Серо-лиловые

Цзян Чэн сидел за своим рабочим столом и держался за голову. Не помог ни аспирин, ни крепкий чай, что сделал ему с утра Цзинь Лин, ни сорбенты, которые ему развели. От тошноты спас питьевой гель, но голова продолжала трещать, впрочем, как и всегда после попойки с Вэй Ином. Этот чёрт обладал редким талантом: он мог выпить дохренище алкоголя, но при этом оставался совершенно трезвым, а если и пьянел, то утром не мучился ни от тошноты, ни от головной боли, ни от других признаков похмелья. Цзян Чэна же мучало и то и другое. Зарекался ведь не пить с ним, а всё равно напился, прямо там, в холодном винном погребе. Кладовая с продуктами находилась рядом, а потому этот чёрт притащил сыра, винограда и вяленного мяса, которое, конечно, было не чем разрезать, и они сначала щипали его, а когда алкоголь дал в голову — во всяком случае Цзян Чэну — они уже просто глодали одну кость на двоих, как два изголодавшихся хищника. Самое интересное, что Ваньинь хотел сначала взять его за шкирку и вышвырнуть вон из Пристани, но едва догнав Усяня в винном погребе, когда тот стоял с любимым алкоголем матушки, смотря каким тоскливым взглядом тот глядит на него, это желание потупилось. И всё, стоило Ваньиню дать минутную слабину в своих твёрдых намерениях, как Усянь тут же этим воспользовался. Он даже не понял в какой из моментов они просто сели с двумя бокалами на пол, прямо под встроенными в стену полками для вин, и стали спокойно разговаривать. Без криков, ругани, лишь маты, обращённые не друг к другу, а ради усиления речи, взаимные подколы, но никаких обвинений. Они вспоминали всё: родителей, и как матушка била из-за того, что они воровали её любимое вино, потому что оно было на удивление вкусным, ещё они вспоминали, как Яньли отпаивала Чэна вкусным бульоном по утрам и как мягко насмехался над ними отец, когда два здоровых бугая с шишками на лбах стояли в углу гостиной на ноге, с книгами на вытянутых руках. Мадам Юй всегда наказывала за провинность, но не перегибала, наказание было достаточным для того, чтобы до оболтусов дошёл смысл. Они долго вспоминали Яньли, оба любили её особенно нежно, потому что та была чуткой и понимающей, она была замечательной сестрой, и никто не сомневался, что она стала бы прекрасной матерью. Оба скучали по ней невыносимо, и оба понимали печаль друг друга, но самое важное оставалось невысказанным, и никто не мог начать первым, но Усянь всегда старался быть смелей, плевал на обиду и неловкость, и хотя в этом случае слова застревали в горле, он всё же выдавил из себя: — Прости меня, Цзян Чэн, — Усянь тяжело проглотил застрявшее в горле вино и посмотрел на брата с печальным, но искренним выражением лица, — за всё. За то, что ушёл тогда, что бросил тебя в самый трудный момент, оставил одного разбираться со всеми проблемами, с Цзинь Лином и Ланьлин, что не звонил и не давал о себе знать, что ничего не объяснил, что был эгоистичным… Я могу перечислять бесконечно свою вину перед тобой, я правда сожалею обо всём, что сделал и ещё больше о том, чего не сделал. Я знаю, что просить прощения слишком эгоистично, и понимаю, что не должен, но я знаю, как бы ты не притворялся, какая у тебя добрая душа, ты достаточно сильный и великодушный, чтобы простить. Нам обоим нужно отпустить, поэтому я всё же буду эгоистом и буду просить прощения до тех пор, пока не получу его. Настоящего прощения, не чтобы я отъебался, а чтобы мы оба шли дальше, и наши дороги снова были рядом, пусть каждый своим путём, но плечом к плечу. Я понимаю, что это дело не одного дня, я буду ждать, но… мне правда нужен мой брат, — никто из них не понял, в какой момент Усянь заплакал, но две влажные капли блестели на светлом лице и слегка румяных скулах, — А-Чэн, я скучаю по тебе, ты нужен мне. «Я тоже по тебе скучаю, А-Сянь…» — подумал он, но слова застряли где-то в горле. Он был нужен ему все эти годы своего отсутствия, всё это время, но его не было и, тем не менее, как бы он не обижался на Усяня, а он всё ещё нужен ему, точно так же, как и всё это время. Он скучал и всё ещё скучает. — И ты прости меня, — вдруг произнёс Ваньинь, хотя намеревался произнести это мысленно, но раз уж начал, то лучше договорить, ведь это нужно им обоим, — что обвинил, но не пытался понять. Тебе было больно так же, как и мне, но ты наверняка стыдился взглянуть мне в глаза, потому что обвинил себя, я ведь прав? — А как иначе? Я ведь тоже должен был приехать к А-Ли и Цзысюаню в театр, и тогда… — И тогда в том теракте погиб бы ещё и ты! Я лишился бы брата, и из семьи у меня остался бы только А-Лин! Даже говорить, блять, об этом не смей. Ваньинь раздражённо дёрнул уголком губ и посмотрел в сторону, стараясь не думать о том, что было бы, успей Усянь в театр вовремя. Вэй Ин застыл от слов Цзян Чэна, звал его, но тот упрямо не поворачивался, и тогда он нервно схватил его за плечо, хватка такая цепкая, как в детстве, когда они шутливо дрались, но взгляд безумный и нервный. — Цзян Чэн… Ты только что… Назвал меня… — Да, — раздражённо фыркнул Ваньинь, всё же посмотрев на Вэй Усяня, — я всё ещё считаю тебя братом. Хоть ты и мудак эгоистичный, это не отменяет того факта, что ты всегда был моей семьёй, даже когда съебал, оставив меня одного в куче дерьма, из которого я выпутывался сам, ты всё равно оставался моим братом всё это время, им остаёшься и сейчас. И я даже думать не хочу, что было бы, если бы ты был в тот момент вместе с Яньли. Где бы ты ни был, я знал, что ты жив, и этого достаточно, — Цзян Чэн вздохнул и, почувствовав, как дрожит рука на его плече, переступил через собственную неловкость, накрыл руку Усяня своей и сжал дрожащие пальцы. — Я счастлив, что ты тогда выжил. — Ох, А-Чэн… — прошептал мужчина и со всхлипом обнял Цзян Чэна, уткнувшись носом ему в плечо. — Я так скучал… Я люблю тебя, Чэн-Чэн. Цзян Ваньинь на оба вопроса хочет ответить «я тоже», но не может, слова не вырываются из горла, а потому он лишь одну руку опускает на спину брата, другой гладит его по волосам. Он не замечает, как одинокая слеза щекочет его щеку, он чувствует опустошение, но в приятном смысле. Тяжелый груз спускается с его плеч, и он выдыхает. Это приятная пустота, долгожданная, похожа на освобождение. Он хотел бы освободиться от всех кандалов, но пока не может. По крайней мере, один он снял уж точно. — Дай мне время, — шепчет он в макушку Усяню, и этого достаточно, чтобы тот радостно стиснул его шею ещё сильнее, потому что он понял, что имеет в виду Цзян Чэн. Всегда понимал. «Дай мне время, и я найду в себе силы сказать тебе тоже самое, я смогу довериться тебе, но не подводи больше, просто жди и будь рядом».

