Серо-лиловые

Усянь кружился, точно белка в колесе. Он правда хотел сделать что-то приятное для Цзян Чэна, тем более они помирились, и им не стоило прекращать общение, наоборот, сейчас следовало сблизиться, ведь их союз шаток и крепок одновременно. У них было максимально мало времени, но для Вэй Ина нет ничего невозможного, тем более с такой мотивированной и организованной командой. Это напоминало ему прошлое, когда они с Цзян Чэном помогали по отелю и выполняли разные поручения Фэнмяня и Цзыюань, они действовали как единый механизм, Усянь — в более расслабленном состоянии, и Цзян Чэн, который ввиду будущей должности, управлял тяжёлой рукой и пытался быть чуть строже. Усянь вспоминал хуевую тучу личных моментов, которые навсегда запечатлелись в его памяти. Приятная ностальгия слегка навевала легкое сожаление о былом детстве и юношеской поре, которая, к сожалению, больше не вернётся никогда. Они все работали как целостный организм, больше всех воодушевился Цзинь Лин, который был только рад дать дяде возможность отдохнуть и самому развеяться. Юнец загонялся в учебе, с Цзинъи всё было натянуто, тот общался сквозь зубы и выглядел так, словно Жулань, по меньшей мере, предал его, особенно после ненавязчивого упоминания о «парне» А-Лина. Тот, конечно же, не стал рассказывать правду и начал свистеть о том, какой у него замечательный взрослый мужчина, и после этого всё только накалилось. Отдушиной стало общение с Сонг Джи. Та мила и очаровательна, с ней приятно общаться, и она прекрасно слушала его, при этом не раздавая ненужные советы, лишь только аккуратно выдвигая предположения. А ещё она очень любила собак, он был чертовски рад той встрече в парке. Оказывается, они когда-то виделись, но он её, конечно же, не помнит, что не огорчает Джи, она вообще сама по себе понимающая и отзывчивая. Ей то он и жаловался на происходящую между ним и Цзинъи хуйню, это вообще-то сильно ранило Жуланя, потому что Сычжуй был занят большинство времени, а посиделок раз в неделю и созвона в WeChat было недостаточно, а теперь ещё и Цзинъи отдалялся и его дружбу уж точно не хотелось терять, кроме того, почему-то в происходящей хрени он начинал винить себя, хотя изначально валил всё только на Цзинъи. Несмотря на то, что Жулань пытается доказать, что он уже взрослый, он может потерять дорогого друга из-за детской ссоры. Получилось и правда всё как-то по-детски глупо, но как это исправить — Жулань не знал, а совет Сонг Джи «всё хорошенько обсудить, извиниться и без лжи» он отвергал сразу — гордость и стыд не позволяли извиниться и рассказать правду. В общем, подготовка к мероприятию всё же стала для него отдушиной, а не только способом порадовать любимого дядю. О том, что он позвал Цзинъи на день рождения дяди, и с какой целью это было — он предпочёл не думать. Юань же был во взрывоопасном состоянии. Все три дня разрывался между поручениями для Цзян Чэна и подготовкой к празднику, думал над подарком и мечтал отпиздить Сюэ Яна. Несмотря на то, что эта сволочь пообещала помочь, он всё же запрыгнул Цзян Чэну на хуй, потому как вышел из его рабочего люкса, где останавливается на ночь Ваньинь, когда задерживается на работе. Вышел он довольно-таки помятым, сонным, в засосах и со следом синих тисков на запястьях и шее. Выглядел он откровенно затраханным и что самое странное, для человека, который получил хороший секс, был в довольно-таки дурном настроении. То огрызался, то старался вести себя пофигистически и походить на старого себя, ну, того, которого Юань видел раньше, но уже не получалось. Но Юаню откровенно всё равно на