Серо-лиловые

Буквы и цифры навязчиво расплываются перед глазами. Цзинь Лин снимает очки для чтения, устало трёт глаза, моргает, а затем, просверлив тетрадь взглядом, откидывает её нахрен. Всё, свою норму он за сегодня выучил, хватит, пора бы и развеяться, а то ещё точно превратится в дядю Чэна, и будет так же зарываться в работу с головой, света белого не видя. Впрочем, А-Лин не жаловался, он сам знал, что его это ждёт, просто Цзян Чэн слишком долго щадил племянника, но ответственность должна была прийти, рано или поздно. И вот, этот час настал. С Цзян Чэном у них был договор, и он упорно ему следовал. Ехать учиться в Штаты, где учился в своё время его отец — это, конечно, круто, и идея с бизнес-школой просто отличная, в конце концов, это знания, опыт, престиж, нужные знакомства и плюс галочка в личное дело. Цзинь Лин, будучи воспитанником Цзян Чэна, прекрасно всё это понимал, ведь идиотом он не был, и дядя постоянно вбивал ему в голову полезную информацию. И всё же, покидать родной город и родных людей он не собирался. Оставлять дядю одного не хотелось, тот ведь угробит себя на работе и с ума сойдёт от одиночества. Да и друзей оставлять не хотелось тоже. И сам Цзинь Лин понимал, настолько сильно он будет скучать. Он понимал, что это неизбежно, все они взрослеют, когда-то заведут семьи, но понимать умом и принимать — разные вещи. С Сычжуем им не мешало видится его взросление и поступление в вуз, он сам понимал, что даже если времени будет не много, они всё равно смогут куда-то выбираться и проводить время вместе, но вот с дядей… Цзинь Жулань совершенно не мог представить свою жизнь без дяди. Вообще. Он настолько привык к Цзян Чэну, что это казалось правильным — жить с ним в одной квартире, завтракать-обедать-ужинать с ним, ездить иногда с ним на работу, и иногда ехать с ним в школу. Присутствие дяди в его жизни было правильным и неотъемлемым, и одна только мысль о том, что ему придётся когда-то уехать отсюда, видеть дядю по выходным и праздникам, глухо отдавалась тупой болью в сердце. Остаться одному? Жулань панически этого боялся. Кто у него ещё остался? Кроме дяди никого и нет. Когда-то Жулань встретит девушку или парня, и тогда-то ему придётся съехать. Только вот, Цзинь Лин очень сильно любил эту квартиру и слишком привязался к ней. Он знает, что и дядя против не будет, возможно, ему наоборот было бы веселее, если бы с ним жила его семья, и возможно, когда-то он нянчил бы внуков так, как нянчил когда-то самого А-Лина. Жулань и сам не понял, почему так сильно потеплело в груди от этой мысли. Он улыбнулся, представив себя взрослого — несомненно выше дяди — и с ребёнком на руках, которого он передаёт в руки Цзян Чэна, тот позволяет себе редкую, но счастливую улыбку, и это всё напоминает ему счастливую семейную жизнь. Может, дядя вскоре прекратил бы так много посвящать времени работе, свалив большую часть на управляющего, как это делает большинство директоров, и ещё, А-Лин сам управлял бы «Ланьлин», и Ваньинь спокойно отдыхал бы, изредка помогая племяннику с советом, а всё остальное время проводил бы с ребёнком Цзинь Лина. Почему-то, это грело душу, и Жулань испытывал тонну невообразимого счастья. И дядя рядом, и счастлив, и никого не нужно оставлять, и их уютная квартира снова светлая, и пахнет там вкусно, и всё… Хорошо. И совсем не важен тот факт, что Жулань совершенно не представлял подле себя женщину. Вообще он усердно учился, стараясь не подводить дядю, дабы тот был им доволен, и Цзян Чэн правда был, он гордился Жуланем, не забывал его хвалить, чем, естественно, только поощрял парня на новые успехи, однако, не забывал он и напоминать мальчишке об отдыхе. Тот составлял себе план работы, делал её, а затем свободно отдыхал. Выходные так же были в его распоряжении, и он спокойно мог отдыхать, но Жулань некоторое время с утра посвятил учебе. А вообще, они с дядей договорились проводить выходные вместе, хотя бы вторую половину дня. Ему так же нравилось общаться с Мэн Яо, который казался доброжелательным, но Жулань видел в нём хитринку. Дядя говорил, что он «хитровыебанный», и на самом деле тот ещё «коварный гном, так что это милой улыбочке верить не стоит, он с этой улыбкой и прирезать может», видимо поэтому Мэн Яо и не вызывал полного доверия, но мужчина искренне хотел обучить Жуланя тому, что знал, и отплатить за добро семьи Цзинь его сыну. Это меньшее, что он мог сделать для госпожи Цзинь и Цзысюаня, а также для милой Яньли, которая часто готовила и для мужа, и для его верного помощника, словно они равные. В общем, пусть парнишка настороженно относился к мужчине, он чувствовал добро, исходящее от этого человека, так что, сколько зла в нём не сидело бы, пока это не касается его или дяди, Жулань спокоен. Мэн Яо обучал его не только всему, что касается агрокультуры, «Ланьлина» и тонкостей семейного бизнеса, он обучал его тому, чему его честный и прямолинейный дядя не научит: когда нужно юлить, когда схитрить, когда промолчать и сделать вид что поддался, чтобы потом сильнее ранить. Подобного ему точно не скажет Цзян Чэн, который всегда на стороне честности, правды и прямоты. Но Жулань и сам понимал, что иногда лучше схитрить, нежели идти напролом. Понимал, но не пользовался этим знанием, так как не умел, и научить было не кому, но на должности, которую он получит, разумеется, подобные умения пригодятся. Жулань ненавидел лицемерие, но искусство ловко водить за нос, ему необходимо, как минимум, для успешного процветания бизнеса. Сам Мэн Яо проделывал подобное, зная, что высоконравственен и правдолюбивый Цзян Чэн побрезгует подобными методами. Цзинь Жулань брезговать не собирался, любые средства хороши, лишь бы не разъебать в будущем то, над чем так усердно хлопотали его отец и дядя. Не сказать, что Жулань работал на износ до утомления, нет. Вкалывал — да, но и отдыхал он, и время было для себя, и дядя стал больше позволять, а мотивация у него сама по себе появилась, ведь слишком сильно хотелось доказать дяде, что он достойный преемник. Жуланю сначала было непривычно войти в другой темп учёбы, но он быстро в него влился, он от природы был смекалист, хорошо и быстро обучался и был мозговитым парнем, как и его отец. Несмотря на все недостатки высокомерного Цзинь Цзысюаня, тот был умным, и обладал стальной хваткой, за что часто получал похвалу от своей тёщи, и эту черту он передал сыну, главное, дабы тот умел видеть и развивать свои сильные стороны. А если не видел он, то видели Цзян Чэн с Мэн Яо, уж они найдут применения им. А пока что, парнишка взрослел, и учился брать на себя ответственность. Цзян Чэн иногда сам гонял его на прогулку, дабы племянник не так уж сильно забивался с учебниками, хоть и в тайне гордился им. Ваньиню не хотелось, дабы племянник вырос раньше положенного, но Жулань успевал и учиться, и уделять время себе, просто теперь всё это было по-другому, не исходя от собственных эгоистичных желаний, и от важности приоритетов. Жулань медленно и бесповоротно взрослел, а Цзян Чэну этого отчаянно не хотелось. Телефонная трель прервала его важное дело — прожигание тетради взглядом. — Заебал… — Жулань закатил глаза, увидев, кто звонит. «Идиот, » — гласила подпись в телефоне, и случайная фотка Цзинъи, когда тот набивает себе рот лапшой, выглядя совершенно глупо, вполне оправдывает эту подпись. Лань Цзинъи вёл себя странно ещё с тех пор, когда случилось то дебильное и не удачное празднование его дня рождения. За эти два злоебучих года Цзинъи успел изрядно заебать его своим непонятным поведением. Иногда, это был всё тот же распиздяй, шутник и просто красавчик всея школы — Лань Цзинъи. Но бывали дни, когда он становился совершенно другим. Перебывал в своих раздумьях, мрачнел, и его яркая улыбка исчезала с лица, глаза больше не блестели ярко, они резко темнели, и он становился совершенно непохожим на себя, наоборот, был каким-то совершенно чужим, не тем Цзинъи, к которому Цзинь Лин привык. Он был пугающим, казалось, что он злится или мысленно убивает кого-то. Глаза в такие моменты были наполнены чёрной злостью, словно в них смолу заливали, и от него веяло опасностью, и чем-то холодным, и чёрным. Жуланю казалось, что его холодной жидкой смолой обольют. Обычно, Цзинъи тёплый, горячий, жаркий. Но в такие мрачные моменты, Жулань не узнавал своего друга, и тот ничего не говорил, лишь срывался на нём, сверлил холодным взглядом, бросал что-то обидное и уходил. А