***

Оставшись в своих мыслях, Цзян Чэн даже забыл о головной боли, но едва громко захлопнулась дверь, как он поднял взгляд, вырвавшись из своих мыслей. Сычжуй, а позади него Хуайсан, с натянутыми улыбками шли к его столу, и Цзян Чэн почувствовал раздражение от скользящего между ними напряжения. — Тебе не следовало так громко хлопать дверью, оторвал Цзян-сюна от размышлений. Сычжуй на замечание Хуайсана лишь фыркнул, копируя Цзян Чэна полностью, мужчина это заметил, и ему даже польстило. — Нет, всё верно, — Ваньинь задумчиво пялился в окно стеклянным взглядом. — Сычжуй, спасибо, что так внезапно ворвался ко мне, ты вырвал меня из мыслей о прошлом… Ваньинь ещё не совсем понимал, но зато понимал Сычжуй, что смысл в этих словах куда больше. Понимал это и Хуайсан. Лань Юань ворвался в жизнь Цзян Чэна, чтобы вырвать его из мыслей о прошлом, из сожалений и огорчений, он вырвет его из тёмного омута прошедших лет и заставит смотреть в будущее, хочет он того, или нет. — Ты чего раньше пришёл? — спросил Цзян Чэн, посмотрев на старого друга. Хуайсан указал на каморку и графический планшет в своих руках. — Некоторые наброски сделал, но мало. Пофотографирую сейчас и буду примерно присматривать. — Простите, господин Не, но насколько я знаю, господин Не Минцзюэ прислал Вас, чтобы Вы контролировали процесс застройки, а рабочие только что приехали, и Вы должны за всем присматривать, потому то Вы и здесь. Но, если Вы не хотите и предпочитаете посвятить время созданию дизайна, то я свяжусь с секретарем «Цинхэ» и попрошу у них прислать специалиста, а Вы можете работать из дома, в Вашем присутствии нет необходимости. Цзян Чэн не удержался и прыснул в кулак, неудачно скрыв это кашлем. По сути, Сычжуй был прав, но как бы он не пытался замаскировать свою неприязнь под маской вежливости, получалось откровенно говоря хуёво. И вообще-то, Сычжуй не хамил, но эта пассивная агрессия за милой улыбочкой столь очевидна, и пусть юноша не должен был так разговаривать, а всё же Цзян Чэна веселила эта ситуация. Юань скрашивал его рабочие будни, и Цзян Чэн даже не замечал этого раньше, лишь сейчас он понимает, что в кабинете больше нет успокаивающей тишины и нейтрального спокойствия, но есть нечто другое, не менее приятное, что-то забытое в том времени, когда Цзян Чэн ещё «жил». На смену тишине и спокойствию, пришла радость, но не безумная, когда нет продыху, а умиротворяющая радость, лёгкость, немного азарта и чего-то ещё, но Цзян Чэну однозначно нравилось. Юань выбивал его из колеи — о, это он только начал, — но не с разбега, не оглушая, словно постепенно, как когда тебя во время занятия боевыми искусствами опрокидывают на мат, но делают это мягко. Цзян Чэн не любил изменения, особенно те, которые не планировал сам, но в этот раз всё происходящее ему нравилось, тем более, что всё находится под его контролем, он может прекратить это, когда захочет. Но он не хочет. — А он точно Лань? У него напрочь отсутствуют манеры, Цзян-сюн, тебе не помешало бы его научить, как правильно обращаться с гостями и проучить. — Да, обязательно научу, — ухмыльнулся Цзян Чэн, неоднозначно смотря на Сычжуя, и тот покраснел от такого колкого взгляда с явным намёком, — и проучу тоже… Цзян Чэн еле сдерживал улыбку, что в последнее время всё чаще норовила появиться на губах. Ещё секунду назад был таким храбрым, пытался вежливо выставить Хуайсана, а стоило Ваньиню соблазнительно ухмыльнуться, как он тут же покраснел и залип, стушевался бедненький, засмущался и взгляд такой ебанутый сделался. Цзян Чэн догадывается о чём думает и что представляет себе юноша, в его возрасте все головкой думают, а о голове забывают, но боже, эта реакция на Цзян Чэна… Его забавляет то, что юноша сам его дразнит, выводит на подобные эмоции и как только добивается своего, Цзян Чэн даёт ему то, чего он хочет, а Юань тут же замирает, словно пугаясь того, чего сам и хотел, залипает и краснеет, и не как смущённая девушка, нет, вовсе не в милом смысле, краснеет юноша иначе. Он сам затеял игру между ними, делает смелые ходы, но как только наступает очередь Цзян Чэна, тот сам поднимает белый флаг. Очаровательный юноша, и Цзян Чэн настолько любит видеть такую реакцию, что уже ловит себя на мысли о том, что и сам не против подразнить мальчишку первым, однако, Сычжуй настолько смелый, что иногда мужчине кажется, словно он говорит искренне. — Я с удовольствием приму всё, чему вы меня обучите, — после ступора произнёс Сычжуй, но говорил он заторможено, губы сухие облизал, а в горле было сухо, голос хрипел от неоднозначной реакции на слова, тон и выражение лица Цзян Чэна, — и приму любое наказание от Вас. «Жду, когда же ты меня накажешь…» — мысленно вопрошает Сычжуй и произносит это взглядом. И Цзян Чэн это читает и понимает. «О, я бы тебя проучил и научил бы многому, негодник…» — добавил Цзян Чэн и мысленно, и взглядом. От этого взгляда Юань шумно вдыхает воздух ртом, чувствуя, как у него дёргается в штанах. Если так продолжится, у него встанет. Хуайсан сбоку пускает смешок, но Сычжуй не обращает внимания, потому что они с Цзян Чэном смотрят друг другу в глаза, не отводя взгляда. Мужчина ухмыляется губами, блестящими дьявольскими глазами, выражением лица, он весь сейчас такой горячий, соблазняет своим видом и эти пухлые губы, скривившиеся в ухмылке хочется облизать, сцеловать это нахально-самодовольное выражение лица, эту насмешку в его глазах хочется в желание превратить. Но желающим сейчас выглядит лишь Сычжуй. Но переглядки не могут длиться вечно, в конце концов, они же не одни. — Цзян-сюн, тебе, видимо, всё ещё нравится дразнить маленьких мальчиков? — театрально вздохнул Хуайсан и опёрся бедром о рабочий стол мужчины. — Посмотри, до какого состояния довёл ребёнка. — Я даже ничего не сделал, — Ваньинь не отрывал пронзительного взгляда от глаз Юаня, — если бы я хотел довести его до какого-то состояния, я бы это сделал иначе. Это стало последней каплей, потому что ухмылка в конце стала острее, словно сам дьявол перед ним. Сычжую нужно выйти, он больше не может просто стоять, он сейчас скажет что-то лишнее и непоправимое. — Я пойду проверю, как идут дела у Цзиньчжу и Иньчжу. — Сбегаешь. Ваньинь усмехнулся и понимающе кивнул, протянув ему бумаги, которые вчера Иньчжу не успела получить для заполнения. Юань упёрся ладонью о стол и немного склонился, смотря в глаза Цзян Чэну. Немного совладав собой, он скопировал ухмылку Цзян Чэна и в тон ему проговорил низким голосом: — Ну, не продолжать же при посторонних. Смеялся Цзян Чэн не часто, тем более громко, так, чтобы голову на спинку кресла откинул, да глаза прикрыл. Сычжуй неотрывно смотрел на выражение лица мужчины, замечая каждую чёрточку, каждую морщинку от того, как он зажмурился, каждую эмоцию, запоминая этот низкий бархатистый звук, впитывая его в себя. Хуайсан смотрел точно так же, только с болезненной улыбкой, потому что он точно помнил, что раньше, до смертей и потерь, Цзян Чэн смеялся чаще, точно так же, только громче и более радостно. И ему было больно за Цзян Ваньиня и за то, как жестоко с ним обошлась судьба. А сейчас он снова это слышит и это так прекрасно. — Ты давно не смеялся так радостно… — прошептал Хуайсан с болью в глазах, смотря на Цзян Чэна. Этого несдерживаемого шепота хватило, чтобы прервать атмосферу, разбить былую лёгкость как стекло. Смех Цзян Чэна прекратился резко, с выдохом в конце и странным взглядом, брошенным на Хуайсана. Тот запоздало прикрыл рот веером, понимая, что сказал не то, что хотел. Ваньинь заметил боль за него в глазах Хуайсана и, конечно же, воспринял это как жалость. Цзян Чэн ненавидел жалость по отношению к нему, поэтому настроение изменилось моментально. Казалось, даже осеннее солнце снова стало холодным. — Сычжуй прав, тебе нужно контролировать работу, если тебе не хватит времени из-за продумывания дизайна, я свяжусь с Минцзюэ… — Нет-нет, Цзян-сюн, что ты, вечером я себе спокойно сяду и всё продумаю, а процесс буду контролировать лично, не волнуйся. Только пойду сделаю фото и примерные зарисовки, я буду в кладовой, так что не волнуйся, отвлекать не буду. — Хорошо, — кивнул Ваньинь и бросил взгляд на Сычжуя, — а ты чего ещё стоишь? Отдельного приказа ждешь? — Сычжуй ответил бы «да», но настроение у начальника не то, поэтому он просто кивнул и вышел из кабинета, всем сердцем ненавидя Хуайсана. Лишь минуту назад Цзян Чэн смеялся, и это было самым красивым, что видел Сычжуй за всю свою жизнь, но Хуайсану нужно было влезть и вспомнить то, чего мужчина не хотел бы вспоминать, нужно было сказать, прервать, смотреть с этой вымученной улыбкой, которая никому не нужна… Сычжуй злился. Он сжимал кулаки от бессилия и понимал, что не выдержит этого мужчину здесь. Им двоим не место около Цзян Ваньиня, один из них должен уйти.