то, что там произошло у Сюэ Яна, это всё еще не повод спать с Цзян Чэном. Все его обвинения мужчина пропустил мимо ушей, насмешливо фыркнув, словно назойливой мухе: «А я не обещал не спать с ним, и я тебе вообще нихуя не должен и ничем не обязан», — и не поспоришь, даже нечего сказать в противовес. И Цзян Чэну Сычжуй тоже ничего противопоставить не мог, и даже подколы не действовали, потому что ему нечем подколоть. Нет, правда, захотел мужик перепихнуться — перепихнулся, а то, что не с Юанем… ну бля, вот так вот решил Цзян Чэн. Типа, не докопаешься. Но всё же, это не мешало Юаню желать впихнуть Сюэ Яну в горло ключи от подсобки — большие и острые, чтобы с другой стороны вышли. Юань никогда не наблюдал за собой такой жестокости, которую наблюдает с шестнадцати лет. Дядя Нин не рассказывает о его родителях особо много, говорит, что мать была красивой и сильной женщиной, в меру расчётливой и очень умной — ни слова о доброте; об отце предпочитает молчать, а потому Юань полагает, что склонность к жестокости у него именно от биологических родителей, а вовсе не из-за ненормальной ревности и легкой одержимости своим начальником. Вернее, он хочет так думать и, кажется, даже верит в это. От бешенного ритма, кучи мыслей и бушующих в сердце чувств в пору сойти с ума, и нормальный человек может быть свихнулся бы или отступился от своих чувств, но Лань Сычжуй, он же Вэнь Юань, он же сын Вэй Усяня и Лань Ванцзи, точно не сдастся. Не в его характере. А насчет свихнуться… что же, он свихнулся ещё в четырнадцать лет, когда очень красивый мужчина снял очки и посмотрел на него своими невъебенно красивыми серо-лиловыми глазами. Тогда он и свихнулся, и больше никакое безумие ему не страшно. Всё же, завтра чертовски важный день, а потому, когда Цзян Ваньинь уходит домой, Юань тоже отпрашивается пораньше, и они с А-Цин идут «творить». Он желает сделать для Цзян Ваньиня лучший подарок и хочет вручить его первым. Не факт, что он оценит, но раз уж в деле Сюэ Цин, то всё пройдет в лучшем виде. Во всяком случае, Сычжуй надеется.

***

Юань натягивает атласную ленту в руках, проверяя её на прочность. Алая — пошло и банально. Голубая — ему идёт, но это расцветка отеля его дяди — Лань Сичэня, с которым они считаются конкурентами, хотя между собой такими не являются. В любом случае, голубой — будет как предательство. Фиолетовый и только. Цвет «Пристани Лотоса», цвет их семейного гобелена, цвет семьи Цзян. Любимый цвет Цзян Чэна. Юань выбрасывает остальные, затягивает заученными за три дня движениями, поворачивается к настраивающей фотоаппарат А-Цин и представляет, как вместо неё бандажный узел на его запястьях за спиной связывает именно Цзян Чэн. Хотя, тогда он бы затягивал грубо и узко, так, чтобы руки затекали и опухали, стискивал бы так, что ткань врезалась в кожу, дёргал бы узел так, что Юань свалился бы на него из-за сильного рывка. Он бы грубо бросил его на кровать, сам поставил бы лишь одно колено, провёл бы пальцами вдоль позвоночника вниз к разлету ягодиц, Юань бы прогнулся, точно течная кошка, выгнул бы задницу и сладко застонал бы в подушку, вертя бедрами в предвкушении, вербально умоляя вставить ему и хорошенько отодрать. Сычжуй тихо выдыхает, прикрыв глаза и ощущает, как трепещут ресницы и как напрягается член под тканью трусов. Класс, у него встал во время фотосессии, охуенно. И что, ему теперь развязываться, чтобы подрочить и заново завязываться? А-Цин его захуярит. Он уже хочет открыть глаза, отогнав от себя наваждение, как слышит звук затвора и дёргается, тараща удивлённые глаза на довольную Сюэ Цин. — У