затем снова превращался в себя, и извинялся. А ещё, бывали дни, когда Цзинъи становился совершенно другим. Яркая улыбка, которой он раньше цеплял девушек, превращалась в острую ухмылку. Глаза не сияли яркими бликами, а полыхали пламенем, в котором черти плясали. Лицо становилось острым, ухмылка по-дьявольски красивой, и в таким моменты, сам он преображался. Цзинь Жулань смотрел на него, и каждый раз видел что-то новое. Каждый раз, когда Цзинъи вёл себя так, Жулань смотрел на него словно впервые. Он подмечал, что у его друга сильные руки, предплечья подтянутые и крепкие, и шея у него мощнее, чем у утончённого Жуланя, а ещё скулы широкие и острые, волосы блестят, и чёлка эта смотрится весьма игриво. Жулань словно впервые увидел, что на самом деле, Лань Цзинъи шире его в плечах, на пол головы выше, крупнее, более подтянут и даже сильнее, как выяснилось на занятиях по кикбоксингу. Жулань этого раньше не замечал совершенно. Он просто никогда не смотрел на Цзинъи…в этом плане. А когда посмотрел, подметил все эти детали (потому что длинные сильные ноги, ярко очерченный пресс и подтянутое тело невозможно не подметить), он вдруг жутко испугался. Потому что смотреть на Цзинъи в таком плане, и с такой стороны было совершенно не правильно. И это испугало его слишком сильно. Жулань ненавидел себя за то, что рассматривал Цзинъи как парня, и начал задумываться, почему он вообще посмотрел на него в таком ключе. И вскоре до него дошло. Он не замечал раньше всех, с кем флиртует друг, потому что тот не пропускал ни одной юбки, флиртовал со всеми, а однажды вообще занялся развратом в школьной подсобке сразу с двумя девушками, и был застукан старостой параллельного класса. В общем, он был тем ещё блядлом и распутником, только вот, с тех пор, как Жулань посмотрел на друга, понял, что был слишком слеп. Потому что Цзинъи флиртовал не только с девушками. И тогда всё стало на свои места: тот разговор в кафе был не случайным, и касался он не только Сычжуя, но и самого Цзинъи. А ещё, теперь стало понятно, почему он посмотрел на него с другой стороны. Жулань видел его флирт и заигрывания с парнями, но не замечал, потому что не понимал, что это флирт, а не дружеские шуточки, не воспринимал, вернее, воспринимал не в том ключе. Подсознательно он всё же это понимал, но упорно отвергал, не желая принимать тот факт, что и Цзинъи — тоже бисексуал. Однако факт есть факт. И от осознания этого стало намного легче. Однажды, когда Цзинъи снова упал в свою черноту, думая о чём-то и сжимая стакан с колой в руке. Они вновь сидели в своём кафе после тренировки, и Жулань вдруг заметил, что майка очень хорошо очерчивает подтянутое тело. Серая, растянутая майка-алкоголичка не скрывает разгоряченное от тренировки тело. И какого хрена он снял худи? Жулань сидел с боку, и смотрел на подкаченные мышцы рук, на острые ключицы, на лесенку ребра, а потом… А потом Цзинъи опёрся руками о стол, майка чуть склонилась вниз, и сквозь разрез для рук Жулань увидел крепкую широкую грудь, такую твёрдую, с ярко-розовыми сосками. Стало настолько стыдно, что Жулань покраснел и отвёл взгляд. Однако разговор надо было начать. Нужно было развеять его черноту и сказать то, что он хочет сказать. Жулань ткнул его локтем в ребро, тем самым привлекая внимание друга. Он всего лишь хотел сказать, что знает о том, что друга влечёт к обеим полам, и что это никак не повлияет на его отношение к нему, они всегда будут друзьями… Небеса тому свидетели, он просто хотел поддержать друга, надеясь, что его угнетённое состояние немного развеется, и он никак не ожидал, что тот вдруг фыркнет, наорёт на него, оскорбит и свалит, бросив напоследок «ты ничего не понимаешь, избалованный эгоистичный придурок», что ещё больше запутало Жуланя. После этого Жулань не разговаривает с ним неделю. От тренировок пришлось откреститься на время, да и ему было проще следовать своему плану, потому он решил, что достаточно наград по кикбоксингу заработал, необходимое ему получил, и решил оставить занятия, а форму поддерживать совместными походами с Цзян Чэном в спортзал. К тому же, в зале, куда ходит дядя, много людей, с которыми ему нужно завести знакомство. Хотя, обычно дядя арендует верхний этаж и занимается в одиночку, без лишнего народа, встречаясь только на входе и выходе, или в кофейне, где приобретает воду и витамины. Так что, возможности объясниться у Цзинъи не было, а в школе увидеться не могли, так как выпускной класс поехал на какую-то там ахуенную экскурсию, которая Жуланю была категорически не интересной. Цзинъи не поехал тоже, если верить одноклассникам и их инстаграму. И вот, он уже неделю пытается дозвониться, но Жулань упорно игнорирует его звонки и сообщения. Нахуй надо. Он просто хотел поддержать друга, а его оскорбили, обозвали избалованным тупым подростком, который нихуя в жизни не смыслит. Ну и нахрен оно ему надо, скажите пожалуйста? Делаешь людям добро, а они тебя нахуй шлют непрямым текстом. — Сходи в задницу, мудила, — фыркнул Жулань и отбросил от себя телефон, — хотя, тебе ведь понравится, морда ты гейская. Фея подошла к хозяину, и, словно почувствовав его беспокойство, заскулила и опустила мордочку ему на колени. Жулань растянулся на стуле, примостил ноги на стол около тетрадей и начал мягко поглаживать собаку по голове, с удовольствием зарываясь руками в мягкую шерстку друга. Золотистый ретривер с удовольствием ластился к хозяину и грел ему бёдра своей теплой мордочкой, наслаждаясь ласками тёплых ладоней хозяина. — Нет, ну ты сама посмотри на это со стороны! Я к нему со всей душой, так сказать, я ведь ненавижу эти разговоры и сюси-пуси, а сам начал говорить, дабы поддержать, а этот мудила!.. Грх! Злости на него не хватает… — ворчал Жулань. Фея поскуливала на его слова, выражая понимание, поддержку и одобрение слов хозяина. — И знаешь что? Он всегда так! Сначала мы посрёмся, он меня оскорбит, мудила такой, а потом звонит мне как ни в чём не бывало! И общается так, будто всё нормально. Он даже не извиняется, его максимум — это забросить свои длиннющие лапищи мне на плечо и ляпнуть что-то типа: да ладно, юная госпожа, я ведь не всерьез. Мудила тупой, вот пусть идёт теперь нахрен и помучается немного! Фея согласно тявкнула, полностью подтверждая мысли хозяина. Тот довольно улыбнулся, схватил собаку за мордочку и чмокнул её между ушек, любуясь красотой своей обожаемой собаки. — Ты же моя девочка. Давай, неси гребень, чесать тебя буду, — собака тут же понеслась к своему лежаку, где был ящик с игрушками, гребнем, поводком и разными ошейниками. Она быстро принесла хозяину гребешок, оставила его на стройных коленях Жуланя и развалилась на полу возле ворсистого ковра. Цзинь Лин немного скатал ковёр, дабы шерсть на него не летела, развалился на пуфике для сидения и похлопал себя по коленям, дабы Фея примостилась на них. Было не очень удобно, так как собака была огромной, но оба получали удовольствие от процесса. Расчесывание Феи успокаивало, служило своего рода медитацией, потому то он чесал собаку каждый раз как нервничал. Телефон всё ещё разрывался трелью, но Жулань его игнорировал. — Знаешь, что во всей этой ситуации меня напрягает больше всего? Моя собственная реакция, — Фея заинтересованно подняла глаза-бусинки на хозяина, — когда я его рассматривал… Я ведь должен был смотреть на его отношение к парням, а не рассматривать его самого и его достоинства, так ведь? К тому же, хуже всего то, что… мне понравилось то, что я видел. В смысле, он красив, но красивых людей много, не всех же мне рассматривать? И нормально ли вообще считать парня привлекательным? Нормально ли, когда тебе нравится подобное, или это как-то по-гейски? Мне ведь, не должно нравиться подобное, так? А что… Что если дело в самом Цзинъи? Нет, нет, не так. Просто… Мне понравилось, и я засмущался, вот, что меня беспокоит. Но это ведь не делает меня… Ну… одним из «этих», так? Я ведь… Просто я раньше не смотрел на Цзинъи как на мужчину, в этом всё и дело… А зачем мне вообще смотреть на него, как на мужчину? Зачем мне вообще смотреть на мужчин?! Блять… — Фея предупредительно рыкнула, когда тот начал чесать её слишком сильно, пребывая в своих пугающих раздумьях. — Блять, это всё из-за этого грёбаного Цзинъи! Всё со мной нормально, просто я слишком много о нём думаю, в конце концов, каким бы гондоном он не был, я всё равно переживаю за него, ведь… Он мой друг. Да, именно так.