***

Иньчжу с самым скептическим выражением лица рассматривала бегающую А-Цин и недовольно признавала, что нахальная пигалица хороша: быстрая, проворная, дело своё знает. Та с разными накладными бегала от поставщика к поставщику, принимала декорации, сверяла каждую деталь, заставляя других поставщиков ждать, и относилась ко всему с педантичностью, которая ей не свойственна, если судить на первый взгляд. Иньчжу никогда на первый взгляд не судила, а потому оценила, что А-Цин и правда заслуженно получила хорошие рекомендации с праздничных агентств. Вообще-то этим должна заниматься Иньчжу, а А-Цин должна ей помогать, вместо этого, этим занимается пигалица, пока Иньчжу стоит около окна кабинета администраторов и смотрит за тем, как девчонка бегает. — Разве ты не должна это контролировать? — Цзиньчжу распечатывала документы по технике безопасности, которые раз в месяц должны подписывать все сотрудники. — Если что-то пойдет не так, спрос с тебя. — Если что-то пойдет не так, я подстрахую. Просто любопытно было посмотреть, как она справится. — Говори своими словами: тебе просто хотелось завалить её, а в результате девчонка тебя обломала, — ухмыльнулась сестра и довольно оскалилась, когда Иньчжу недовольно фыркнула, — она мне уже нравится. На, — она протянула ей листок и журнал с ручкой, — распишись и отнеси остальным, раздай персоналу. — А чего это я? — Того, что я пойду и разберусь, где поставка продуктов на кухню отеля, а где продукты на завтрашний банкет. Ещё перепутают, — проворчала Цзиньчжу, — знаю я этих новеньких. Иньчжу с сожалением посмотрела на чашку горячего зелёного чая и тост с авокадо, которые лежали на столе и ждали пока хозяйка до них доберётся. Иньчжу собиралась перекусить, раз уж была свободная минута, потому что обеденный перерыв она просрала с Сычжуем, который с ней заполнял бумаги для налоговой. В общем, времени поесть не было. Цзиньчжу проследила за взглядом сестры и закатила глаза. — Ладно уж, ешь, сама раздам. — Какие почести, спасибо, ведьма! — Крикнула Иньчжу в след уходящей сестры, которая показала ей средний палец. Иньчжу с надеждой поесть села за столик, но стоило ей сделать глоток вкусного чая, который горчинкой отражался во рту, как дверь с шумом распахнулась, и пигалица ворвалась в её кабинет, громко шаркая берцами. Она вальяжно расселась на стуле напротив стола Иньчжу и, громко хлопнув накладными, самодовольно ухмыльнулась. — Получены продукты, декорации, завтра подготовят сцену для установки музыкальных инструментов, подходящую группу нашла, скидку даже выбила. Думаю, украшать можно будет завтра с часов одиннадцати, работы не очень много, а начало приходится на 18.00. Разговаривала с господином Вэнь, он сказал за кухню не переживать, всё будет готово вовремя, все блюда выполнимы и продукты ему понравились, ваш поставщик и правда добыл всё, что мы заказали и привёз в чётко указанное время. Осталось лишь разобраться с костюмами для официантов, которые будут обслуживать нас завтра, но это ребята уже решат между собой и вечером мне скажут. — Хм, — Иньчжу внимательно осмотрела накладные, сверила галочки в плане, отмечая, что всё идет идеально, как если бы делала она, — хорошо поработала, на удивление хорошо. — Жопу рвала, стараясь тебя впечатлить. Иньчжу лишь дёрнула бровью и, не поднимая головы от бумаг, исподлобья посмотрела на самодовольно ухмыляющуюся девушку. — С какой целью? — Будто ты не знаешь, — фыркнула А-Цин, улыбаясь даже глазами, серыми как осеннее небо, — чтобы ты хоть как-то обратила на меня внимание и перестала смотреть на меня, как на надоедливую пигалицу. — Выражение лица так и кричало: «а это не так?», заставляя А-Цин хмуриться, фыркать, но всё же краснеть под пронзительным и твёрдым взглядом женщины. Иньчжу смотрела исподлобья, не отводила серьёзный и изучающий взгляд. — Не делай вид, что не поняла, — А-Цин всё же смутилась слегка под настойчивым взглядом, — я же здесь из-за тебя. Я не горела желанием работать тут, из-за тебя сюда устроилась. — Оу, — насмешливо хмыкнула Иньчжу, изогнув губы в скептической ухмылке, вопросительно выгнув изящную бровь, — так ты такой же сталкер, как и твой братец? — Не-е-е-ет, — довольно протянула А-Цин и локтями опёрлась о тёмный стол, наклоняясь ближе к девушке, — у меня, в отличии от братца, вкус намного лучше. — А-Цин осмотрела свою зазнобу, но Иньчжу даже не шелохнулась под оценивающим взглядом, не говоря уже о неловкости, ей будто вообще всё равно было. — И я так быстро не перегораю и не сдаюсь. — Тут тебе ничего светит. — Почему? — А-Цин вообще не задели категорическое «нет» и стальной отказ. Она умела быть беззаботной глупышкой, когда это нужно было, использовала это как броню, чтобы не ранило, и это было плюсом, потому что легкомысленность, которую она иногда использовала, помогала ей легко идти по жизни и не заморачиваться над неудачами. — Я намного старше, не завожу интрижки на работе, ты меня не интересуешь. Масса причин. И что ты можешь мне дать, пигалица? — Для начала, могу просто дать, — пожала плечами А-Цин, — и ты мне нравишься, так что можешь не говорить мне свои причины отшивать меня, я от тебя не отстану. А вообще, я бы хотела прямо сейчас забраться под этот стол, — А-Цин провела ладонями по столу ближе к Иньчжу, — усевшись на колени между твоих ног, но твоя сестра стоит под этой дверью и слушает нас, поэтому считай, что тебе повезло. Ладно, со своими делами я закончила, поэтому я ухожу, мне нужно выбрать костюм на завтра. Тебе бы я посоветовала надеть что-то в стиле «Голубой лагуны». — Они были голыми. — Вот именно, — улыбнулась через плечо А-Цин, выходя из кабинета, встречаясь в двери со смеющейся Цзиньчжу, — твоя сестра скоро станет моей мамочкой. — Идиотка, — покачала головой женщина, когда дверь за пигалицей закрылась, — вот скажи, какого хрена эта пигалица делает? — Иньчжу подняла взгляд на смеющуюся сестру. Та лишь пожала плечами. — Заявляет о том, что хочет тебя и предлагает закрутить интрижку? — Бля, этого ещё не хватало. Сначала её ебанутый братец преследовал Синчэня и Сун Ланя, а теперь его сестра подсела на меня, замечательно просто. — Почему бы и нет? Перестанешь вести себя как недотраханная сука, — ухмыльнулась Цзиньчжу, — а насчёт костюма следует подумать.

***

Цзян Чэн отписал Мэн Яо, кратко и лаконично посылая того нахуй со всякими рискованными предложениями. Тот не отстанет просто так, поэтому пришлось пригрозить сокращением отпуска в честь скорого медового месяца, после такой же скорой свадьбы. Цзян Чэн всё ещё содрогается, когда сопоставляет вместе «Не Минцзюэ» и «медовый месяц». По-хорошему, и «свадьба», и отдых нужны были только Мэн Яо, которому стало скучно и тот решил внести в жизнь праздник, и лишний раз увильнуть от работы, смотавшись на Сейшелы, разграбив карточку Минцзюэ по полной, тому же было откровенно похрен, Мэн Яо вил верёвки из своего любовника. Цзян Чэн поморщился, представив, как непоколебимый и грозный Не Минцзюэ, здоровый двухметровый накаченный мужик вдруг превращается в ласкового и мягкого папочку, из которого Мэн Яо вьет верёвки. Алабай и чихуа-хуа. «Пиздец… Вот нашёл о чём думать», — поморщился Цзян Чэн своим же мыслям. В кабинет постучались, вырвав Цзян Чэна из своих мыслей, а Сычжуя от проверки заполненных документов. Как только дверь с разрешения директора открылась, в кабинет вошёл Сяо Синчэнь с девочкой на руках. На удивление красивой, но испуганной девочкой. Та прижималась к шее Синчэня и с опаской смотрела то на Ваньиня, то на его секретаря. Цзян Чэн недоумённо посмотрела на Синчэня, поднялся с кресла и подошёл ближе к другу. — Здравствуйте, господин Цзян, — кивнул мужчина, но под скептическим взглядом начальника рассмеялся. — Привет, Цзян Чэн. Знакомься, это моя дочь. Девочка с опаской смотрела на мужчину, но в серо-голубых глазах плескался интерес. Очаровательная, с серо-голубыми глазами необычного разреза, видать метиска. Волосы тёмные и волнистые, кожа светлая и сама очень хрупкая. Красивая по-детски, но и так было понятно, что девочка вырастет прекрасной девушкой. Фиолетовое платье с белым пояском явно были новыми, как и светлые туфельки. Было видно, что девочка растеряна, ещё бы, она почти ничего не помнит, а потому держится за того, кого запомнила последним, ведь в той аварии жалась она именно к Синчэню и Сун Ланю, но если верить заместителю, то девочка не особо помнит самой аварии, она вообще почти ничего не помнит. Возможно, это к лучшему. — Как зовут твою