тебя было только что охуенное лицо. Догадываюсь, что ты там представлял, но давай ещё, потому что выражение лица непередаваемо, ты такой соблазнительный. А теперь, — девушка толкнула его на кровать, тот упал на неё животом и грудью, коснувшись лицом в белоснежные простыни, — поверни лицо ко мне, волосы не сдувай… Когда они на лице в таком беспорядке, ты выглядишь ещё более возбужденным, как после охуенно-жаркой прелюдии перед хорошим сексом. Так, прогнись в спине и приподними бедра. Во-о-от, как кошак, хорошо… — А-Цин, я… У меня… — Юань шумно дышит от возбуждения. — Стояк, я вижу. Продолжаем. Член сквозь тонкий шёлк трусов трётся о накрахмаленные простыни, пачкает смазкой трусы, розовые соски трутся о фиолетовую ленту, пережимающую их, Юань покрасневший, он не может избавится от эфемерного ощущения глаз Цзян Чэна, который, как ему кажется, стоит где-то в тени и наблюдает за ним, таким бесстыжим и развратным, таким бесстыдным и откровенно пошлым. От этого он ещё больше возбуждается, яйца болят, ему хочется кончить, но нельзя сейчас, сначала нужно сделать подарочные фото Цзян Чэну. Юань громко и глубоко дышит, колени подрагивают, и он проезжается членом вдоль простыни. А-Цин фотографирует, настраивает правильное падение света, поправляет мини-рампу и снова клацает с разных сторон, фотографирует его, когда он трётся о простыни, крупным планом фотографирует покрасневшее от возбуждения лицо, покрытое волосами, которые норовят залезть в приоткрытый от стонов рот. Лента приспускается, виднеется сосок. А-Цин ставит его на колени на кровати, тот запрокидывает голову повыше, обнажает беззащитную шею, выставляет напоказ кадык, волосы щекочут позвоночник, ленты то натягиваются до посинения, то немного сползают, показывая посиневшие кусочки кожи, А-Цин ловит всё с лучших ракурсов, укладывает его на спину, разводит ноги, но фотографирует наискось и с высоты, чтобы Юань выглядел соблазнительно и желанно, но при этом не пошло. Юноша вскидывает бедра вверх, стояк каменный, он такой возбуждённый и не трудно понять о ком он думает. Сычжуй кусает пухлую алую губу, запрокидывая голову вверх, откидываясь на подушках, и А-Цин решает сделать это фото главным в пачке мини-фотокарточек, которые малыш-Юань подарит своему папочке. А-Цин качает головой и смеётся. Безумный. Сычжуй безумный и упрямый. Господин Цзян не понимает ни своего счастья, ни того, что ему уже никак не отвертеться от Юаня. А-Цин долго делает своё дело, затем развязывает ему руки и со словами «оставлю тебя наедине с твоими фантазиями» уходит в гостиную, где её ждет ноут и почти бессонная ночь за обработкой лучших фото, а ведь обработка — только первая часть работы. Сюэ Цин бы сказала что-то типа: «Ну, Сычжуй, будешь должен», да только какие «должен» могут быть между друзьями? А ведь к двенадцати нужно закончить, утром переть в универ и после двух пар ехать в отель, помогать втихаря украшать ресторан, потому что уже завтра пятое ноября, но девушка сама на том же энтузиазме, что и все работники «Пристани», потому усталости не чувствует. Она затаривается кофе и задаётся целью: обработать фотки к двенадцати, чтобы выслать ночью и внести в душу смятение. Кто знает, может будь Ваньинь под градусом, он вспомнит ночной подарок и охуенные виды изящного Юаня, схватит его за тонкую талию, потащит к себе в номер, привяжет его за запястье к кровати и хорошенько отымеет? А-Цин мечтала и мечтала, Юань же был реалистом и понимал, что броню этим не пробьёшь, но вот нормальную такую трещину оставить можно. Рано или поздно эта крепость всё равно падет, он это знает.