***

Сычжуй и А-Цин с довольным видом выходят из университета. Сегодня у них был назначен день пересдач, они весьма успешно справились со своей задачей, и теперь перебывали в отличном расположении духа. Всё же, за полтора года обучения, они сумели произвести хорошее впечатление на преподавателей и заработать хорошую репутацию. К обучению они походили серьезно, работу свою делали хорошо, жалоб никаких не было, Сычжуй еще и старостой был, пока не перевёлся на индивидуальный план, работая и стажируясь по профессии, тогда-то должность пришлось оставить. И всё же, ребят запомнили как хороших студентов, что не могло не радовать. Так они справились со своим делом, взяли задание на следующую неделю, взяли по стаканчику кофе в кофейне недалеко от универа, и потопали домой. — Нет, правда, ответ был хорош, только ты немного запнулась, перечисляя план составления в краткие сроки и в свободные сроки, но в целом ты отвечала нормально. Главное что без своего вечного «эм», «а-а-а-а», «э-э-э», — Сычжуй кривлялся, копируя нервную А-Цин, на что та рассмеялась и стукнула его кулаком в плечо. — Хэй, прекрати, я так не делаю! — Делаешь, — кивнул Юань, стряхивая невидимые пылинки со своего тёмно-синего пальто, — постоянно. Слушай, я вот у тебя спросить хотел… Знаю, ты не любишь говорить о нём, но… Почему ты не рассказывала никогда о Сюэ Яне? Типа, мы все знали, что у тебя есть брат, но ты о нём всегда молчала. Ладно универ, тут всем насрать, но в школе, когда все что-то рассказывали о родителях или братьях-сёстрах, ты отмахивалась. — Слушай, — А-Цин недовольно закатила глаза и засунула руку в карман кожанки, слишком тонкой для холодной осени, но вполне хорошо дополняемым тёплым гольфом, — тут нечего рассказывать. Мой брат — нещадно пизданутое существо, и о таких как он не рассказывают ни в одном приличном обществе, лишь стыдливо молчат. Но вместе с этим, я люблю его больше всех на свете, поэтому, расскажи я одну из наших историй, кто-то точно да скажет, что он ебанутый, и в целом будет прав, но, не смотря на правоту, я просто въебу любому человеку, который посмеет его оскорбить. Потому что, будь он хоть трижды пизданутый — он всё ещё мой брат, и эта пизданутость не раз нас выручала. Я просто помню, когда я была ещё мелочью желторотой, я была маленькой пиздючкой, а ему уже было 16-17, он не мог доучится нормально, не говоря уже о вышке, потому что родители погибли, а за мной нужен был присмотр. Тётка была той ещё сукой, издевалась надо мной постоянно, денег никогда не было, а А-Ян вкалывал на учёбе и на какой-то сомнительной ночной подработке, совмещать не получалось. У него жизнь к хуям пошла, он и воровал, и грабил всяких отморозков, не говорю, что это делает его лучше, однако, он делал это ради того, чтобы было за что мне шмот купить, бомбические коммунальные оплатить и просто чтобы мне было в чём ходить в школу. А затем, когда старая карга перегнула планку, он её припугнул, а может и чего сделал с ней, не знаю, но как только Сюэ Ян нашел нормальную подработку и возможность оформить опекунство на себя, он сделал это без промедления. Не прошло много времени, как старуха откинула копыта, я не знаю, случайность ли это, или А-Ян её грохнул, и знать в принципе не хочу, но дом, который нам завещали родители, по праву перешел нам. А-Ян вкалывал за гроши ради меня, и я точно помню, как хотела злоебучие бантики, потому что хотела хвостики милые, дабы мальчишки не дразнили меня. Я в душе не ебу, где он достал те крутые бантики, и наверняка дорогие, но, по сути, мне не бантики были нужны, а надрать задницу тем парням, что меня дразнили, и знаешь что? Он это сделал! А-Ян всегда меня защищал. А когда совсем стало туго, он прокрутил хитровыебанную аферу, мол, нашел палец в банке из-под газировки, и эти лохи выплатили ему компенсацию, купившись на галимый развод из зарубежного сериала. Я не спорю, мой брат не подарок, но он делал всё, дабы нас не вышвырнули из собственного дома, а я могла носить что-то кроме обносков. И каким бы бахнутым он не был, скажи это кто-то кроме меня, я сломаю ему челюсть. О таких семьях как моя — не говорят, тем более в школе подобной нашей. Сюэ Ян дохуя сделал, что бы я в ней училась, я не знаю под кого ему пришлось лечь, и сколько ему пришлось вкалывать дабы собрать денег мне на учебу, которые в принципе не пригодились, но знаешь… Ай, ничего ты не знаешь. А-Юань, ты хороший и добрый парень, но мальчику, который воспитывался в семье, подобной той что показывают в американских рекламах, никогда не понять нас с А-Яном. Мы были на дне, а потому я не хочу об этом говорить. Не потому что стыжусь, мне похуй на чужое мнение, и я горжусь своим братом. Просто, мнение человеческое сразу меняется. Характер у меня от брата, и когда кровь стреляет не туда, я могу быть ещё более пизданутой, чем он. И я не хочу, чтобы люди видели ту черноту, что внутри меня сидит. Пусть лучше видят то, что я позволяю, чем мою настоящую личину. Юань ещё некоторое время молчал. Он знал, что у подруги было тяжелое детство, но подробностей не слышал. Сюэ Ян мог быть и трижды отличным братом, но приятней он Юаню не стал, как минимум, потому, что спал с Цзян Чэном, а тому, кто раздвигал ягодицы перед возлюбленным Юаня, билет в «хорошие люди» не достанется никогда. Впрочем, их это не особо беспокоило, так как и А-Цин и Чэнмэю было глубоко похуй на мнение Юаня о любовнике Цзян Ваньиня. Он посмотрел краем глаза на напряженную А-Цин и усмехнулся. — Слушай, я одного понять не могу, — девушка сразу подняла на него белесо-зелёные глаза, — а где он взял палец для афёры с газировкой? — Не знаю, отрезал, наверное, у кого-то, — пожала плечами девушка, пряча руки в карманы кожанки, — я как-то не спрашивала, мне похуй, у кого он там конечности отрезает, главное, чтобы афера прошла удачно, а она прошла. Юань так же пожал плечами. В чём-то А-Цин права. И всё же, семейка у них нещадно пизданутая.

***

Жулань застегнул спортивный рюкзак и спустился на улицу. На парковке уже стоял дядин Aston Martin DBS 59, на который Жулань пускал слюни. Вообще, у дяди была ахуенная Ламба Revention, но Жулань подрастал, и в маленький багажник двойного спорткара не влезали многочисленные вещи, да и друзей племянника невозможно возить в двухместной машине, потому мужчина предусмотрительно приобрёл Астон Мартин, хотя не жаловал четырехместные машины. Сейчас ему можно вернуться к маленьким спорткарам, так как кроме Жуланя он никого в свою машину не пускает, но, Цзян Ваньинь обожает свой Астон. Спорткар декорирован карбоном с глянцевым покрытием и бронзовыми акцентами, регулярно проходил техническую проверку, на мойке бывал чаще, чем Жулань купал Фею. Ваньинь в своей красавице души не чаял, и это было очевидно. Парнишка забрался в машину, забросил две спортивные сумки на заднее сиденье и усмехнулся, услышав недовольный голос Яо. Телефон стоял на подставке, подключенный к динамику машины. Цзян Чэн кивнул головой, спросив готов ли племянник, и когда Жулань кивнул в ответ, тот тронулся с места и выехал с парковки. По пути в зал они ехали и слушали нытье Мэн Яо. Сначала Жулань смеялся, а затем закатывал глаза вместе с Ваньинем. — Я прошу тебя не как начальника, а как друга прошу, убери ты от меня этого психа, он мне спокойствия не даёт. — Я же тебе сказал: он наш охранник, увольнять я его не буду, но ты имеешь полное право отправить его на своё рабочее место, сделать выговор, понизить зарплату, да что угодно! — Да на него ничего не подействует! Он знает, что ты не позволишь его уволить, потому и пользуется вседозволенностью. Срать ему на деньги, он здесь только ради меня и вертится. Ваньинь, Цзян Чэн, А-Чэн, дорогой мой, по-хорошему прошу тебя, убери его, иначе я уволюсь нахрен и перейду работать к своему любовнику, и тогда не будет у тебя никакого свободного времени, загнёшься здесь с этими идиотами. — Ты угрожаешь мне, гном злобный? — хмыкнул Ваньинь. На другом конце телефона послышался злобный визгливый рык. — Ты… Нарываешься, господин Цзян, да? — Не уволишься ты, дорогой мой, ты Цзысюаню поклялся, что будешь рядом с его сыном, как был бы рядом с ним, так что, куда ты нахрен денешься? Или ты уже отказываешься от своих слов? Тц, ай-ай-ай, Мэн Яо… Никакой чести у тебя нет… — наигранное разочарование в голосе дяди заставило Цзинь Лина прыснуть в кулак. Мужчина так же усмехнулся племяннику и подмигнул ему. Заместитель директора низко и злобно зарычал, грозясь разорвать глотку любому, кто попадётся под руку. — Ладно, не рычи, поговорю я с твоим сталкером. Если не сбавит обороты — уволю. Идёт? — Отлично, я сейчас вас соединю. — В понедельник поговорю, дай человеку доработать, а? Не будь козлом. — Козлом? Он два года меня мучил, и я ещё козёл?! Знаешь, что, да я… О, не-е-ет… — проныл в трубку мужчина. На другом конце провода послышался какой-то шум. — А-Яо, дорогой, твоя задница слишком прелестна в этих брюках, так и тянет укусить… Ай! Ай, ты чего? Ногти, блять, ногти… — Ваньинь тяжело вздохнул и сбросил вызов. Жулань громко рассмеялся. — Как думаешь, Сюэ Ян жив? — Жив, конечно же, такие так просто не подохнут, — хмыкнул Ваньинь и дал племяннику жвачку, закинув и себе в рот две пластинки. — Но в его целостности я сомневаюсь. Я знал, что рано или поздно он доведёт Мэн Яо, и тот его если не грохнет, то покалечит уж точно. Довести Мэн Яо было не просто, ведь он всегда был доброжелателен, излучал спокойствие, старался не испускать злость на других и, дабы не копить всё в себе, занимался медитациями и хорошим сексом. Любовник у него огромный, два метра ростом, дохуя килограмм живого веса, и такой жёсткий мужик весьма странно смотрится с мелким и щуплым Яо. После особо бурных ночей тот приходит разомлевший, слегка растерянный, но довольный, румяный и… невольно хватается на поясницу. В общем, зла он не копил, однако Сюэ Ян кого угодно доведёт. Когда дядя впервые привёл его в этот спортзал, персональный тренер создал Жуланю график с упражнениями, занимались же они с дядей вдвоём. Тот, как и предсказывалось, снял целый зал на втором этаже для двоих. Панорамные окна открывали воистину волшебный вид, громкий зарубежный рок, по словам дяди «олдскульный для кого-то твоего возраста» придавал энергию и задавал ритм. Заниматься с дядей было весело, тот постоянно направлял и пинал, но всё же, была заметна его одобряющая ухмылка. А после, надев перчатки, они отошли в полупустую часть зала, встали на маты, и Цзинь Лин демонстрировал свой боевой навык, который дядя сводил на нет, раз за разом укладывая Жуланя на лопатки. Дядя вовсе не пинал его сильно, он вообще с ним не дрался, лишь оборонялся, но делал это столь умело, что Жулань раз за разом падал. Уже будучи в душевой, Жулань устало развалился на лавочке, вытирая мокрые волосы