дочь? Только забрал? С документами всё в порядке? — Цзян Чэн, — мужчина мягко рассмеялся, — ты нервничаешь больше меня, вон взгляд какой-дурной. Сун Лань всё ещё сидит и заполняет бумаги опекунства и… Так как вся информация о ней стёрта, ей позволено выбрать другое имя и дату рождения. Мы выбрали тринадцатое января. — А какое имя вы выбрали? — Поэтому я и пришёл к тебе, — Синчэнь неловко отвёл взгляд, а затем свободной рукой сжал плечо Цзян Чэна, — мы с Сун Ланем хотим, чтобы у неё было только одно имя, и мы хотим, чтобы ты выбрал его ей. Цзян Чэн шокировано посмотрел на друга. Вот уж чего он не ожидал, так это того, что ему доверят выбирать имя ребёнку. Взгляд Синчэня был серьёзным и уверенным, это твёрдое и обдуманное желание. Цзян Чэн нервно усмехнулся, смотря то на друга, то на девочку с некой опаской. — Когда-то, я думал, что мне позволят придумать вежливое имя племяннику, но это доверили Вэй Ину. А теперь… — он хотел заругаться, но не смог сделать этого при девочке. Синчэнь понимающе улыбнулся и сжал плечо друга. Цзян Чэну нужно было время, чтобы хорошо всё обдумать, дело ответственное, он не мог, как Усянь, быстро придумать имя, цепляясь за мелочи, однако, смотря в добрые глаза девочки, с такой огромной волей к жизни, в голове всплывали мысли сами по себе. В такую холодную для неё пору, она тянется к солнцу, стремится жить. Раз уж она начала новую жизнь, у неё есть новая дата рождения — тринадцатое января, то пусть и имя для этого цветка будет подходящее. — Донгмэй.¹ Цзян Ваньинь не отводил от неё взгляд, но поняв, что пугает, немного расслабился, перестав хмуриться и даже попытался улыбнуться, так мягко, как улыбался, когда А-Лин плакал или сердился. Навыки общения с А-Лином подействовали, девочка перестала смотреть с опасением, только с интересом. Она осталась мягкой и любознательной, Цзян Ваньиню казалось, что он смотрит на родную дочь Синчэня. — Теперь тебя зовут Донгмэй, — произнес Сяо Синчэнь, — это твоё имя, тебе нравится? — девочка неуверенно кивнула Синчэню. — Я слышал о подготовке мероприятия, Усянь празднует здесь? — Не напоминай, — закатил глаза мужчина, — я этого не хотел, меня развели и обманули, ещё и идти придётся. — О, так, вы помирились наконец-то? Не отвечай, по взгляду вижу, что ответ положительный. — А я по твоей физиономии вижу, что ты этому рад. — Да, хотя я всё ещё осуждаю его за эгоизм, но всё же рад. Тебе его не хватало всё это время. — Ну, не то чтобы прямо не хватало… — Ваньинь покосился в сторону внимательно слушающего их разговор А-Юаня. Тот тут же спохватился. — Я великий слепой и глухой. Ничего не слышу. Цзян Чэн лишь фыркнул на это. Синчэнь мягко подозвал юношу к себе вместе с кипой бумаг. — Что это, бумаги для отчётности налогов? Отлично, возьми, рассмотрим их, пока хочу узнать, как дела с мероприятием и что происходит в целом. Цзян Чэн, присмотри пока за Донгмэй, — Синчэнь передал напрягшуюся девочку не менее напрягшемуся Ваньиню, — она чувствует себя некомфортно в толпе. — Что? Хэй, Синчэнь… — тот нагло вышел, и Сычжуй, с извиняющимся выражением лица, посеменил следом. — Предатели. Он посмотрел на поёжившуюся девочку, которая нервно теребила ткань платья, боясь посмотреть на него. Ваньинь вспомнил, как держал когда-то А-Лина, крепко прижимая его к себе, пока тот обнимал его за шею и что-то бормотал в щеку. От приятных воспоминаний о маленьком А-Лине он расслабился, на душе потеплело, он и не заметил, как на лице появилась мягкая улыбка, расположившая к себе девочку. Она несмело дотронулась до лацканов рубашки мужчины и внимательно на него посмотрела, тем самым вырывая Цзян Чэна из мыслей. Тот, замечая доверие девочки, смягчился ещё больше. — Донгмэй, ты видела когда-то, как цветёт зимняя слива? — девочка отрицательно помотала головой, но смотрела она так, что мужчина не был уверен, что она его вообще понимает. Он подошёл к стене, на которую смотрел, когда думал об имени, и указал на картину, висящую на ней. С Цзинь Лином было трудно, малыш активный, упёртый и невнимательный, фокусироваться на чём-то одном он не умел, Донгмэй же внимательно слушала его, не боялась больше, сжимала шею Цзян Чэна вполне спокойно, указывала на что-то, что ей было интересно, как бы спрашивая у мужчины что это, пусть она и не говорила, но была заинтересованной во многом, что её окружало. Цзян Чэн не любил шум, издаваемый детьми, он вообще детей не любил, за исключением А-Лина, но ему очень хотелось, чтобы Донгмэй заговорила. Они обходили весь кабинет, мужчина рассказал почти о каждом предмете мебели, даже о вине, она была абсолютно спокойной, только вот гудения принтера немного испугалась и прижалась к Ваньиню так сильно, что тому хотелось самому себе по голове треснуть за тупость. Это чувство такое же как раньше с А-Лином, когда тот доверчиво прижимался к единственному дорогому ему человеку, и Ваньинь чувствовал любовь, ответственность, желание защитить и позаботиться. Он сел в кресло, посадив девочку себе на руки, та, спокойно взяв предложенные ей карандаш и листок, пыталась что-то нарисовать, но ей в глаза постоянно лезли волосы. Ваньинь не выдержал, когда девочка третий раз случайно заехала локтем ему в ключицу в попытке убрать волосы, развернулся по сторонам и взглядом нашёл фиолетовую ленточку на семейном гобелене Юньмэн Цзян. Он стянул гобелен, вернулся в кресло и посадил девочку удобнее. Фиолетовой лентой он ловко стянул её волосы в хвостик, благо, опыт плетения длинных волос у него уже есть, Цзинь Лин ведь наотрез отказывался стричься в своё время. Девочка поморгала, посмотрела на него нереальными глазами, большими такими, в обрамлении пушистых ресниц, и Ваньинь на этот вопросительный взгляд развернул её влево, где в кристально чистом окне она увидела своё отражение. Потрогав хвостик, девочка улыбнулась и от того, что ей понравилось, у мужчины на душе потеплело. Он и не думал, что так скучал по этому. Мэн Яо всё писал и писал, Вэй Ин кидал тупые мемы, Цзинь Лин чем-то снова был недовольным, наверное, невозможностью выбрать подходящий костюм, потому Ваньинь отключил телефон, отложил дописанные бумаги и включил на рабочем столе мультфильм, который раньше смотрел только с Цзинь Лином, потому что тот его обожал. Донгмэй понравилось тоже. Всё же пусть они и дети, а отличий было немного. Девочка тихо и внимательно смотрела, Цзян Чэн достал другую папку, с заготовкой другого проекта. Долго времени не прошло, вернулся Синчэнь с Сычжуем позади и Хуайсаном сбоку. Тот тут же поспешил в каморку Юаня с горящими глазами, наверняка всё же что-то гениальное придумал. Он даже не заметил девочку, но Хуайсан всегда ловил идею за хвост, пока та не убежала. Синчэнь же довольно смотрел на то, как Цзян Чэн, выставив руку в сторону, дабы не закрывать девочке обзор, читает документ, развалившись в кресле, а та, засмотревшись в экран компьютера, расслабилась и развалилась на его груди, склонив голову немного на бок, дабы хвостик не мешал. Ваньинь левой рукой поддерживал, чтобы та не упала, и она обхватила придерживающую её руку своими ладошками. Щекой прижавшись к крепкой и твёрдой грудной клетке мужчины, она выглядела ещё меньше, и вместе они смотрелись так красиво и уместно, что Синчэнь, не удержавшись, сфотографировал их. Тогда-то Цзян Чэн и оторвался от чтения и посмотрел на двух улыбающихся работников. Сычжуй слегка покраснел даже, но улыбка его была мягкой и от того, что какой-то мальчишка смотрел на него с нежностью и ласково улыбался, мужчине стало не по себе. Он неловко повёл плечами и стушевался. — Чего стоишь? Со всем закончил? — Да, мы с господином Синчэнем всё проверили, и так как через час Вы едете в спортзал, и Ваш рабочий день на сегодня закончен, я тоже могу сегодня уйти раньше. — Внеси в мой график изменения, завтра меня не будет, я еду в Ланьлин и буду там целый день. — Но… Вы ведь будете на вечеринке? — переспросил Юань, надеясь, что всё пойдёт по плану. К тому же, не хотелось, чтобы отец расстраивался, он желал, чтобы они наконец-то помирились. — Посмотрим, — хмыкнул он. — Хуайсан, что там с ремонтом? — чуть прикрикнул он, поглаживая девочку по плечу, дабы та не испугалась. Тот выглянул из кладовой весь сияющий и довольный. — Всё уже продумано, осталось только привезти всё необходимое и выбрать день, когда тебя не будет, чтобы управиться с работой. — Уверен, что справишься за день? — Хуайсан самодовольно кивнул. — Хорошо. Завтра меня не будет, послезавтра приеду ближе к обеду, так что с самого