***

В половину двенадцатого ночи делать больше нечего, кроме как сидеть с бокалом виски в руках и думать о том, как ты прожил тридцать три года своей жизни, и вот, тридцать четвертый через полчаса. Он пролистывал свою жизнь, рассматривая кадры в плёнке перед глазами: нёс тяжёлый груз бремени, рано лишился юности и лучшие годы своей жизни провёл в стрессе, не позволяя себе скорбеть, не давая времени на горечь и оплакивание родителей и сестры. Не было времени на скорбь, нужно было оставаться сильным ради «Пристани» и Цзинь Лина. Теперь «Пристань» на втором месте в топе, уступает только «Облачным глубинам» Лань Сичэня, а Цзинь Лин уже совсем взрослый, и он… он самый лучший, самый прекрасный юноша на свете, и Цзян Чэн всё ещё не может принять то, что он именно юноша, а не ребенок. Он уже вырос, через пару дней ему восемнадцать и Цзян Чэн просто не верит в это, потому что еще недавно… Что же, свои года он по племяннику считает. Ваньинь чувствует сладкую гордость, потому что он много за что корил себя, много чего в воспитании племянника наверняка делал не так, много ругал его, был строг или мягок в разных вопросах, но в целом Жулань — прекрасный юноша с кучей положительных качеств, и раз так, то, наверное… Наверное, он всё сделал правильно, и не такой уж он хреновый дядя, раз воспитал такого прекрасного юношу и достойного человека? Наверное, Яньли и Цзысюань были бы довольны. Ваньинь едва не давится виски. Честное слово, обычно при мысли о Яньли его коробило от боли и тоски по прекрасной сестре, и еще накрывало стыдом и сожалением, потому что ему всегда было стыдно перед её призраком за то, что он — как ему казалось — проёбывался с Цзинь Лином раз за разом и вечно всё делал не так, относительно его воспитания. Но как только он подумал о том, что он всё сделал правильно — впервые признал это, его вдруг отпустило. Он понял, что вспоминает Яньли без стыда, наоборот, его накрывает чувством выполненного долга, словно Яньли мысленно кивает ему, подтверждая его догадки — он исполнил её несозвучную просьбу, и его совесть перед родителями Цзинь Лина чиста, он всё сделал правильно, и в воспоминаниях о них нет места стыду. Он вдруг понимает, что впервые за долгие годы при воспоминаниях о близких его не скрючивает от боли, ему горько от тоски по ним, но всё же не так, как раньше. Он вдруг думает о родителях. А перед ними выполнил ли он свой долг? «Пристань лотоса» прекрасна, замечательна, богата, развивается, и он вроде не хреновый человек, он прошёл такой ад и не сломался, он нашёл в себе силы простить побег брата, так стал ли он достойным сыном? Гордятся ли им родители, исполнил ли перед ними он свой долг? Ваньинь уже не узнает, но хотелось бы верить. Ваньинь понимает, что устал от вопросов, ответы на которые могут дать освобождение — потому что этих ответов не получить, мёртвые не отвечают, а Цзян Чэн вдруг понимает, что хочет свободы, потому что ему уже, мать вашу, тридцать четыре, и он чертовски устал. Он хочет свободы, желает уже освободиться от груза ответов. — Не знаю, гордитесь ли вы мной, и стал ли я достойным сыном и братом, но… перед собой я долг исполнил, — произносит вдруг Ваньинь, до конца психанув, — я стал лучше отца, развил «Пристань», воспитал А-Лина в счастье, так что я сделал всё, что должен был, и всё, что мог. Всё, что мог… — шепчет Ваньинь, и вдруг понимая, что неизвестно, как перед мёртвыми родными, а перед собой он чист. Он словно скидывает одну из цепей со своей шеи, потому, что чертовски устал. — Я доволен тем, что сделал за все эти годы. Хорошая работа, Цзян Ваньинь, — хмыкает он, чокаясь с часами, — с днём рождения. Цзян Ваньинь делает первый глоток после 00.00. и