и отмечая свою усталость. Контрастный душ хорошо остудил разогретые мышцы. Ваньинь вышел в раздевалку из своей кабинки с полотенцем на бёдрах. Жулань проследил за ним взглядом и осмотрел широкую спину. Дядя и правда был в ахуенной форме, его мышцы крепкие и накаченные, рельефные и мощные. Жулань раньше опирался на эти плечи, прятался за этой широкой и сильной спиной, прижимался к этой мощной груди. Станет ли он когда-то таким же? И он не только о мышечной массе и о физической силе. Его интересовало, станет ли он таким же сильным морально, будет ли он таким же хорошим отцом, как его дядя? — Хочу быть похожим на тебя… — пробормотал он, смотря на широкую спину. Дядя, который в этот момент брызгал на себя дезодорантом, посмотрел на племянника сквозь отражение в зеркале и усмехнулся. — Не пропускай занятия в зале, не теряй форму, и подкачаешься даже раньше меня. А вообще, ты и так в хорошей форме, я ожидал худшего. — Вот уж спасибо, — фыркнул Жулань, покрывшись румянцем, отмечая что похвала дяди и правда приятная. Он встал с места и открыл соседний с дядей шкафчик. Взгляд снова метнулся на рельефный пресс, затем осмотрел свой. Да, разница колоссальная, но, говоря откровенно, он и правда был в хорошей форме. — Боже, ты точно его сын, — закатил глаза Ваньинь, — твой нарциссизм передался тебе от отца. Жулань снова покраснел и вернул взгляд на себя. Он и не заметил, когда стал шире в плечах, и выше, да и мышцы его стали более очерчены. Да, он был худощав, но от того и мышцы лучше выделялись, он был высок и подтянут, хотя талия и была у него слишком женственной и узкой. Впрочем, он посмотрел на дядю и кивнул: у него точно такая же узкая талия, и подкаченные упругие ягодицы. Значит всё в порядке, ведь если на дяде это выглядит круто, то и сам Жулань не плох, ведь так? — Нормально, — кивнул ему Ваньинь и подошёл к племяннику, который, похоже, сказал свои мысли вслух, и встал позади него, прощупав мышцы на руках. — У тебя хорошая атлетическая фигура. Я в твоём возрасте такой же был. — Правда? — с надеждой посмотрел на дядю парнишка. Ваньинь кивнул. Он всё ещё ниже дяди, ему бы ещё подрасти, в плечах шире стать да покачаться, но время ведь ещё есть. — Когда же ты успел так вырасти? — пробормотал Ваньинь. Только тогда Жулань обратил внимание на стеклянный взгляд дяди, который смотрит на отражение племянника в зеркале. Цзян Чэн помнил, как тот забирался ночами в его постель и просил спеть колыбельную, обнимал его во сне, держался за пояс или рубашку, когда боялся или смущался, а теперь же мальчишка вырос в прекрасного юношу. Ваньинь поймал себя на мысли, что свои года он считает вовсе не своими днями рождения, не своими. Свою зрелость он видит в Жулане. Пусть и племянник его был далеко не подарком, всё же, он вырос в прекрасного юношу, умного, ответственного, задорного и целеустремлённого, упрямого как он сам, заносчивого и высокомерного как отец, но доброго, отзывчивого и простодушного, как его прекрасная мать. Ваньнинь считал это полностью заслугой Яньли и Цзысюаня, но всё же, понимал, что он и сам приложил руку к воспитанию парнишки, и на какой-то миг, гордость согрела всё его тело. Ты вырос достойным юношей, А-Лин. Я рад, что смог воспитывать тебя. Пусть этот шанс выпал мне самым отвратительным способом, но я счастлив воспитывать тебя и счастлив быть твоим дядей, — когда-то он обязательно скажет ему эти слова. Но не сейчас. В то время, пока дядя с племянником проводили вместе выходной день, жизнь текла своим чередом. Сычжуй с Цзинъи были на занятиях по кикбоксингу. Вэй Ин проводил выходной день со своим мужем, прогуливаясь по парку поблизости дома. Мэн Яо закрылся в кабинете и зарылся в документы, пытаясь утихомирить злость. Сюэ Ян сидел перед миленькой секретаршей, которая обрабатывала ему свежие царапины на шее, руках и скуле, которые оставил Мэн Яо, и невольно возвращался мыслями к одному зеленоглазому мужчине, который под фасадом скромности и робости прятал внутри столько страсти и силы, что у Чэнмэя невольно тяжелело в паху и зудело в заднем проходе, хотя с последним не помешало бы обратиться к проктологу. А предмет фантазий Чэнмэя — тот самый зеленоглазый мужчина, вдыхал запах супа, искренне старясь довести до совершенства то блюдо, которое должно быть приготовлено максимально близко к оригинальному рецепту, ведь суп из рёбрышек и корней лотоса являлся коронным блюдом отеля «Пристань Лотоса», и испортить его никак было нельзя. Цзыньчжу, которая проверяла суп на запах и вкус, невольно сморгнула застилавшую пелену, сказав, что от оригинала далеко, но к тому, что готовили бывшие повара — муж и жена Цзяо — очень близко. Вэнь Нин кивнул, решив в понедельник преподнести блюдо начальнику.

***

Сычжуй потягивает мятный чай и держится за голову, стараясь не треснуть другу по голове. Цзинъи жаловался на А-Лина, жаловался на себя, вернее, за то, что сорвался на Жуланя, хотя сам не понимал причин своей злости. Сам же Сычжуй всё понимал и как-то пытался незаметно подтолкнуть друга к осознаю своих чувству к Цзинь Лину, но Цзинъи упрямо не понимал намёков, ему нужно говорить всё прямо и в лоб и ещё проверять, дошло ли до него. Сычжуй всё рассказывать ему не собирался, Цзинъи сам должен прийти к пониманию своих чувств, осознать и прочувствовать их в полной мере, без помощи Юаня. Главное, чтобы до того времени, как до него дойдёт очевидное, он не разосрал всё к чертям собачьим и не испортил отношения с А-Лином максимально. Раньше Сычжуй был для них каким-то смягчающим тормозом, сейчас его не было, и им приходилось остужать свой импульсивный характер самостоятельно. Чувства, которые переполняли парней, были им совершенно не понятны, поэтому они и злились, ведь были не в силах понять того, что они ощущают, и когда какие-либо эмоции переполняли Цзинъи или Жуланя, они просто не могли дать им названия и понять причину их появления, именно это злило их, заставляя срываться друг на друга. Подсознательно, Цзинъи понимал, что злится на Жуланя именно потому, что большинство его эмоций связаны с ним, но почему он так реагирует на друга — понять не в силах. Вернее, очень глубоко в душе была тоненькая нить понимания, но Цзинъи её упорно игнорировал и отказывался принимать тот факт, что существует даже мизерная возможность того, что он влюбился в Цзинь Лина. Сычжуй был готов за голову браться и пиздить обоих придурков, потому что нервов его не хватает на них. Такими темпами, до них дойдёт лет через пять, ещё года три они буду добиваться друг друга, параллельно минуя все эти «я не гей», «ты мне вообще никогда не понравишься», «Цзинъи, ты же конченный и не надейся» и так далее от А-Лина, и может лет через десять, они начнут встречаться. — Ебануться с вами можно… — прошептал себе под нос Сычжуй, прикрыв глаза ладонью. У него ситуация была намного сложнее, ведь его объект мечтаний — Цзян Чэн, и этим всё сказано, все вытекающие и объяснять не нужно, а этим придуркам нужно лишь признать, что они друг другу нравятся, потратить немного времени на осознание: Жуланю — что всё же не гетеро, Цзинъи — что всё это время был влюблён в того самого «капризного и высокомерного» А-Лина, а затем уже спокойно вступить в отношения — весьма неспокойные — и наслаждаться тем, что могут быть вместе. Это у Сычжуя пиздецки долгий путь, и он чувствует себя ебучей Марией Медичи, строя ахуительные планы и продумывая стратегии по завоеванию крепости под именем Цзян Ваньинь, с целью получить ключ от этой ебучей крепости и сердца мужчины. Это ему тут нужно беситься, а не придурку Цзинъи, который упрямо отрицает то, что блядски заметно по его ебанутому взгляду, которым он одаривает Цзинь Лина. Сычжуй знает это наверняка, такой взгляд он видит в зеркале, когда думает о Цзян Чэне. Невольно, Юаню становиться интересно, когда он смотрит на Цзян Чэна, со стороны он выглядит так же, как и Цзинъи? Его взгляд такой же озабоченно-шальной и влюблённо-жадный, или же он умело маскирует эмоции под стать отцу? Почему-то, ему кажется, что маскировать эмоции как Лань Ванцзи он не умеет совершенно, и если и похож на отца, то точно на второго, потому что у него всё написано на лице. — Представляешь, и он ещё обижается! Ну да, я признаю, я не должен был на него срываться, но я же уже сказал, что сожалею, чего он ещё обижается? Вот ведь гордец, таких ещё поискать нужно! — Ты слишком часто на него срываешься, его это уже подзаебало, не думал об этом? — Ну, я стараюсь контролировать свои эмоции, но не всегда получается, просто… Я не знаю, откуда берется это раздражение и дикая злость. Даже на занятиях не получается всё это выплеснуть, оно накатывает внезапно. И почему-то, это дерьмо накатывает именно рядом с Жуланем, словно… — Словно это из-за него? — продолжил Сычжуй, когда Цзинъи резко замолчал, словно обдумывая как сказать это по-другому. — Ну да, в целом… да… — растерянно произнёс Цзинъи. — Нет, я понимаю, что злюсь не «на» него, а словно «из-за него», понимаешь? И я не понимаю почему, он ведь ничего не сделал. А он не может просто заткнуться, хотя прекрасно видит, в каком я состоянии, и вместо того, чтобы уйти, оставить меня одного и дать мне успокоиться, он наоборот лезет на рожон! — Может, это потому, что он беспокоится, когда видит тебя в таком состоянии, ты не думал об этом? — Как же, беспокоится! — фыркнул он. Сычжуй осуждающе посмотрел на него, приподняв бровь, и Цзинъи закатил глаза. Он мог хоть сто раз утверждать, что Цзинь Лин эгоистичный и равнодушный, но кому как не Цзинъи с Сычжуем было знать, насколько сильно А-Лин переживал за близких ему людей, и они двое входили в этот круг. То, что Цзинь Лин беспокоится — было понятно, просто Цзинъи настойчиво отвергал эту мысль, пугаясь того, насколько она тёплая и приятная. Его пугало то, насколько сильно ему нравится тот факт, что Жулань о нём переживает. — Отрицай сколько хочешь, но он переживает за тебя, и тебе это нравится. И не думай спорить, — перебил Сычжуй, увидев, как друг хочет возмутиться, — себе можешь лгать, но я тебя знаю слишком хорошо, так что меня обмануть ты не сможешь. Цзинъи молча опустил глаза, принимая поражение, потому что Сычжуй был чертовски прав, впрочем, как и всегда. Он и правда пытался лгать самому себе, но Сычжуй читал его как свои пять пальцев, он вообще был очень проницателен, потому было вполне легко догадаться, что Сычжуй уже наверняка знает в чём дело. — Ты ведь знаешь, какого хрена со мной твориться, правда? — Сычжуй на это лишь кивнул, и сделал глоток успокаивающего чая. Цзинъи сделал глоток колы с жестяной банки и недовольно покачал головой. — И ты, конечно же, нихрена мне не расскажешь? — Нет, — Сычжуй отрицательно помотал головой, снисходительно смотря на друга, — ты должен сам прийти к этому. Люди не будут