утра приступайте и чтобы всё было сделано на высшем уровне. Цзиньчжу проконтролирует, Юань, ты завтра выйдешь где-то с обеда, чтобы помочь с организацией работы. На сегодня можешь быть свободен, А-Сан, возвращайся на стройку. — Может, пускай твой секретарь сначала оценит мою идею? — Не стоит. При прошлом разговоре я Вам всё сказал, думаю я достаточно ясно выразился насчет своих пожеланий. Хуайсан ухмыльнулся, понимая, о чём говорит этот мальчишка. И всё же не хотелось уходить из кабинета раньше него. — Вполне. — Тогда почему вы оба ещё здесь? — Синчэнь видел, как Цзян Чэн выпроваживает их из кабинета, но получается у него это пока что не очень, а потому решил помочь. — На сегодня всё, до свидания. Сычжуй вежливо поклонился и развернулся одновременно с кокетливо махающим Хуайсаном. Ко всеобщему удивлению, молчавшая до этого Донгмэй помахала Сычжую ладошкой на прощание. Юноша довольно улыбнулся и помахал ей в ответ, наткнувшись на довольный взгляд Цзян Чэна. Похоже, ему придётся соперничать и с этой милой девочкой за сердце мужчины, но тут Сычжуй готов признать своё поражение, потому что устоять перед такой очаровательной девочкой не смог бы никто. Ну что же, теперь его время выбирать костюм. — Есть ещё кое-что, что я тебе не сказал. Цзян Чэн подошёл к Синчэню, но не спешил отдавать девочку, та и сама не спешила в руки отца. — Если скажешь, что увольняешься — я тебе въе… Кхм, не позволю. Ваньинь ненавидел контролировать свою речь, и если раньше при А-Лине иногда мог позволить себе красное словцо, хотя старался сдерживаться, то при Донгмэй он сквернословить не мог. — Нет-нет, я не увольняюсь, — покачал головой мужчина, — заполняя документы, нам нужно было выбрать опекуна, на случай, если с нами что-то случится. Мы вписали твоё имя. «Блять. Блять-блять-блять, нет, только не снова». — Ну, и нахрена ты это сделал? — у него всё же вырвался мат. — Цзян Чэн, это просто формальность, это не значит, что с нами что-то обязательно должно случиться. Это просто документ-подстраховка, не воспринимай всё так серьёзно. — Это тебе не следовало бы относиться ко всему так несерьёзно. А-Ли с Цзысюанем тоже решили перестраховаться, а через год умерли, — нервно пролепетал Ваньинь, — ты не знаешь, что может случиться и из всех людей, ты вписал именно меня? У тебя совсем мозги отшибло? Ты же видел, как я вёл себя с Цзинь Лином, неужели не сделал из этого вывод о моих родительских способностях? — Сделал, потому и вписал тебя. Ваньинь, — Синчэнь снова опустил руку на плечо друга, — ты воспитал мальчика, как своего сына. Он вырос сильной личностью, упрямым, целеустремлённым, но совестным, честным и искренним. Да, как и у каждого человека, у него есть и отрицательные черты характера, но они полностью твои. Ты воспитал достойного мужчину, и я видел, как ты отдавал ему всего себя, и если мы с Сун Ланем и можем доверить нашу дочь кому-то, то это будешь только ты. Мы оба знаем, если что-то и правда случится, ты не обделишь её любовью, в тебе так много нерастраченных чувств, что ты отдал бы их всех ей, воспитал бы её в любви, пытаясь быть строгим, ты бы всё равно её избаловал, но она выросла бы хорошей девочкой. Когда я думаю об этом, я понимаю, что Сун Лань правильно сделал, когда без колебания написал твоё имя. Но с нами ничего не случится, не думай об этом, правда. А в случае чего, мы не будем беспокоиться, потому что, смотря на прошлое и смотря на А-Лина, мы понимаем, что это самый правильный выбор. И мне кажется, Донгмэй сама так считает. Посмотри, как она к тебе прижалась. Цзян Чэн перевёл взгляд на обнимающую его за шею девочку, которая ресницами щекотала его челюсть, и всё же смягчился. Раз Сяо Синчэнь доверяет ему настолько и уверен в нём настолько сильно, как он может отказать? — Хорошо. Я подпишу документы согласия, когда привезёшь. В случае чего, можете быть спокойны, но я всё равно не разрешаю вам погибать. Сначала попойка с примирением с Усянем, теперь это. Слишком много событий, ему нужно отвлечься. Нужно срочно пойти в зал и сбросить это сраное напряжение, потому что ему скоро пиздец придёт такими темпами. — Ладно уж, держи, — он передал девочку в руки Синчэню, — жду тебя скоро на работе, выходные закончатся, так что не забывай отдыхать. — Да, конечно. Спасибо тебе, Ваньинь. — Это не для тебя, — фыркнул мужчина и ущипнул девочку за щёку, — до встречи, Донгмэй, — девочка дотронулась до ленточки, неопределённо посмотрев на мужчину, не зная, стоит ли ей возвращать её, на что мужчина помотал головой. — Нет, оставь себе. Ты теперь будешь частым гостем в «Пристани Лотоса», так что, это, можно сказать, теперь твой второй дом. Ленточку с гобелена оставь себе на память. Ты теперь своя здесь.

***

Сычжуй придирчиво рассматривал каждую деталь, А-Цин носилась точно угорелая с кухни в банкетный зал, хотя не было причин нервничать, работа шла хорошо, всё было украшено достойно, персонал в костюмах, зал великолепный, звукоизоляция не пропускает шум на ресепшн, а потому происходящее в огромном банкетном зале останется секретом. Музыкальная группа настраивала свои инструменты, перепроверка всё ли в порядке с оборудованием, словом, всё шло великолепно. Вэй Ин нервно тараторит в трубку, и Сычжуй со снисходительной улыбкой пытается его успокоить, будь здесь Цзян Ваньинь, он бы точно закатил глаза. — Но он точно будет? — Он же тебе сказал, что придёт, хватит уже нервничать, пап. — Тогда почему он целый день не в отеле? Уже пол пятого, вечеринка в шесть, а он так и не появился в отеле. Что, если он использует свою занятость, как отмазку? — Па-а-а-ап, — Сычжуй не удержался и всё же закатил глаза, — он и правда занят в Ланьлине, всё хорошо, на вечеринку он точно приедет, даже если с опозданием. — Думаешь? Хотя, конечно же он приедет, раз проспорил, значит будет отдуваться. Он слишком гордый, чтобы спасовать. — Он придет не из-за того, что проспорил тебе, — в трубке раздался спокойный голос Ванцзи, — одевайся, пора. — Ах, А-Чжань, знаешь, что сказать… — Так, ну всё, мне пора, увидимся. От родительских воркований он устал, и это уж точно не то, что он хочет слышать, обдумывая, как и что он будет говорить мужчине. Заготовить целую речь, чтобы сказать, что он его желает, упустив признание в любви, которое сейчас ни к месту будет? Или же коротко и лаконично намекнуть? А может сделать нюдс и вручить ему фотку с надписью «трахни меня»? Всё из этого звучит бредово и самый оптимальный вариант почему-то очень похож на обычные действия отца, а именно — действовать по ситуации. Лань Сычжуй обычно планировал и придерживался плана, как научил Ванцзи, но порой приходилось использовать методы Усяня, потому что иначе никак. Он подошёл к зеркалу и осмотрел себя, придирчиво одёргивая бандану на голове, которую хотелось снять уже. Так как стиль был «Звезды Голливуда», а дресс-код требовал стиль звёзд с 70-90-х, Сычжуй оделся как Эклз Роуз, солист любимой рок-группы, песни которой часто включал ему Усянь, когда Ванцзи, в свою очередь, пытался впихнуть юноше классику. — Ну тебе сложно, что ли? Просто наступи на меня, — Сычжуй обернулся на звук и покачал головой, потому что стоило А-Цин увидеть Иньчжу в кожаных штанах и ярко-красном пиджаке на голое тело — хоть Юань надеялся, что там всё же имеется хоть какой-то бюстгальтер под одной застёгнутой пуговичкой — как та совсем сошла с ума. Сама она была в образе… ну, честно непонятно, но наверняка она тоже выбрала какую-то рок-исполнительницу. — Как только мероприятие закончится, я приложу тебя головой о стену, пигалица. — О, да, продолжай… Ты прижмешься сзади, спустишь с меня штаны и хорошенько отшлепаешь, госпожа? — Сычжуй прыснул от смеха, стараясь не вникать в разговор. Зато он отчётливо понимал, что А-Цин конец, и не будь Иньчжу так ответственна и так занята, она бы и правда наказала А-Цин, и далеко не так ласково. — Ай! — обернувшись на звук, он увидел, как Иньчжу элегантно повела тонкой ножкой, невесомо задев массивную подошву А-Цин, и та упала прямо на столик с несколькими напитками, которые вылились ей на лицо. — Первый штраф в мою зарплату за всю карьеру, но это того стоило, — хмыкнула Иньчжу и ушла в зал, покачивая бёдрами, — остынь, пигалица! — Заплатишь из своего кармана? Моя госпожа так щедра, не жалеет денег на меня! — А-Цин продолжала лежать и весело улыбаться в осколках стекла, с мокрыми волосами и липким лицом. Сычжуй в который раз улыбнулся, покачав головой. Яблоко от яблони, а это семейство лишь могила исправит.