понимает, что впервые воспоминания о прошлом не приносят боли. И он знает почему — он решился отпустить. Потому что слишком устал держаться за прошлое, и время пришло. А затем приходит уведомление. Ваньинь поперхнулся виски. Дьяволёнок. Маленький и нахальный дьяволёнок. «С днём рождения, мой господин Цзян ;)» Гласит надпись, он открывает и видит десяток фотографий, одна откровеннее другой. Ёбаный пиздец. Юань, прогнувшийся в спине, в бандажной фиолетовой ленте и со стояком. Такой нежный, чувственный, гибкий и откровенный. Губы приоткрыты в немом стоне, но Ваньинь не может полностью увидеть лица, всё затемнено, видны лишь отдельные участки на разных фото, он запоминает их и словно собирает мозаику. И ведь специально, чтобы подразнить его, чтобы заставить желать увидеть полную картину. И ведь получается, потому что Цзян Чэн старается высветлить в редакторе, хоть что-то сделать, чтобы увидеть лицо Юаня, но он не может. Ваньиню жизненно необходимо увидеть выражение лица Сычжуя, переполненное удовольствием, он желает увидеть, запомнить, словно умалишенный клацает в телефоне, приближает, высветляет и едва не швыряет телефон в стену, когда понимает, что нихуя не получается. Очертания крепких ягодиц в тени на фоне яркого от ночного города огней привлекают взор, и у мужчины чешутся ладони — сжать бы эти ягодицы. И, честное слово, если бы парнишка был сейчас рядом, пока Цзян Чэн хмельной и возбуждённый, он бы уже давно нахуй откинул все свои моральные принципы и запреты, отпустил бы себя и опрокинул бы юношу на этот стол, дабы отодрать хорошенько, чтобы на всю жизнь запомнил, как он сам и хотел. Ещё один его запрет, ещё одно «нельзя». Ещё одно его желание, на которое у него табу. Раньше он запрещал многое из-за работы и племянника, сейчас запрещает не только себе, но и юноше, потому что он не может так поступить ни с братом, ни с самим Усянем. Юноша наверняка о чувствах грезит, а Цзян Чэн лишь желает его и кроме секса и страсти ничего гарантировать не может, так зачем давать юноше надежду? А вдруг и правда сильно влюбится, что тогда? Он всем сердцем не желал ему повторения судьбы Хуайсана, и он особенно относился к Юаню, потому что помимо желания, в нём была смесь чувств, которых он объяснить не мог, но знал, что дорожит Сычжуем. Даже сильнее, чем должен. Да и желает сильнее, чем должен, потому что он никого и никогда так не желал, как его. Почему так? Потому что запретный плод сладок? Или потому, что Сычжуй стал тем самым бензином в едва тлевших углях Цзян Чэна? Ваньинь понимает, что именно с появлением Юаня в «Пристани» всё начало меняться, потому что этот юноша добавлял ему головной боли, но именно эта головная боль помогала ему морально ожить, расшевелиться, выйти из застоя, эти моральные качели и американские горки. Этот Сычжуй… Он даже не понимает, что он делает с Цзян Чэном. Да и сам Цзян Чэн не понимает, что с ним происходит и с чего вдруг такое смятение. Эта смесь чувств… Он хотел бы подпустить Юаня ближе, хотел бы осуществить всё то, о чем Сычжуй мечтал, и хотел бы на дольше задержать Сычжуя подле себя, но… Что-то останавливает. То, что он сын Усяня? Или то, что юноша может влюбиться? Или… То, что он привыкнет, а юноша потом слиняет, как его папаша когда-то? Это же нормально для людей его возраста, у него вся жизнь впереди, и столько влюблённостей в жизни ещё будет, и столько партнеров. Все эти барьеры не позволяют подпустить Сычжуя близко, но Ваньинь скрепя сердце признает: Сычжуй упрям и у него получается пробиваться сквозь эти барьеры весьма успешно. «Хорош подарочек, спасибо». «Надеюсь, закрывая глаза, Вы будете видеть меня таким перед сном». «Буду завтра смотреть на тебя в этом образе». «Лучше