направлять тебя всю жизнь, тебе нужно научиться прислушиваться к собственным чувствам и не отрицать их, даже если это то, что ты не хочешь принять. — Нихрена не понимаю, о чём ты и к чему, — злобно процедил Цзинъи, но Сычжуй прекрасно знал, что эта злость — лишь защитная реакция, способ закрыться, дабы Юань не смог разглядеть внутри него то, что сам Цзинъи упорно старался не замечать и игнорировал. Но это было совершенно зря, ведь чувства к Цзинь Лину не заметил бы только слепой. — Ладно, давай поговорим на нейтральную тему, с Жуланем разберёмся потом, и помирим вас позже. Что ты решил с поступлением? — Да то же, что и планировал. Графическим дизайнером хотел быть — им и буду. Меня кроме информатики и рисования ничего больше не интересует, а я парень креативный, с кучей идей в голове, интересные задумки всегда найдутся, лишь бы энтузиазм и вдохновение не пропали, — Цзинъи откинулся в кресле, подложив руки под голову и опустив ноги на журнальный столик, — тем более, опыт работы есть, я ведь занимался оформлением разных интернет-сайтов, дизайном школьной газеты, обложками и так далее, да и на интернет-сайтах я достаточно поработал, разработка шрифтов, дизайн рекламы, в общем, опыт в этой сфере есть, при чём весьма интересный, и мне это нравится. Было бы круто, будь это удалёнка, но, в любом случае, я не против потом устроиться в какое-то издательство или рекламное агентство, или работать с каким-то брендом… В общем, идей дохрена, но пока что нужно поступить и начать обучение для начала. — Ну, и славно, что ты определился. Жаль, что будем на разных факультетах и в разных корпусах, но дизайн тебе пойдёт. Важно, чтобы профессия тебе нравилась, и работа приносила удовольствие. — А ты-то как? Тебе нравится работать в «Пристани»? Говорят, там жестко и сложно. — Не знаю, меня устраивает, — пожал плечами Юань, — и правда сложно, много нужно запоминать и уметь, но мы изучали основы в универе, к тому же, А-Лин скинул мне их программу, а ещё отец объяснил всё, что мне необходимо знать, так что у меня была фора, иначе я бы ещё два месяца стажировался, как и все. Не люблю только бухгалтерский учёт вести, это по-настоящему бесит, но на более сложные задания меня пока не поставят, нужно начинать с самых низов, а уметь что-то делать — недостаточно, нужно эти умения постоянно практиковать. Пока я буду мальчиком на побегушках у управляющего и тех, кому будет нужна моя помощь, но это хорошо, я многому научусь и на практике, а не только в теории. — Ну, я рад что тебе нравится. Главное, что ты не ошибся с выбором. Я вот раньше думал насчёт компьютерной лингвистики, но это не то, не было куда применить моё творчество и креатив, но А-Лин подкинул мне отличную идейку тогда, вместе с той интернет-подработкой, так что, это благодаря ему я так быстро определился. Я вот что думаю: он потянет? Управление бизнесом не простая хрень, как думаешь, юная госпожа справится? Всё же, нужно вкалывать, изучать и параллельно набираться опыта в «Ланьлине», — Сычжуй хмыкнул, смотря на побледневшее лицо Цзинъи. Хоть тот и старался говорить расслабленно, с насмешкой, словно слова его — сарказм, но выражение его лица полностью выдавало его: он переживал за А-Лина, даже слишком сильно. Цзинъи тяжело сглотнул вязкую слюну, с опустил глаза в пол. Сычжуй потёр под нижней губой указательным пальцем и насмешливо оглядел друга с ног до головы: Цзинъи — безнадёжно влюблённый придурок. Услышав робкий стук в дверь, он поднялся с кресла и открыл дверь. — Вот, сам у него и спроси. — Чего? — Цзинъи резко поднялся с места, повернулся к двери в комнату друга и застыл на месте. Жулань стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него сурово и немного обиженно, нахмурив брови и едва ли не надув щёки. Цзинъи внутренне улыбался: очаровательный парень. — Пойду на кухню, заварю вам кофе, а вы тут пока поговорите. Сычжуй закрыл за собой дверь в комнату и прислонился к стене. Подслушивать не хорошо, но хорошим парнем Юань себя никогда не считал. Жулань тем временем прошел мимо Цзинъи и отвернулся в сторону окна. — Спрашивай. — А? — не понял Цзинъи. Жулань закатил глаза, развернулся к нему и недовольно посмотрел в глаза, смотря так, словно Цзинъи снова ранил его. — Спроси у меня то, что только что спросил у Сычжуя, — твёрдо произнёс он, — или ты можешь говорить обо мне только за моей спиной? В глаза мне слабо сказать о том, что думаешь? — Я просто спросил, потянешь ли ты, ты ведь… ну… ты? — не зная, как объяснить, Цзинъи посчитал, что Жулань поймёт, о чём он, не представляя, что сделал ситуацию только хуже. Сычжуй по ту сторону стены лишь тяжело простонал и хлопнул себя по лбу. Дурак. — Что «я»? Избалованный эгоистичный придурок, так ты тогда сказал? Думаешь, что такой избалованный дядин мальчик не справится с возложенной на него ответственностью?! Думаешь, я всего лишь капризный и разбалованный ребёнок, который заботится лишь о себе и о развлечениях, думаешь, я из таких, да?! — Жулань ухватил друга за ворот белой футболки и притянул к себе, заставив того слегка наклониться, дабы быть на одном уровне. Цзинъи смотрел прямо в разгневанные глаза, и не верил, что перед ним всё тот же А-Лин — милый, добрый, смущающийся по любой ерунде, импульсивный, избалованный, высокомерный и заносчивый, но отзывчивый и чистосердечный. Сейчас перед ним кто-то другой, кто-то зрелый, уверенный, и этот человек намного смелее него, а ещё… Он так близко, что Цзинъи вздрагивает, смущаясь от близости его острого и красивого лица. Он оторопело моргает, краснеет и пытается отшатнуться, но хватка А-Лина неожиданно сильная, он снова притягивает его ближе, и когда Цзинъи накрывает запястье руки Жуланя, той самой, что сдерживает его смятую футболку в сильном кулаке, он чувствует бешено бьющийся пульс. — Отвечай! Ты настолько сильно в меня не веришь? — рычит Жулань. Голос его дрогнул, словно мнение Цзинъи и правда было важно, но парень его разочаровал, ранил, обидел своим неверием в его силы. Цзинъи не хотел слышать голос Жуланя таким дрожащим и разбитым, этот голос ему не идёт, совсем не правильно, не так… — Ты настолько низкого мнения обо мне? Как и раньше, считаешь, что я всего лишь наглый и шумный мальчишка, который без дяди на что не способен? Так ты считаешь, раз уж сидишь тут и насмехаешься над моими планами и обязанностями, над моей неспособностью исполнить долг, возложенный на меня родителями? Чего же ты молчишь?! — Жулань дёрнул его сильнее, раздался звук рвущейся ткани. Глаза Жуланя застилала пелена, но он стойко держался. Дрожал весь, как свеча на ветру, яркая и упрямая. Голос дрожал, нижняя губа тоже, потому А-Лину пришлось её закусить, вызвав у Цзинъи какой-то взрыв в голове. Вид такого разбитого Жуланя заставил его прийти в себя. Он сжал запястье друга и выпрямился. — Даже не считаешь нужным отвечать мне, да? Естественно, зачем тебе разговаривать с кем-то столь жалким… — Я никогда не считал тебя жалким, — твёрдым голосом перебил его Цзинъи, снова став выше, больше, ровнее, и голос его вернулся в норму, и милый А-Лин снова стал собой, только…слишком раненым и открытым, как в ночь своего шестнадцатилетия, — и никогда не думал всё то, что ты только что наговорил. Я спросил, справишься ли ты, отнюдь не из-за того, что не верю в твои силы, как раз наоборот. Я считаю, что ты, со своим ослиным упрямством и высоким уровнем ответственности, как никто другой, справишься со своей задачей, я в этом уверен, потому что верю в тебя больше, чем в пришельцев и теорию заговора, а это много значит, — Жулань хмыкнул, — и я уверен в том, что ты станешь достойным директором «Ланьлин», и в универе ты справишься, и твой дядя будет тобой гордиться. А вопрос свой я задал, потому что знаю, что, несмотря на то, что ты жалуешься на дядю, который работает, не жалея сил, ты и сам такой же. — Жулань шумно вдохнул воздух, сглотнув стоящий в горле ком, он поднял блестящие глаза на Цзинъи. — Я знаю, что ты будешь добиваться своего, совершенно не щадя при этом себя. Безрассудно будешь добиваться невозможного, не заботясь о собственном здоровье, отдыхе и о себе. Я спросил справишься ли ты, имея ввиду, будешь ли ты в порядке. Я… — Цзинъи запнулся, и, словно заставляя себя, нехотя произнёс… — Я просто волнуюсь за тебя. — Ч-что? — Жулань отпустил комок ткани и покрылся румянцем, смотря блестящими глазами в глаза Цзинъи. Тот закатил глаза, понимая, что его разводят на те слова, которые он не хотел говорить. Однако, вспоминая вид дрожащего и разочарованного Жуланя, его передёргивало. Он больше никогда не хотел видеть Жуланя таким, и готов был признаться ему в чём угодно, лишь бы тот больше никогда в жизни не смотрел на него таким разочарованным взглядом. Из-за этого взгляда, Цзинъи ощущал себя мразью, потому что, он считал мразями всех людей, которые разочаровывали Жуланя. Он усмехнулся, понимая, что А-Лин может из него верёвки вить своими взглядами. Пусть тот и отпустил его футболку, Цзинъи всё ещё сжимал его запястье, и внезапно, почувствовал желание, которое его испугало — хотелось поцеловать это бледное запястье, с переплётами синих вен. Вместо этого, он лишь погладил большим пальцем местечко, где отчётливо чувствовался пульс, улыбнулся и потрепал Жуланя по голове, приводя волосы в хаос. — Я сказал, что волнуюсь за тебя, — усмехнулся он, поняв, что как только он сказал Жуланю правду, его наконец-то отпустило, — я пиздецки волнуюсь за тебя, А-Лин, но я знаю, что ты совсем справишься, так что просто прошу, чтобы ты не переусердствовал и оставлял время для себя и для нас. Учёба, работа, бабки — всё это отлично, но… Будь собой, и… Будь с нами, мы ведь всё ещё твои друзья. И не превращайся в своего дядю, который света белого не видит из-за работы, лучше будь всегда высокомерной госпожой. Жулань так и застыл. Сначала он было дёрнулся в непонятном порыве обнять друга, но затем смутился и отступил на шаг назад, стыдливо отвернувшись. Румянец на его щеках был настолько очарователен, что Цзинъи уже даже не стыдился желанию поцеловать друга в обе щёки. Это ведь, ничего не значит, это всё равно, что поцеловать в щеку ребёнка. Только вот, А-Лину вот-вот восемнадцать стукнет, и желания он вызывал иногда… Совсем не детские. Но на это Цзинъи закрыл глаза. Он протянул Жуланю мизинец, но тот фыркнул, что он не ребёнок, вызвав очередную беззлобную насмешку. Хлопнув с другом ладонями, Цзинъи почувствовал, что всё снова как прежде, и оковы, душившие его неделю, медленно пали. Жулань снова рядом, и он снова может дышать. Сычжуй оттолкнулся от стены, и с лёгкой усмешкой отправился на кухню варить кофе. Ему сейчас слишком сильно захотелось уткнуться в крепкую грудь Цзян Ваньиня, и скрестить руки на узкой талии, чувствуя его большие и тёплые ладони на своих бёдрах.