***

Машина остановилась у отеля с резким скрипом колёс. Цзян Чэн мысленно поблагодарил Сюэ Яна за то, что тот всё же сберёг служебное директорское место для машины Ваньиня, потому что вокруг было забито всё. Цзян Чэн поставил машину на сигнализацию и оправил кожаную куртку. Когда он был ещё мальчуганом, мама любила смотреть фильмы с Джеймсом Дином, и они с Вэй Ином часто присоединялись к ней, и с открытым ртом наблюдали за мужчиной в косухе, на крутом байке и в обтягивающих джинсах. Цзян Чэну когда-то досталась такая же красная куртка, как у Джеймса Дина, а Усяню — такая же ориентация. Конечно, джинсы у Цзян Чэна были новые, чёрные и зауженные, но с цепями, как у актера, простая белая футболка и косуха поверх. Будь ему меньше тридцати, он бы надел знаменитую красную ветровку, как в фильме «Бунтарь без причины», но ему на днях тридцать три исполнится, какая уж там красная куртка? Тем более перед своими подчинёнными? Не солидно как-то. Подходя к двери, он видит удивленный взгляд консьержей и стискивает челюсть. «Только попробуй, блять, что-то не то сказать», — мысленно рычит он, но те лишь стараются отойти от удивления и улыбнуться, потому что последний раз они таким видели мужчину лет десять назад. — Доброго вечера, господин Цзян. — Приятного вечера, господин Цзян. Тот кивает, входит внутрь, проходит мимо кристально чистой залы, прямая огромная дверь которой ведёт в холл на ресепшн, а правая в малый ресторан, бар, выход в дворик и третья, та что слева, в большой банкетный зал. Он нехотя поворачивает и вместо холла, дверь в котором ведёт его в личный кабинет, идёт в банкетный зал. Ему снова кивает охранник, и как только дверь открывается, он слышит музыку, которую не пропускала шумоизоляция. Живая музыка — это хорошо, музыка 70-90-х, тоже хорошо, особенно если выступление хорошее. Толпа просто огромная, точно он в ночной клуб попал. Пробираясь сквозь незнакомых ему людей, он идёт дальше, видит, как Сюэ Ян подпирает внутреннюю сторону двери. Вот уж кому повезло, костюм не надо подбирать. Идёт дальше и на него кто-то почти падает. Хуайсан крепко обхватывает его руку, точно обезьяна. Вот уж кто не заморачивается с образом, тут и думать не надо, сразу видишь — Майкл Джексон. — Цзян-сюн, ты пропустил феерический выход Вэй-сюна и опоздал! Причём на два часа опоздал, уже восемь, даже начало девятого, как ты мог? — как он умудрялся, не напрягаясь, перекрикивать музыку, Цзян Чэн не знал, просто смирился с тем, что у Хуайсана есть скрытые способности. В это же время он поворачивается и видит нечто. — Грёбанная звезда богемы… — шепчет он, желая уйти. Он даже развернулся, пытаясь протиснуться между разными телами, однако, Усянь предусмотрительно кричит «держи его», и Хуайсан обхватывает его руками, прижимая бёдрами к себе. Неоднозначно, конечно. Тот лишь хитро улыбается и облизывает тонкие губы. «Ну, нихуя не меняется», — ухмыляясь, думает Цзян Чэн. — Осторожно, А-Сан, снова на острый край встал. — О тебя не страшно порезаться, — усмехнулся он, — ты даже жалишь приятно. Ответить он не успел, как на него почти набросился король сегодняшнего вечера. Он знал о любви Вэй Ина к вниманию, знал, как тот любит удивлять, и знал, как сильно тот любит Фредди Меркьюри, но чтобы настолько… Корона английской королевы, бархатный алый подол — это был самый запоминающийся сценический образ Фредди, а теперь стал образом Усяня. Подол тащился позади него и был просто огромен, и конечно же, дабы он не порвался и не зацепился, Ванцзи, шествуя за мужем, спокойно поднял его и служил личным пажом короля, держал его подол и был одет вообще просто в белый костюм. Тут не доебёшься, ибо такие костюмы много кто носил в те времена, но съехал хорошо, даже не заморачивался видать. Усянь набросился на брата, царапнув ему короной висок, ещё и двинул ею в лоб. — Да ёб твою мать, Усянь! — недовольно прошипел Цзян Чэн, обнимая брата в ответ. — Она и твоя тоже, так что лучше не играй такими словами, — подмигнул весело мужчина, а затем расслабленно выдохнул, смотря на брата с нежностью, от которой Ваньиню становилось неловко, — ты пришёл. — Я же сказал, что приду, — он отвёл взгляд, стараясь скрыть неловкость, — в отличии от некоторых, я свои обещания выполняю. Но это совсем не то, что он хотел сказать, это вовсе не должно было стать упрёком. Усянь неловко отводит потускневший взгляд, а затем снова улыбается, когда Цзян Чэн достаёт ему небольшую цепочку с флешкой, почти такой же, как та, что он дарил А-Лину. — А-Чэн… — он всё ещё чувствовал, что не имел права просить у Цзян Чэна о подобном, но так хотелось вспомнить, увидеть, посмотреть какого это было, и какими были счастливыми все, когда были вместе, и как шиди жил всё это время, как воспитывал А-Лина, хотелось понять, что он пропустил. — Не разревись только, испортишь макияж, — хмыкнул Ваньинь, — выглядишь как очень жалкая пародия. — А ты вообще пришёл в образе себя лет десять назад! Я знал, что ты настолько себя любишь, но… — Я вообще-то в образе, придурок, — прорычал Ваньинь и злобно отбросил от себя брата, впрочем, споткнувшись на подоле, тот улетел в крепкие руки сзади, — ты просто слишком отупел за это время. Ваньинь даже не замечал недовольного взгляда Ванцзи, ему хотелось выпить немного, найти племянника, который безусловно был здесь и забрать его домой. Он слишком заебался, пытаясь отлипнуть от ноющего Сюаньюя, который ну никак не хотел отпускать его коленку. Тем временем Лань Сычжуй подпускал музыкального оператора к системе, дабы когда группа решит отдохнуть, тот включал плейлист, заранее подготовленный А-Цин. Затем распорядился за вынос торта ровно на девять и перепроверил столик отца — всё должно быть заполнено. Столики расставлены были так, чтобы гости не мешали друг другу и в центре была полная свобода, потому что предполагалось, что все будут танцевать и веселиться, и так и было, потому много не готовили, зато алкоголь лился рекой, по крайней мере в именинника. Сычжуй расслабленно выдохнул и попытался найти отца, дабы усадить его на место, вернув к Сичэню и А-Лину, пусть хоть немного посидит на жопе ровно, а не бегает по залу, в конце концов, скоро торт будут выносить. За спинами родителей он услышал голос, который заставлял его коленки дрожать, этот низкий бас он узнал бы везде. Резкий, словно гром, такой пугающе прекрасный. До тисков в груди, до бешенного биения сердца. Он обходит родителей, едва не спотыкается о широкий подол бархатной накидки отца, но Ванцзи поддерживает под локоть одной рукой Усяня, другой его, ещё и половину подола умудряется держать. Впрочем, Сычжуй не уверен, что рад тому, что его придержали, ведь так он мог бы упасть на Цзян Ваньиня. «Блять…» — и это всё, что способен даже мысленно произнести Сычжуй, когда видит его. От чёрных берцовых ботинок, он ведёт вверх по крепким икрам, сильным бедрам, обтянутых чёрной тканью джинсов. На бедре висит цепь, и Сычжую хочется встать на колени и засунуть голову в кольцо этой цепочки, Ваньинь может даже удушить его ею, он не будет против. Белая футболка обтянула крепкое тело, Боже, как же хорошо он сложен! Накаченная грудь, такая крепкая, как и его пресс, пусть Юань не видит полноты картины, но даже в футболке видно достаточно и разлёт острых ключиц в V-образном разрезе, совсем небольшом, сводит его с ума. Ему кажется, что он слышит запах мужчины. И это истинно мужской запах, что-то первобытное, превосходящее, ставящее на колени, заставляющее прогибаться в пояснице и добровольно ластиться к ключицам и шее, дабы вдохнуть поглубже. Косуха. Чёрная кожаная косуха на Цзян Ваньинье. Вы можете себе это представить? А ещё волосы не в пучке, а в небольшом хвостике, и несколько прядей его рваного каре выпутались и растрепались, путаясь с чёлкой, обрамляющей лицо. В ухе у Цзян Чэна — длинная серёжка в виде крестика, губы изогнуты в ухмылке, а глаза самодовольно глядят на него. Знает как хорош, демон. Знает, как это действует на Сычжуя. Знает, о чём юноша думает. Знает, как его это заводит, и он даже знает, в каком ступоре перебывает Сычжуй, и ему это льстит, по самодовольной ухмылке видно. И ухмыляется точно демон, правый уголок губ тянется чуть вверх, глаза блестят, и ему похуй, что на него смотрят Хуайсан и Ванцзи с Усянем, которые, на минуточку, родители Сычжуя. А сам Сычжуй покраснел, рот приоткрыл и нервно схватил себя за волосы, которые как бы поправлял. Когда он сжал сильнее, Цзян Чэн насмешливо усмехнулся и, издевательски выгнув бровь, словно саркастически спрашивая: «в чём твоя проблема, малыш?», прекрасно зная, что именно он и является проблемой. — Вау… — тяжело прохрипел Сычжуй, — Цзян Ваньинь, Вам идет образ Джеймса Дина. — Во-о-от, видишь, даже твой сын понимает, а тебе всю память отшибло. — Ну, если бы