без трусов и ленты. А не боитесь, что не сдержитесь?» «Я не набрасываюсь на партнёров, как на кусок мяса». «А жаль, я бы хотел, чтобы Вы на меня набросились…» «Я вижу, как ты хотел, твоё желание на третьем кадре особо видно». Где-то в своей квартире краснеет Сычжуй, сжимая свой член особенно крепко. Где-то в своей квартире в полумраке спальни дрочит Цзян Чэн, смотря на фотки Сычжуя. Оба одновременно выдыхают имена друг друга, представляя, как они чувствуются на губах партнёра. Оба думают друг о друге. Оба дышат в унисон — но не рядом. — Ц-Цзян Чэн… — А-Юань… В совершенно разных местах, но с одним желанием на двоих. «Господин Цзян?» «Да?» «Я только что подрочил на Вас…» Юань довольно улыбается. Даже не чтобы подразнить, это абсолютно искренне и честно сказано. И лицо пылает не от румянца, а от хорошей дрочки. Цзян Чэн долго пялится в телефон, стирает-набирает, вновь стирает и уже думает закрыть телефон, но рука замирает над сраным самолётиком, и он думает, что хотя бы один запрет можно снять, хотя бы на сегодня, всего лишь одна мелкая радость. Он нажимает «отправить» и сразу блокирует телефон, сожалея об отправленном сообщении. «Я на тебя тоже». Где-то в своей квартире довольно хмыкает Цзян Чэн, чувствуя себя мелким пакостником. Где-то в другой квартире пылает от смущения и счастья Лань Сычжуй, от понимания, что на него подрочил Цзян Ваньинь. И они одновременно улыбаются и заводятся от понимания, что дрочили друг на друга одновременно. Это был почти секс? «Совместная дрочка — почти секс. С первым разом нас, господин Цзян». «Нихуя, не считается». «Так, исправим на такой, который считается?» «Спи, негодник, иначе уволю». «Как прикажете, мой господин». Они оба не спят и пялятся в телефон с улыбками — двадцатилетний юноша и тридцатичетырехлетний мужчина. Влюбленный и влюбляющийся.

***

С давних лет у Цзян Чэна была схема: дабы его не заёбывали поздравлениями, он строил самую недовольную рожу, рыча на всех с самого утра, кроме Цзинь Лина, конечно же. Сегодня он действовал по той же схеме, но получалось слабо, потому что после вчерашнего настроение было удивительно хорошим. Во-первых, после того, как он разобрал всё по полочкам в голове — ему стало спокойней, и он чувствовал себя намного свободней, казалось, что ему и дышится легче. Конечно, не полностью освободился от всех заёбов, но как минимум понял, что это всё в его ёбаной голове, если подумать, то вообще-то он сделал всё, что от него ожидалось, в первую очередь — сделал всё, чего он сам от себя требовал. Так что, даже если он и строил недовольную рожу, на деле у него всё было отлично и это первый день рождения за много лет, который его по-настоящему радовал. Особенно, когда он предвкушал смущенное лицо Юаня, наверняка ведь негодник будет вспоминать, что вчера Ваньинь на него дрочил и, естественно, под маской редкого соблазнителя — весьма неумелой маской — будет заметен румянец и его очаровательная робость. Так кичится и всё ради него. Это поднимало Ваньиню настроение ещё больше, но не так, как поздравление Цзинь Лина. Тот думал, что вручил дяде подарок первым, и Ваньинь не стал его расстраивать, подтвердив, что А-Лин первым его поздравил. Видя, как племянник волнуется, он спокойно принял его подарок вместе с поздравлениями, закатил глаза чисто для вида, потрепал по башке и позволил себя обнять. А ведь говнюк в росте его догоняет, уже носом в кадык ему дышит. Ну ничё, ещё вытянется и будет высоким, широкоплечим и при этом изящным, каким был его отец. Но, гадёныш сумел его вывести на чувства с утра. — Это что? — спрашивает Цзян Чэн, смотря на племянника. Тот закатывает глаза точно как он, всё ещё держа коробочку на весу. — Не