***

Синчэнь проверяет бумаги с улыбкой на губах, принимает поздравления, приветствия и пожелания так же с мягкой улыбкой, встречает Ваньиня с той же улыбкой, и первые четыре часа рабочего дня он тоже проводит улыбаясь. Когда стрелка часов близится к одиннадцати, Цзян Чэн не выдерживает. — К нам должен вот-вот прийти Лань Сычжуй, и боюсь, что твоя странная лыба его напугает. Подумает, что ты маньяк, так что прекращай это. — Не могу, — Синчэнь расплывается в более широкой улыбке и грациозно подлетает к Ваньиню, который тут же отшатывается, не ожидавший, что лицо помощника окажется так близко, — Ваньинь, твой адвокат — чудо. Я просто не верю, что за выходные он собрал все необходимые бумаги и сделал большую часть работы. Он сказал, что… — Что в следующий понедельник девочку уже можно будет забрать, предварительно подписав бумаги в пятницу, да-да, я помню, ты уже говорил, четыре раза… Вернее, пять уже. Избавь меня от шестого, прошу. — Ты не понимаешь! Мы с Сун Ланем так рады, так рады… Эта девочка… Нужно придумать ей имя, и мы пройдёмся по магазинам, выберем ей самые красивые наряды. О, сейчас уже холодная осень, наверное, с платьем нужно повременить и купить что-то тёплое, что ты обычно покупал А-Лину? Свитера, комбинезоны и… И я так нервничаю, Ваньинь! Работники вчера поклеили те обои, что мы купили, и комнату так хорошо утеплили! И натяжной потолок так быстро установили, а ещё они установили всю ту мебель что мы заказали! Ребёнок это всегда такая… Такая… — Суматоха? Ответственность? Огромная куча дел? — скептически приподнял бровь Ваньинь, просматривая документ, который ему передал Мэн Яо. — Радость. Я хотел сказать радость, но знаешь, насчёт суматохи я согласен. Но вся эта суматоха какая-то… приятная, как перед новым годом. То есть этим приятно заниматься. Меня сразу отпустило, когда я тогда прошелся с тобой по рядам с детской мебелью, мне нравилось выбирать обои и всякую дребедень, это приятно. — Ну, не считая того, что нас дважды назвали родителями-геями, но целом был неплохой шоппниг, моя гейская подруга, когда отправимся в салон на маникюр? — язвительно произнёс Ваньинь, не отрываясь от бумаг. — Очень смешно. А вообще, нечего язвить, мы ведь и правда геи и родители, пусть и не вместе. Но признай, мы хорошо смотримся, — улыбнулся Синчэнь, поддразнивая друга. Ваньинь всё же оторвал взгляд от бумаг и скептически посмотрел на друга. — Нет, — спустя несколько секунд молчания ответил он, — нихрена. Ты хороший, добрый и чистосердечный, тебя легко обидеть, но ты легко прощаешь, а такой эгоистичный мудак, как я, пользовался бы этим. Я бы спокойно мог задеть тебя, зная, что ты простишь. А вообще, мне с кем-то вроде тебя было бы слишком скучно, а вот ты бы с моим характером не соскучился. — Ты утрируешь, ты вовсе не эгоистичный. — В любом случае, ты из тех людей, которым нужно показывать любовь, тебе мало знания, тебя нужно прям… любить, понимаешь? А я не уверен, что смогу дарить любовь кому-то, кроме А-Лина. Синчэнь внимательно посмотрел на друга, а затем сел в кресло напротив и устало вздохнул, смотря на Ваньиня. Тот никогда не состоял с кем-либо в отношениях и никогда никого не любил. У него был постоянный любовник, тот самый Хуайсан, который любил Цзян Чэна и готов был принять его любым, с его чёрствостью, невозможностью показывать и выражать любовь, он прекрасно понимал, что для Ваньиня всегда на первом месте будет племянник, и не ждал от того любви или признаний в них, и Синчэнь искренне верил, что Цзян Чэн, если не позволит себе влюбиться, то хотя бы позволит Хуайсану быть рядом, но не получилось. Как только Хуайсан признался ему в любви, Ваньинь, который считал всё что было между ними просто длительным постоянным сексом, сразу же прервал любые связи между ними, отказавшись даже от интимной связи. Он просто решил прекратить общение с Хуайсаном, так как Цзян Чэн хотел просто секса без обязательств, но он чувствовал какую-то ответственность и не мог так, зная, что его любят, что от него чего-то ждут и на что-то рассчитывают. Как только он слышит признания в любовь или симпатии, тут же избавляется от этого человека, вычеркивает его из своей жизни. Синчэню было искренне жаль Хуайсана, пусть он и видел в нём много фальши, видел, что тот лишь притворяется милым ягнёнком, на деле являясь волком в овечьей шкуре, но с Цзян Ваньинем он был хорошим человеком и искренне хотел сделать его счастливым. А затем он узнал, что Не Хуайсан уехал в Париж, став там одним из самых востребованных специалистов в сфере дизайна, наотрез отказавшись оставаться в Пекине. Синчэнь знал, что это из-за Цзян Ваньиня, и ему было искренне жаль, что у друга ничего не сложилось. — Послушай, ты же понимаешь, что не можешь всю жизнь быть один? Когда-то А-Лин вырастет и станет жить своей жизнью, он переедет, возглавит «Ланьлин», и ты будешь один. Работа не будет отнимать все твои силы, потому что Цзинь Лин не даст тебе перетруждаться, а «Пристань Лотоса» не требует твоего постоянного вмешательства и присутствия пока здесь мы с Сун Ланем, у тебя будет свободное время для себя, и чем ты займёшься? Ты мог бы найти себе кого-то и проводить свободное время с любимым человеком, но вместо этого ты почти переедешь сюда, в любимую «Пристань», ночуя здесь, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру, мы это уже проходили, когда А-Лин был в языковой школе. Ты действительно хочешь провести всю оставшуюся жизнь вот так? — Слушай, какого хрена ты от меня хочешь? Ты прекрасно видишь, что я сегодня не в духе, и начинаешь меня жизни учить? — Ты всегда не в духе, а я просто желаю тебе счастья, потому и советую найти кого-то. — Мне никто не нужен, я же говорю! Я не хочу прожить жизнь с нелюбимым человеком лишь из-за того, что мне одному будет скучно или одиноко. — Да почему ты считаешь, что не можешь кого-то любить? — недоумевал Синчэнь. — Да потому что я не умею любить! — взбесился Ваньинь, резко встав со своего кресла и отбросив документ. — За всю свою жизнь я любил лишь свою семью, и А-Лин с Вэй Ином — всё, что от неё осталось, и повторения я не хочу, и другой семьи не нужно. А то, о чём ты говоришь, романтика, любовь к другому человеку и прочая хрень — не для меня, и отсутствие каких-либо чувств за тридцать с лишним лет наглядно это доказало. — Может, ты не любил никого, потому что у тебя не было на это времени? — спустя длительно молчание и сверления друг друга взглядами ответил Синчэнь. — Ты ведь сначала учился и думал лишь о будущем, а затем не успел. Родители погибли, и ты занялся «Пристанью», тут уж точно не до любви. Затем умерли Яньли с Цзысюанем, на тебя свалился А-Лин, и «Ланьлин» легла на плечи, у тебя на сон не было времени, не говоря уже о личной жизни. А затем исчез Вэй Ин, а Жулань пошёл в школу, и следовало уделять ему больше времени, учитывая его трудный на тот момент характер. Ты не любил не потому, что не умеешь, а потому что не позволял себе, потому что не было времени на это, всегда было что-то или кто-то важнее. Но сейчас всё иначе, Ваньинь. Жулань растёт, в «Пристани» всё прекрасно, Мэн Яо в «Ланьлине» делает свою работу хорошо, он специально даёт тебе больше свободного времени, не позволяет работать слишком много, но ты находишь какую-то очередную мозгоёбку, как этот ремонт и расширение отеля, вместо того, чтобы впервые в жизни влюбиться. — Хватит, — Ваньинь откинулся в кресле и устало прикрыл глаза, — я сам решу, когда мне строить личную жизнь. Спасибо за беспокойство, а теперь плесни мне успокоительного. — Сейчас одиннадцать дня, — хмыкнул Синчэнь подходя к бару, — не слишком рано? — Слишком поздно. Эй, что ты там капаешь? Ты реально даёшь мне успокоительное? — приподнял бровь Ваньинь. Синчэнь поставил перед ним стакан с водой, в которую добавил успокоительное. Подобные разговоры Ваньинь не любил. Проще говоря, он ненавидел, когда кто-то роется в его душе, поэтому отвечал агрессией, и всегда злился, а потом ещё долго был на взводе, и эмоции его так просто не отпускали. Ваньинь поморщился от горько-терпкого вкуса, который неприятно покалывает на языке и оседает оскоминой на зубах. — Слушай, Ваньинь, трахнись с кем-то уже, а? — посоветовал Синчэнь. — На тебя же без слёз не взглянешь, недотрах налицо. — Нормально всё у меня с сексом, и с внешним