ты надел красную ветровку, я бы сразу всё понял, а так… Ладно уж, пошли к нам за столик, там Лань Сичэнь есть, и твой племянник сидит… — Усянь потащил сопротивляющегося Цзян Чэна за свой столик, Ванцзи посеменил следом, на полпути остановившись, и подозрительно посмотрев на сына через плечо. — Ты в порядке? — Да. Ты иди, а я хочу помочь А-Цин. Тот кивнул и прошёл вперёд. Хуайсан смотрел в спину Сычжую, стоявшему в двух шагах, и наверняка хотел что-то сказать, но Юаню было не до этого. Цзян Чэн давно не сидел в компании брата, было непривычно и немного тяжело, если Сюэ Яна можно было как-то сдерживать, то с Усянем такое не проходило, его было слишком много и это было слишком тяжело, давило на голову и на уши, а он чертовски устал. Беседа с Лань Сичэнем и его очаровательной женой была чуть более приятна, Цзинь Лин только был немного тосклив и всё поглядывал на девушку у бара, а когда наконец-то смог отвязаться от Усяня, выпив с ними сок, под хищным взглядом Ваньиня, быстро ушёл из-за стола к той девушке у бара. Впрочем, волноваться было нечего, они оттуда быстро ушли танцевать и выглядели, как знакомые. Конечно Усянь не мог его не подъебнуть тем, что даже у племянника налаживается личная жизнь, а сам Цзян Чэн всё никак. Это стало последней каплей. Общение с Вэй Ином ему должно даваться по частям, а не вот так сразу попытаться общаться, как раньше. Да и подъёбы эти Цзян Чэн не любил, к тому же на тему личной жизни. Будто у него было время на личную жизнь. Племянника воспитывал да ответственность нёс и свою, и чужую. А потому вышел из-за стола и решительно отцепил Усяня от себя, пообещав, что не уйдёт, не дождавшись торта. Торт был помпезный, но Ваньинь не слишком любил сладкое, а потому спокойно сидел у бара, потягивал любимое матушкино лотосовое вино, а затем и вовсе решил пройтись. На заднем дворе праздничного холла, территория которого тоже была перекрыта, была тоже неплохая программа. Цзян Чэн хотел было подойти и посмотреть на то, как танцует хорошенький парнишка в шёлково-фатиновом костюме, однако, рядом с ним что-то просвистело. Цзян Чэн машинально отогнулся и схватил в руку чёрное мелькнувшее нечто, от шока он даже не понял, что рука побаливает. В программе был БДСМ-щик, что не вписывалось в программу, но было очень даже интересно. Гости собирались и сами подставляли задницы — ну, не идиоты, а? Он резко дёрнул на себя кнут, да так, что тот парнишка пошатнулся, взял рукоять, которая приятно помещалась в ладони, усмехнулся и чисто из-за азарта, который в голову пришёл из-за алкоголя, хлестнул хлеставшего. Он не слышал ни его возмущений, ни довольных улюлюканий толпы, он лишь вспоминал, как любил когда-то развлекаться с кнутом в свои бурные восемнадцать и, довольный этими воспоминаниями, позволил себе расслабиться. Вместе с кнутом он вернулся в зал, оставив стакан с напитком на подоконнике. Усянь с Хуайсаном танцевали, Цзян Чэн смотрел на них и невольно вспоминал прошедшие времена, когда он так же беззаботно двигался с ними, улыбался, провожал взглядом чью-то задницу и что-то обсуждал. Когда Усянь подбежал к нему со счастливым взглядом, на секунду засмотревшись, Ваньинь снова увидел своего восемнадцатилетнего брата, с которым они напились на вечеринке в честь поступления и танцевали до упаду, до первого рвотного позыва — первым этому позыву поддался Хуайсан. Он смотрит на лицо брата, счастливое, нетронутое печалью, и ему кажется, что сейчас он выглядит так же — молодо и беззаботно, счастливо рядом с ним. А потом картинка сменяется, Усянь всё так же тащит его под руку в центр, взгляд такой же пылающий и полный жажды к жизни, хоть судьба и оставила на лице отпечатки горечи. Они всё двигаются дальше, только он невольно себя в кандалы засунул, да к земле точно якорем приковал, чтобы дальше не идти. Но раз уж всё движется вперёд и идёт так хорошо, может, и ему пора двигаться? Он не помнил, когда в последний раз двигался, танцы он не очень любил, но отказать Вэй Ину в день его рождения? Пф, да легче отказать налоговой в оплате налогов. Три танца он ему подарил, дальше, когда они с Хуайсаном начали настаивать, пришлось использовать украденную плётку. На самом деле ему так это понравилось, что он и не заметил, как вошёл в кураж и припугивал плёткой этих двух около получаса. Довольный, с улыбкой на лице, такой редкой, пьяной, но расслабленной, он чувствовал, как впервые алкоголь помогает ему отпустить себя. Или это вовсе не алкоголь был? Песня играет замечательная, медленная и чувственная. Юноша, копируя голос Робби Уильямса, поёт его песню о том, как он хочет чувствовать, как хочет жить и любить, ощущать, что он по-настоящему живой, потому что в его венах столько жизни кипит, столько жажды в нём, и Цзян Чэн никогда не был настолько согласен с текстом. Он тоже хочет выйти из ебучего застоя. Ему скоро тридцать три, он молодой мужчина, в нём жажда жизни и побед, в нём столько страсти и огня, какого хуя он не может отпустить прошлое, если даже Вэй Ин, с характером жертвенника, хочет прекратить чувствовать себя жертвой и жить дальше, получить прощение, вернуть своё и двигаться вперёд? Он хочет жить и чувствовать. Ваньинь немного напрягается, когда чувствует, как сзади к нему прижимается тело. Немного ниже, носом до плеча достаёт, но судя по всему парень, и руки у него крепкие и нахальные. Наглец забирается пальцами под куртку и сцепляет пальцы в замок прямо вокруг его талии, прижимается губами у шейных позвонков, куртка немного мешает. Ваньинь расслабляется — ему нравится, потому что ласка чувственная, губы горячие, да и парень, судя по всему, напорист, раз так нахально действует. Он смотрит на руки, стиснутые на его прессе, и отмечает тонкость запястий. Хватает за правое и меняет их местам: шаг вправо, шаг назад, шаг влево. Он даже не увидел лица, просто встал позади. Свет софитов тёмно-фиолетовый и настолько приглушенный, что Ваньинь вряд ли сейчас смог бы сфокусироваться на лице и разглядеть его. Он обхватывает тонкую талию и опускает горячую, широкую ладонью на твёрдый подкаченный живот — Ваньиню нравится, он любит крепких натренированных мальчиков. Прижимает за живот к себе, опираясь бёдрами в такие же подкаченные ягодицы. Задница отменная, и Цзян Чэн надеется, что этот юноша не из близкого окружения Усяня, потому что планирует сразу после этой песни увести его в свой номер, в котором он остаётся, когда ночует в отеле. Он опускает широкие ладони и нежно поглаживает изгиб тонкой талии, они двигаются под музыку едва ощутимо, чтобы не стоять, но при этом юноша продолжает упирается ягодицами в бёдра Цзян Чэна. Когда ладони Ваньиня опускаются с изгиба талии на тазобедренные косточки, юноша млеет в его руках и издаёт какой-то непонятной вздох. Он сжимает его бёдра, но не ближе к ягодицам, а ближе к паху, поглаживая костяшками выпирающие косточки. Носом он проводит по виску парнишки и слегка касается его влажными губами. Юноша прогибается в спине, вжимаясь ягодицами, и легко потирается о ширинку мужчины. Одна рука остаётся на бедре, но другая придерживает за живот. Юноша откидывает голову на плечо мужчины, Ваньинь чувствует дыхание на своём подбородке, но на юношу не смотрит, оглядывается по сторонам. — Тише, щенок, или я трахну тебя прямо здесь и сейчас. Ваньинь скалится и ухмыляется, однако, ухмылка его замирает, когда юноша касается ладонью его затылка, дабы тот наклонился, и шепчет в щёку: — Я жду этого с шестнадцати лет, и ты всё так же горяч, Цзян Чэн. Ваньинь отшатывается и шокированно смотрит на юношу, что продолжает вжиматься задницей в его бёдра и почти лежит на его плече. Лань Сычжуй. Лань Юань! Его Лань Сычжуй. То есть, его секретарь, сын Усяня и Ванцзи. Он в замешательстве отходит на шаг назад, и юноша почти падает, но Ваньинь придерживает его за локоть одной рукой, и за талию прижимает к себе другой. Сычжуй прижимается своей грудью к его, хотя не совсем достаёт, разница в росте всё же. Цзян Чэн хочет убрать руку, но тот напирает на него, пока мужчина стоит охреневший и совершенно ничего не понимает. Сычжуй помешанный, его ведёт. Он как увидел Ваньиня с плёткой, так ему крышу снесло, всё, чего он теперь хотел — это чтобы Цзян Чэн его этой плёткой отхлестал. А потому и не терял времени, смотря на эту широкую спину, к которой не мог прижаться однажды, всё же прижался, обнимал так крепко, как всегда мечтал. Цзян Ваньинь всегда был для него недостижим, но сейчас он был так близко, в его руках… А когда они поменялись местами, боже, как же крепка его хватка на запястье была… И эти ладони, они такие сильные, горячие, они у него на животе, на бёдрах… Эти ладони властные, в них столько силы и мощи, и они дарят такую жгучую огненную ласку, заставляя плавиться под его руками. Сычжуй выгибался