глаза и сжал зубы. Это не то, что сейчас нужно слышать Жуланю, но и подбадривания Цзинъи далеко не искренни, ведь в голосе его яд, желчь и горечь, в глазах обида и ревность. Юань пытается дойти до него, но тот спрашивает, где именинник, кто-то из гостей, хихикая, показывает в сторону комнаты на втором этаже, и пьяный Цзинъи мчит туда. Неоновые огни от фонарей становятся тусклее, плохо видно, вокруг танцующие тела подростков и летающее конфетти. Юань идёт наугад, поднимается по лестнице, а Цзинъи дергает запертую дверь. Он дёргает раз, другой, почти вырывает ручку, Юань хватает его, но тот пинает дверь ногой, и та открывается. — Плевать я хотел, я не позволю им двоим, слышишь? — он отталкивает друга и быстро заходит в комнату, Сычжуй вбегает за ним, и затем они оба резко замирают в двух шагах от кровати. Цзинъи ожидал увидеть Жуланя на этой кровати совершенно в другом виде: раскрасневшимся от желания и похоти, стонущего, кусающего губы от истомы, смотрящего на ластящуюся к нему А-Цин. Но реальность была совершенно иной. Жулань и правда сидел на кровати, но дрожал он не от желания, а от рыданий, глаза и скулы покраснели не от желания, а от слёз, вместо стонов, слышались тихие всхлипы, и губы кусал в попытке сдержать не стоны, а всхлипы, а вместо А-Цин перед ним огромная плазма с лицом Цзян Чэна. Он не смотрит на друзей, не отрывается от экрана, обнимает себя трясущимися руками и нажимает «воспроизвести», когда чувствует горячие объятья Цзинъи. Тот в лице меняется, когда видит его таким сломленным. Он трезвеет быстро, теряет спесь и ярость, становится понимающим и взрослым. Обнимает ненавязчиво, но достаточно, дабы дать почувствовать поддержку. Сычжуй осторожно садится рядом и смотрит на экран. Тот загрузился и на экране всплывают буквы с поздравлениями. Затем появляется лицо Цзян Ваньиня. Тот неловко чешет щеку, недовольно смотрит в камеру, словно делать ему этого совсем не хочется, тянется к пачке сигарет, которая лежит в угле стола, но быстро одёргивает руки и сжимает их в замок. Неловко кашляет, прочищая горло, и грязно матерится себе под нос. Лиловая рубашка закатана до локтей, он сидит в чёрном кожаном кресле, судя по всему в офисе. В кадре виднеется ночной город, который отражается в панорамных окнах. Мужчина уставший, с синяками под глазами. Сычжуй смотрит на него и плывёт. Руки сильные, жилистые, с ярко выраженными венами. Он кусает губы, задыхается от этого вида, и в этот момент в комнату заходит Вэй Ин, а за ним — Лань Ванцзи. — А-Лин… — Вэй Усянь хочет поддержать, что-то сделать, но обращает внимание на экран, и в комнате образуется тишина. Лань Чжань закрывает дверь, и звукоизоляция не пропускает лишний шум в комнату. Цзян Чэн по ту сторону экрана начинает говорить. — Мне не нравится подобное дерьмо, но я думал, что так будет легче сказать тебе… больше? Да вообще хоть что-то сказать. Нихрена не легче. Я не умею говорить, и ты это прекрасно знаешь. У меня дерьмовый характер, и почему-то ты получил именно его, причём, взяв самые худшие черты. Лучше бы ты был похож на свою мать. Собственно говоря, поэтому я тебе это записываю. Ты знаешь, я мало говорил о прошлом, в том числе о Яньли, потому что это… больно. Каждый раз говорить о твоих бабушке с дедушкой, о Яньли и Цзысюане, или даже об этом чёртовом Вэй Усяне, чертовски тяжело, понимаешь? Но я понимаю, как сильно ты хочешь узнать о них больше. Прости, что не могу нормально рассказать тебе о них, — Цзян Чэн прячет лицо в ладони, трёт его, затем трёт уставшие глаза, сжимает пальцами переносицу, жмурится и опять смотрит на экран. — Но ты должен узнать, поэтому я покажу тебе то, что не показывал никому. Это мои самые ценные воспоминания, и я думаю, что этот подарок ты оценишь больше, чем всё то дерьмо, что просил все эти годы. И надеюсь, что это видео не испортит тебе праздничное настроение, потому что я этот ёбаный праздник готовил несколько сраных дней. Вместо того, чтобы спать и заниматься более важными делами, я напрягаю Сяо Синчэня в его медовый месяц, так что надеюсь, ты повеселишься от души и не разнесёшь мне «Пристань Лотоса», потому что мои повара поклялись вспороть себе живот, если тебе не понравится торт, да что там, весь отель на ушах стоит, я их никогда такими воодушевлёнными не видел. Спасибо, что доверился мне и дождался. Ты ведь, наверняка думал, что я забыл о твоей просьбе, да? Я всегда выполняю обещания, данные тебе, как выполнял обещания, которые давал твоей матери. В общем, с днём рождения, А-Лин... Лицо мужчины стало расслабленным и неожиданно мягким, он позволил себе лёгкую, уставшую улыбку. Нежность, с которой он произнёс ласковое имя племянника, хлыстом ударило по сердцу. Картинка сменилась, и на экране показалось счастливое лицо молодой девушки. Вэй Ин ахнул и рухнул в соседнее кресло. — Цзецзе…