видом тоже, просто чуть более нервный, чем обычно. — Да ну? — скептически спросил Синчэнь, возвращая себе пустой стакан. — И когда же у тебя последний раз был секс? — Какая тебе разница? — Синчэнь молча продолжал сверлить его взглядом. — Вчера ночью. — Нет, друг мой, я не про дрочку тебя спрашивал, а про то, когда ты в последний раз кого-то трахал? — молчание и раздраженное цыканье языком дали Синчэню ответ. — Я так и думал. Того ты такой взвинченный. Переспи уже с кем-то, кто знает, может, ещё в порыве на меня набросишься? — усмехнулся Синчэнь, уклоняясь от летящей ему в лицо папки. — Вот, об этом я и говорю. — Нахуй сходи. — Так я и пойду, Сун Лань хоть после больницы, но у него всегда найдётся для меня силы и время, а вот кто на твой хуй сходит… — Мразь… — прорычал Ваньинь подрываясь с места, но в дверь постучали, и он вернулся в кресло. — Войди. В кабинет вошёл Лань Сычжуй. Парнишка без фирменного пиджака, но в рубашке, рукава затканы в три четверти, расстёгнута за две пуговицы, кокетливо обнажая кусочек кожи, волосы как всегда собраны в высокий хвост, косая чёлка на глазах. И в охуительных джинсах, на которые Цзян Чэн пока что совершенно не обращает внимания. — Здравствуйте, Лань Сычжуй. Рад снова видеть вас, я — Сяо Синчэнь, надеюсь, вы меня помните, заместитель Цзян Ваньиня, ваш начальник и, в некотором роде, попечитель. — Здравствуйте, я вас помню со дня рождения Цзинь Жуланя, — кивнул Юань, — почту за честь быть вашим подопечным. — Что же, Иньчжу рассказала мне о ваших талантах, теперь хочу, чтобы вы продемонстрировали мне что-то наглядно, а затем будем проверять большой и малый отчёт, прежде чем отдать их директору. Господин Цзян, не возражаете? — услужливо склонил голову Синчэнь. Ваньинь мысленно хмыкнул. Всё же, Сяо Синчэнь удивительно быстро переключался с режима «друг» на режим «подчинённый», и в присутствии кого-либо кроме Сун Ланя и иногда Цзинь Лина, он не позволял себе дружеского общения. Ваньинь это ценил и уважал, это было правильно, но скорость с которой он переключал режимы и его невозмутимость просто удивляли. Только что говорил о том, как его выебет Сунь Лань, а теперь уже «господин Цзян не возражает»? Ваньинь диву давался, все ли вокруг умеют так круто юлить, лукавить и контролировать эмоции, и только один он такой прямолинейный, или это просто ему такие люди попадаются? — Да, иди, введи его в курс дела. И пока Синчэнь осматривал навыки Сычжуя, попутно раздавая советы и указания, Ваньинь отчитывал Сюэ Яна, который был крайне недоволен решением Ваньиня уволить его при дальнейших доёбах к Мэн Яо. Не Минцзюэ и правда звал возлюбленного к себе, но тот наотрез отказался, решив посвятить себя «Ланьлин» полностью, и с любовником помощника Ваньинь был в хороших отношениях, которые не хотелось портить из-за одного ненормального маньяка. То, как дико Сюэ Ян выпрашивал не увольнять его, а принять на должность охранника в «Пристань» его настораживала, ибо слишком сильно тот упрашивал, и Ваньинь прекрасно понимал, что что-то здесь нечисто. Поэтому согласился лишь по доброте душевной, но с испытательным сроком и твёрдой угрозой переломать ноги, если тот что-то учудит. Сюэ Яну, конечно же, похрен, но Ваньинь хотел дать этому идиоту шанс, всё же, может, хоть с кем-то у него получится, кто знает. Сюэ Ян — придурок, но он не плохой человек, пизданутый, странный и слегка шизоидный, но вовсе не злой, одинокий просто. Чем-то Ваньиню напоминает себя, потому-то и нравится. Не в романтическом смысле, разумеется. К четырем часам они вернулись в кабинет. Синчэнь выглядел более чем довольным и радостным. Сычжуй ему очень понравился, Ваньинь давно не слышал столько похвалы от него в чей-то адрес. В конце концов, Синчэнь пусть и был добрым человеком, но как управляющий он строг и требователен. Сычжуй ему понравился, даже более того, он был в восторге. — Как вы и хотели, я занялся поисками дизайнера, я подобрал трёх, и мы уже беседовали, но пока не определился. Обзвоню их ещё раз и выберу среди них. — А затем я тебя отпускаю, — кивнул Ваньинь, — помню, эту неделю ты работаешь до шестнадцати, пока Сун Ланю не полегчает. — Простите, — помотал головой Синчэнь, — дальше буду более исправно делать свою работу. Менее сложные поручение можете отдавать Сычжую, он удивительно умелый, — кивнул Синчэнь, — хотя, подозреваю что дело в том, что Цзинь Лин дал ему мои записи с последовательностью обучения новичков и их стажировки, но выучить их за такие короткие строки действительно сложно. Я люблю подобное упорство. — Я рад, что ты доволен своим будущим протеже, но не стой столбом, мне нужно определиться с дизайнером и назначить встречу как можно раньше. Хочу раньше начать перестройку и закончить её в краткие сроки. — Понял, — кивнул Синчэнь и отправился в подсобку. — Сычжуй, принеси господину Цзяну лавандовый чай с засахаренными семенами лотоса, мне — греческий салат, и захвати себе что-то перекусить. Цзян Ваньинь откинулся на спинке стула, осмотрев примерные чертежи левого крыла. Он хотел что-то одинаковое снаружи, но совершенно разное внутри, и от понимания того, что он не знает, чего именно хочет — что бы всё было по-прежнему, или чего-то нового, рискованного, но яркого — у него пухла голова, и он чувствовал дикое раздражение. Сычжуй принёс еду, и Ваньинь указал на журнальный столик, потому что за рабочим столом он редко что-то ел, да он и пить за ним не особо любил, так как был слишком нервным, и вывернуть чай или кофе на рабочий стол было проще простого, чего уж говорить о еде. Исключения делал лишь по вечерам, или когда сидел за компьютером, а под руками не было особо важных бумаг. — Чай подай сюда, — Ваньинь взмахом среднего и указательного пальца подозвал мальчишку к себе, параллельно отписывая Мэн Яо в ответ на его благодарные росписи, которые больше напоминали стихи или верлибр, видимо, он был сильно счастлив избавиться от надоедливого сталкера. Закрыв почту, мужчина откинулся в кресле и посмотрел перед собой. По другую сторону стола стоял Сычжуй. Он склонился над рабочим местом Ваньиня и начал разливать чай, после подав засахаренные семена. Пока Сычжуй подавал ему перекус, Ваньинь невольно его рассматривал, без какой-либо цели или заинтересованности, так, чисто от скуки. Рукава были закатаны, и мужчина обратил внимание на изящные, обманчиво-хрупкие руки. Шея всё так же светлая и тонкая, как и в прошлый раз, и две расстёгнутые пуговицы открывают куда больше, когда юноша наклоняется. Волосы волнами ложатся на плечо и почти соскальзывают на стол, прямо в чашку, но Юань ловко подхватывает прядь ладонью и откидывает на спину. Ваньиню нравились парни с волосами от средней длинны, он любил наматывать пряди на кулак так, чтобы можно было управлять партнёром, заставлять его прогнуться в нужный момент или откинуть голову, когда хочется поцеловать в шею. Ваньинь совершенно неожиданно посмотрел на шею Сычжуя, когда подумал об этом, и малость охуел. При мысли о поцелуе в шею он мог представить кого угодно, но представлял именно того, кто сейчас перед глазами. «Просто он маячит предо мной, того и представил. Блять, вот зачем самого себя накручивать»? — успокаивал себя Ваньинь. От парня исходил чертовски приятный запах, и Цзян Чэн невольно принюхался: свежее, с ноткой цитрусовых, и совсем немного сладко-терпких восточных пряностей. Ваньиню нравились свежие запахи на ком-то, сам он предпочитал что-то свежее, но резкое до терпкости. Впрочем, парнишка юн, ему апельсины, лимоны да ель. Он облюбовал тонкую венку на бледной коже, смотря на неё с задумчивостью. На такой светлой коже очень красиво смотрятся отметины, и такую изящную шею приятно целовать, кожа наверняка тонкая, а соответственно — чувствительная. А затем поднял взгляд выше и наткнулся на голубые глаза. Красивые, светлые и чертовски яркие, словно и правда сияют. Юноша правда красивый. Ещё и высокий, более подтянут, чем его племянник, шире в плечах и превышает в мышечной массе, впрочем, А-Лину скоро восемнадцать стукнет, а этому стукнет двадцать, так что разница, всё же, должна быть, ничего удивительного. Кем бы ни были биологические родители парня — постарались они на славу, парнишка у них получился весьма хорошо. Сычжуй заёрзал, и светлая кожа покрылась алым-алым румянцем, который был