неосознанно, ему хотелось большего, чтобы мужчина эту руку с тазовой косточки переместил на пах, а лучше, чтобы забрался рукой под ткань джинсов. Жар его тела ощущался даже через стрейчевую ткань футболки, и Сычжуй едва не хныкал — хотя он и правда хныкал. И, услышав насмешливый голос над своим ухом, он просто не выдержал, попросил, как есть. И хотя реакция Ваньиня была предсказуема, и Сычжую стоило бы прекратить напирать, он не мог с этим ничего поделать, потому что Ваньинь довёл его до состояния натянутой тетивы, и он готов был поразить кого-то в самое сердце. Он неосознанно напирал на мужчину, накрыл ладонь, что держала его локоть, ухватил за воротник куртки другой рукой и прижался ближе. — Разве ты не видишь, как я хочу тебя? Или ты думал, что всё это время я с тобой в игры играю? — Юань хотел уткнуться носом в эту охуенную сильную шею, но мужчина отстранился, не давая прикоснуться к себе. — Я не настолько мелочный и поверхностный, чтобы разбавлять жизнь простым флиртом с начальником, я говорил на полном серьёзе. Ты такой… — Ты бухой, Юань, так что закрой рот, чтобы потом не было стыдно мне в глаза смотреть, ты и без этого смущаешься. Мужчина отпустил его руку, чтобы уйти, но Юань снова ухватился за воротник его куртки и дёрнул на себя. Ваньинь раздражённо отбросил его руку, не желая причинять юноше боль. Он понимал, что его нужно хотя бы толкнуть, дабы тот немного пришёл в себя, но отчего-то не мог причинить ему боль и злился на себя за это, а от того и больше раздражался. Сычжуй видит, что тот не может оттолкнуть его, что не может ранить или обидеть, и это лишь подстрекает влюблённое сердце. — А знаешь, от чего я краснею? — Юань так цепко ухватился за воротник его кожанки, так крепко держал, словно утонет, если отпустит. Он подтянулся на цыпочках, и Ваньинь приподнял подбородок и отшатнулся, дабы сохранить личное пространство, но Сычжуй всё равно выдохнул ему в подбородок, опалив челюсть горячим дыханием. — От того, что я представляю, как ты вгоняешь в меня свой член во всю длину, пока я лежу животом на том грёбаном столе. Я краснею от мыслей о том, что могу отсосать тебе, спрятавшись за твоим столом, пока ты будешь разговаривать с этим грёбаным Хуайсаном. Краснею каждый раз, когда думаю о твоей сперме в своей глотке… Так что, если в следующий раз увидишь, как я покраснею, будь уверен, в моей голове ты уже кончил в меня, а куда именно — можешь спросить. Ваньинь с рыком всё же толкает юношу, да так, что тот ударяется спиной о колонну и зажмуривается от боли, но мужчина на это больше не реагирует. Он широким шагом идёт к выходу, Юань смотрит ему в спину, думает всего лишь несколько секунд, и когда дверь за Цзян Чэном закрывается, он встречается глазами с Сюэ Яном. Тот головой кивает в сторону спешно одевающегося Хуайсана и показывает сначала на наручные часы, а потом на дверь. Сычжуй понимает, нужно спешить, пока Хуайсан не догнал Ваньиня. Он проносится мимо ухмыляющегося Чэнмэя, бросив на ходу «задержи его» и выбегает следом за мужчиной. Сычжуй догоняет его на парковке. Цзян Чэн злой как демон. Он открывает дверь своей машины, но Юань её захлопывает. Ваньинь поворачивается в сторону в край охуевшего мальчишки и охуевает от того, что оказался зажат по обе стороны рук нахального юноши. Он упирается руками в капот, не позволяя мужчине уйти. Он не собирается терять возможность, и пока Цзян Чэн охуевший от смелости Юаня, ему нужно пользоваться моментом. Юноша тяжело сглатывает, в голове — шум и такая же темень, как и на улице, фонари не освещают нихуя. Он ниже, но тянется к губам мужчины и тянется так настойчиво… Ваньинь хмурится, но отчего-то не отстраняется, то ли от шока, то ли от непонимания ситуации, потому что он всё ещё охуевает. Сычжуй почти коснулся его губ, но что-то горькое мелькнуло в его голове, потому что он не хочет, чтобы их общий первый поцелуй был таким. Не хочет, чтобы лишь он один желал этого, а другой чувствовал лишь брезгливость, поэтому голова его склоняется в сторону, он чуть наклоняется, делает то, чего хотел весь вечер — утыкается лицом в шею. Основание шеи, местечко между ею и плечом, такое горячее и пахнет охуенным парфюмом, этот грозовой запах озона, древесной коры и бергамота… Боги, спасите… Юаня ведёт настолько, что он ведёт сухими губами по коже мужчины, и сам скулит от блаженства. Ваньинь вздрагивает от ощущения влажного носа, чужих губ и горячего дыхания, а когда мальчишка сдавленно скулит, словно щенок, он чувствует его стояк, который упирается Ваньиню в бедро. Цзян Чэн нихуя не понимает, но в то же время, ему кажется, что он понимает всё, просто не принимает во внимание. Он поражается такой реакции на себя, его беспокоят действия мальчишки. Он недоумённо смотрит на него, на то, как дрожат ослабевшие руки, как юноша почти просит выебать его одним своим видом и в то же время, как он просится в его руки и это даже не о сексе. — Да чего ты, блять, хочешь? — гортанно рычит мужчина, не понимая состояния юноши. Или глубоко в душе понимает, но злится от того, что ему не нравится ответ. — Вас хочу… — стонет Сычжуй ему в шею и носом ведёт вдоль сонной артерии, собирая запах. Колени так сильно дрожат, что даже Цзян Чэн это замечает. На этот ответ он лишь с каким-то животным звуком хватает его за волосы, сжимая высокий хвост в кулаке у самых корней на затылке, заставив Юаня откинуть голову назад. Юань стонет от удовольствия, и чем сильнее Ваньинь сжимает хватку на волосах, тем слаще выдыхает Сычжуй, глаза его прикрыты от удовольствия, лёгкая улыбка на губах, он откидывает голову назад и чувствует, как хватка мужчины становится сильнее. — В глаза мне смотри, когда такую хуйню городишь. Он открывает глаза, смотрит пьяно, словно через стекло, взгляд масляный, возбужденный и совершенно безумный. От этого что-то в Ваньине щёлкает, он сжимает руку так, что Сычжую наверняка больно, но тот сладко выдыхает, прикрывает глаза и обнажает светлую шею, откидывая голову назад. Ваньинь с этой шеи глаз не сводит, она такая светлая, манящая, привлекательная, кожа на ней нежная… Цзян Чэн злится на своё желание поцеловать её, рычит сам на себя, но любуется ею и понимает, что его отметины будут смотреться на ней чертовски хорошо. Ваньинь смотрит, словно завороженный, точно загипнотизированный, совершенно ебанутым взглядом, как и у самого Юаня. Он наклоняет ниже, и Сычжуй едва не охуевает от предвкушения, он не может поверить, что мужчина и правда собирается это сделать, он собирается… Да, Ваньинь наклоняется ниже, Сычжуй чувствует горячее дыхание на своей шее, волосы его щекочут подбородок юноши, хватка на волосах крепкая, Ваньинь опускает руку на талию Сычжуя, сжимает её, прижимая юношу крепче, неосознанно ведёт коленом по паху, и Юань скулит ему в макушку. Ваньинь сжимает, наклоняет голову, ведёт носом от яремной впадины вдоль горла до подбородка, затем трётся кончиком носа о скулу, потирается виском о висок юноши, о шею, о подбородок и от подбородка ведёт вниз, собирает запах юноши, такой свежий, мятный, с лёгким и сладким привкусом амбры. Он втягивает запах в себя, прикрывает глаза от удовольствия, нависает над юношей, касается кончика его носа своим, и Юань машинально приоткрывает губы, ожидая поцелуя. Сычжуй чувствует горячее дыхание на своих губах, чувствует жар тела мужчины, Ваньинь наклоняет ниже… а затем сжимает волосы Юаня до шипения, крепко зажмуривается до боли в глазах, в попытке успокоиться и с пугающим рычанием отталкивает Юаня от себя, да с такой силой, что юноша почти падает, но натыкается многострадальной спиной о дерево, расцарапывая её. Он пытается стоять, но ноги дрожат, он смотрит в приоткрытое окно машины, у него дрожат ещё руки, губы горят от несостоявшегося поцелуя. Цзян Чэн тоже сидит в машине, сразу завести её он не может, ровно как и успокоиться. У него самого подрагивают руки, член уже немного затвердел, в голове полный бардак, и он пугается, осознавая, насколько сильно он хотел поцеловать эту манящую шею. Он трёт лицо ладонями, отмечая, что мгновенно протрезвел, затем опускает стекло вниз, требуя больше воздуха, и встречается глазами с Сычжуем. И это становится фатальным для него, он столбенеет, видя, какое у того выражение лица: совершенно ебанутое, возбуждённое, а ещё — победный огонёк в глазах. Он смотрит на него с победным выражением лица, так и произнося: «ты тоже хочешь меня, я это видел, ты спалился». Это выбивает почву из-под ног и отчего-то пугает. Едва Сычжуй с ухмылкой делает нерешительный и едва заметный дрожащий шаг в сторону Цзян Чэна, как тот резко заводит мотор. Сычжуй успевает сделать шаг навстречу Ваньиню прежде, чем тот уезжает оттуда нахуй. Он знал, что не следует ехать на день рождения Усяня, там всегда творится какой-то пиздец.