видно, что ли? Серьга. Парная серьга, — неловко поправляет он и отодвигает длинную, как у дяди прядь волос, открывая ухо, — у меня одна, а у тебя другая. Типа, я же тоже Цзян… Я больше Цзян, чем Цзинь, — хмыкает парнишка сам себе, — пусть у нас будет что-то… семейное. Типа, как у вас с бабулей был семейный перстень, а у нас будет серьга. Цзян Чэн рассматривает маленький фиолетовый камешек — изящный аметист, обрамленный золотым ободком. Изящный, как и Цзинь Лин, элегантный, неброский. У паренька хороший и тонкий вкус — весь в родителей. Но смысл и посыл, который несёт в себе этот подарок… это нечто настолько особенное, согревающее душу и прекрасное, что даже обидно, что он не может дать этому название. Наверное, это и есть семейная близость. — Что это тебя на сентиментальность пробило? — хмыкает Чэн, пытаясь спрятать теплоту голоса за язвительным тоном. Цзинь Лин не верит, слишком хорошо его знает. — Ну, а как иначе? Я взрослею, ты стареешь… Ай! — Цзян Чэн дал Цзинь Лину подзатыльник. — Это кто тут стареет? Это самый охуенный возраст у мужчины, понятно тебе? Не спеши оставлять что-то на память друг о друге, потому что ты от меня ещё долго не избавишься, понял, негодник? Я тебя ещё долго не оставлю! — Обещаешь? — тихо спрашивает Цзинь Лин, приняв «угрозу» быть рядом совсем иначе. Цзян Чэн обнимает Цзинь Лина и хлопает по плечу. — Обещаю. Ты же у меня на первом месте, так что я от тебя никуда не денусь, пока ты сам не бросишь старика. — Никогда! Я не… — Ну-ну, — перебивает Цзян Чэн, — никогда не говори «никогда», жизнь непредсказуема, разное бывает. К тому же, это часть жизни, ты же не можешь вечно жить со мной и с Феей здесь. — Но я хотел бы… — Ты уже взрослый парень, а всё ещё до чертиков сентиментален, прямо как этот чертов Усянь, — закатывает глаза Цзян Чэн, сжимает племянника крепче и шепчет на ухо: — А-Лин, где бы ты ни был, что бы не происходило, какими бы не были обстоятельства — мы никогда не перестанем быть семьёй, понял? В одной квартире или в другой стране, живи ты с Феей или с большой счастливой семьёй в доме, молодой юноша или взрослый мужчина — мы всегда будем одной семьей, тут всегда будет твой дом и твоё место, и для меня ты всегда будешь на первом месте, самый важный из людей. Запомни это хорошенько. — Угу, — кивает парень, выдыхая мужчине в рубашку, — это обещание, дядя. — Ника… — Никаких обещаний, помню. Но это обещание, дядя. — Хорошо, это обещание. — С днём рождения, дядя. В общем, сопливое и сырое поздравление, которым любезно наградил его Цзинь Лин, перекрыло ощущение раздражения, потому что с того самого момента каждому нужно было позвонить и поздравить его. Нет, были и поздравления на рабочую почту или сообщениями, но некоторые, конечно же, поздравляли по телефону, и таким людям нельзя было не ответить, в основном сухие деловые поздравления с пожеланиями удачи в бизнесе, развития и процветания для «Пристани» и тому подобное. Он бы ещё это пережил, ладно, но едва открыв дверь родной «Пристани», на него с порога налетел Усянь с коробкой в руках и поздравлениями, в которых решил упомянуть самые неловкие моменты из детства. Пока они шли до лифта, их услышало немало так персонала, те пытались скрыть улыбки, но всё же Ваньинь видел, как людям нравится слушать о его позорном детстве. Он бы въебал Усяню подзатыльник, лёгкий такой, для профилактики, да только пообещал Цзинь Лину никого сегодня не бить, а у него золотое правило: обещания, данные Цзинь Лину, он исполняет всегда. Какого-то хрена приперся Сяо Синчэнь с Сун Ланем, наверняка проконтролировать, что Цзян Чэн позволил себе выспаться и пришёл попозже, что есть правдой, он поспал до десяти утра, позавтракал с племянником