слишком заметен на бледном личике и светлой шее. Ваньинь даже хмыкнул, откровенно рассматривая парня. Такая реакция его позабавила. В его возрасте он не был таким скромным и не краснел так безбожно. Очаровательный юноша, почти двадцать лет, а румянец расцветает как на подростке. Любоваться можно бесконечно. У Сычжуя, когда он подошел с подносом, дрожало всё, что только может дрожать, благо, кроме рта и зубов, это малость подпортило бы момент. Наливая в чашку чай из маленького керамического чайника, он старался обрести контроль, дабы руки не задрожали. Он чувствовал, что его рассматривают, знал, ощущал… В тех местах, в которых его рассматривал Ваньинь, парень ощущал дикий жар, словно взгляд Цзян Чэна огнём его обжигает. Жар пламенного взгляда обволакивал его руки, грудь, шею… Когда они столкнулись взглядами, он чувствовал себя бордельной шлюхой, которую рассматривает клиент, или подопытным кроликом, которого с интересом изучает профессор. Ваньинь по привычке водил большим пальцем по подбородку и контуру нижней губы, отчего Юань еле себя сдерживал, дабы не наброситься на него прямо сейчас, вывернув всё со стола нахрен. Взгляд мужчины был настолько жарким и тяжелым, что Юань не смог его выдержать и отвернулся. Он чувствовал себя голым, под этим взглядом он смущался и алел нещадно, казалось, что он раскрытая книга перед ним. И Ваньинь его просто рассматривал, даже не похотливым взглядом, нет, просто с интересом. И это Юань представлял, как сам раздвинет перед ним ягодицы, смотря прямо ему в глаза? Да он даже сейчас его взгляд выдержать не может! Румянец перешел на шею и грудь. Когда Ваньинь хмыкнул, Юань знал, что это из-за его румянца, но успокоить своё смущение не может никак. Он отошел от стола и склонился над журнальным столиком, раскладывая еду, наливая чай Синчэню, подготавливая приборы… Пока снова не почувствовал знакомый жар. Впереди него находилось зеркало во всю стену, и он знал, что стоит ему поднять взгляд, как он увидит Цзян Ваньиня, но что, если этот жар на ягодицах ему не чувствуется? Сычжуй чувствовал одновременно и страх, и волнение, и предвкушение, ведь он желал увидеть взгляд, которым он смотрит на него. Сычжуй мысленно ликовал. Не зря он надел эти чёртовы джинсы. Он начал нарочито медленно копошиться с обедом, прогнулся в спине и выпятил зад, точно мартовская кошка, которой срочно нужно заняться сексом. Он чувствовал себя так, словно играет с огнём, но ему это нравится. Ваньинь просто усмехнулся, когда смущённый парень отошел от стола. Он вернулся к монитору, проверяя очередное счастливое сообщение от Мэн Яо, как посмотрел в сторону столика и… Не смог отвести взгляд. Ебучие, блядские, пошло кричащие джинсы! Ваньинь совершенно не хотел смотреть на ягодицы Лань Юаня, вообще, но… Видят небеса, у него прекрасные бёдра и хороший упругий зад, он уверен, что ягодицы светлые, как и его шея, упругие и подтянутые, и это просто… Блять! Ебучий блядский стыд. Мужчина зажмурился и стал тереть большим и указательным пальцем глаза. «— Какого хрена, Цзян-блядский-извращенец-Чэн? Ты понимаешь, на чей зад сейчас пялишься? Завязывай эту хуйню!» — кричал он сам себе. А затем взгляд снова метнулся к парнишке, и он… прогнулся в спине. Зад приподнялся вверх, чёрная ткань перетянула ягодицы, и выглядело это так горячо, что в голове ничего не осталось, только пустота и колокольный звон. Вдалеке слышались маты, которыми плевалось подсознание мужчины. Ваньинь понимал, что сейчас откровенно рассматривает зад — но какой зад! — сына своего брата, но не мог заставить себя отвести взгляд. Изящная спина так прогибалась, словно сам Цзян Чэн опустил руку на позвонок парнишки и провёл ладонью вдоль, а тот прогнулся, точно кот. Ваньинь почувствовал, как во рту пересохло. Он метнулся взглядом к зеркалу и встретился взглядом с Сычжуем. Мальчишка смотрел прямо на него, ровно в глаза, и выглядел так, словно знал, что Ваньинь его рассматривает. Словно специально стал именно так. Ваньинь быстро отвёл глаза к документам. Однако, взгляд его, всё же, зацепил покрасневшие скулы Сычжуя, который покрылся румянцем от жаркого взгляда, прожигавшего его ягодицы. Ваньинь едва заметно поднял взгляд, и наткнулся на лёгкую улыбку, которая… выглядела скорее, как ухмылка. Так выглядел Вэй Ин, когда был чем-то очень доволен. А затем, наткнулся на сверкающие озорством голубые глаза, которые ярко сверкали задорными бликами. И впервые за много лет ему стало неловко. Мальчишка посмотрел на него сквозь отражение в зеркале снова, и Ваньинь стушевался. Нужно было что-то сказать, чтобы не выдать себя, словно он не пялился на его зад, словно ему совсем не неловко и эта ситуация не такая как кажется. — Ты можешь присесть, — сказал Ваньинь и мысленно скривился. «—Ты можешь присесть? Ты, блять, серьёзно? Из всего, что можно было сказать, ты сказал именно это?» — Спасибо за беспокойство, но мне удобно… — промурлыкал парнишка голосом, который вдруг стал слишком низким, а тон кокетливым. Тогда Ваньинь снова поднял на него глаза, встретился с лукавым взглядом и хитрой улыбкой, и понял. Он всё, блять, понял. «— Этот гадёныш видел, что я на него пялюсь. Он специально не выпрямился, ему это нравится, » — Цзян Чэн остро усмехнулся, от чего Юань вздрогнул и снова зарумянился, он неосознанно закусил губу, смотря на растянувшиеся в ухмылке губы Ваньиня. «— Эта мелочь дразнит меня, охуеть…» — подумал Ваньинь. Они смотрели друг другу в глаза через зеркало. Ваньинь всё ещё не стирал насмешки с лица, смотря на парнишку снисходительно, как на мелкого вредителя, смотрел исподлобья прямо в глаза и продолжал потирать пальцам свою охуенную нижнюю губу. Сычжуй всё ещё стоял раком над журнальным столиком и опирался на него ладонями. Он думал, что выражение его лица — просящее, словно он умоляет Ваньиня трахнуть его, но на деле, лицо его было максимально глупым сейчас, а он ещё и рот приоткрыл и едва слюной не капал. «— Дебил», — подумал Ваньинь. «— Полный», — дополнил мысленно Сычжуй. — Хочу… — одними губами прошептал Юань, но Ваньинь, видимо, умеет читать по губам, так как палец его замер, и он то ли удивлённо, то ли насмешливо приподнял бровь. Юаню показалось, что мужчина понял, чего именно, а, вернее, кого он хочет. Но ему лишь показалось. — О, ты уже всё разложил? Хорошо, разливай чай, сейчас перекусим, и я побегу по своим делам, а ты отправляйся к Иньчжу. И в этот момент Юань всей душой возненавидел Сяо Синчэня. — Ты нашёл того, кто займётся моим проектом? — Да, как я и предполагал, тот кто был лучшим — им и остаётся. Послезавтра на три часа подойдет? — Ваньинь кивнул. — Отлично, тогда я вношу в ваш график встречу с господином Не. — Чего, блять? — подскочил с кресла Ваньинь. Сычжуй даже обернулся, ведь понаблюдать за взвинченным Цзян Чэном — одно удовольствие. Он не был зол, но был раздражен. О, как он красив! Скулы резкие, желваки ездят на лице, а охуенные руки, с тонкими длинными пальцами, с силой сжимаются в стол. Сычжуя ещё не отпустило от их переглядок, и теперь его накрыло окончательно. Обтягивающие джинсы никак не могли скрыть стояк, поэтому он повернулся в другую сторону, мысленно возрадовался тому, что не взял ничего перекусить для себя, и опустил поднос на уровень паха. — Я же просил!.. — Юань, пойдём, я отведу тебя к Иньчжу и объясню твою работу на сегодня. До завтра, господин Цзян. Синчэнь схватил Сычжуя за руку и в спешке убежал с ним к лифту, где и расцепил руки. Разложенный обед так и остался на журнальном столике, и Юань тащился с пустым подносом, всё ещё стыдливо прикрывая пах. Он быстренько дал указания и на всей скорости, которые позволяли недавние травмы, вылетел из холла на улицу. Юань недоумевая смотрел ему в след. К Сычжую подошла Иньчжу. — Почему он такой злой, и почему господин Цзян только что пообещал вырвать ему печень? — Кажется, ему не понравился дизайнер, которого нашёл Сяо Синчэнь. — О, а кого же он посоветовал, раз наш господин так взбесился? — Какой-то господин Не, — пожал плечами Юань. — Оу… Ну тогда понятно, — Иньчжу хмыкнула в след уезжающему управляющему, — легко отделался ещё. — А в чём проблема, что не так с этим дизайнером? — М? А… — Иньчжу задумчиво посмотрела на стойку ресепшена, а затем вернула взгляд на юношу. — Не Хуайсан — бывший любовник господина Цзяна.