и не торопясь отправился в отель, добравшись туда к половине второго — он так позволяет себе опаздывать крайне редко, но день рождения был исключением, на котором настояли двое помощников. Смотря на то, как Вэй Усянь вешается на Цзян Чэна, Сун Лань хоть как-то пытался скрыть свою улыбку, смотрел в пол и сжимал губы в полоску, в то время как Сяо Синчэнь даже не пытался скрыть свои эмоции, смотрел на них и мило улыбался, смотря на это с насмешливым умилением. Позади него стояла милая Донгмэй и держала ткань льняного кардигана отца, смотря на развернувшуюся картину с недоумением и даже с лёгким испугом. Ещё бы! Усянь орал как мартовская кошка, едва перебирал ногами, полностью вешаясь ему на шею и нёс откровенный бред. — … И даже не думай, что ты старик, наоборот, ты как раз-таки мужчина в самом соку! Тридцать четыре — это не старость, это ты уже можешь зваться «папочкой». О, Цзян Чэн хотел бы высказаться о том, что как раз-таки сынишка Усяня зовет Чэна «папочка», но сдержал язык за зубами, что делал крайне редко, нужно принять. — Да отцепись ты уже, — Цзян Чэн повёл плечами и попытался сбросить Усяня с себя, но тот вцепился как пиявка, — да открою я твой подарок, открою, только отвали. Усянь довольно слез и, даже не замечая того, что они в кабинете не одни, уставился на Цзян Чэна, который открывал маленькую коробочку. Усянь сжимал его локоть от предвкушения, точно как мелкий Цзинь Лин когда-то, ожидая реакции дяди. Синчэня позабавило это сравнение, и они не стали прерывать момент между братьями, да и если честно, сожалели о том, что вообще оказались здесь так не вовремя. — Это же… — Да, — улыбнулся Усянь, рассматривая старые серебряные гвоздики с маленькими фиолетовыми камешками, — я узнал, что будет дарить тебе Цзинь Лин, и в наглую решил быть тем самым третьим лишним, в конце концов, я ведь тоже больше Цзян, пусть и не по фамилии, и пусть теперь отдельная семья, но… я ведь всё ещё часть твоей семьи, Цзян Чэн… Ты же сам сказал, что я твой брат, так что… В общем, если твои уши ещё не зажили, то можно вспомнить юность и пробить самим, у тебя в баре всё для дезинфекции имеется, — нахально улыбнулся Вэй Усянь, — у нас же в шестнадцать уже были парные серьги, помнишь? Подарок мадам Юй на шестнадцатилетние, которые мы проебали, так… что, вернём всё как было и на свои места? — Да, — хрипло отвечает Чэн, хотя Усянь ожидал споров и отнекиваний, — давай вернём всё как было. Всё на свои места. И тогда Усянь умирает и возрождается несколько раз за эти ничтожные секунды. — Тогда я приду попозже и… Наденем друг другу серьги? — Так говоришь, будто кольцами предлагаешь обменяться, — хмыкает Ваньинь, — прямо как А-Лин с утра. Оба слишком сентиментальны. Ваньинь отодвигает прядь рваного каре и показывает одну серьгу — подарок А-Лина и у мелкого такая же. Ваньинь сам ему надел. Усянь касается серьги подушечками пальцев и вздрагивает, словно до сокровенного дотронулся. Семейные узы, такие чуткие, такие интимные, они чувствуются в холоде металла, и Усянь надеется, что от его серьги будет хотя бы половина силы той любви исходить, и что их связь сильна хоть примерно настолько же, как между этими двумя. Но сильно сомневается. А Синчэнь с Сун Ланем точно чувствуют себя здесь лишними. Молчание всё же не могло длится вечно, и мужчинам пришлось их прервать, и судя по выражению лица братьев, им не очень понравилось, что их застукали на таком интимном моменте. Усянь вообще ревностно относился, так как эти двое были ближе к Чэну, это ранило, но ему нравились эти мужчины, они достойны доверия и на них можно положиться, и в этом Вэй Усянь им уступал — так считал исключительно он — потому ревность запихивал себе поглубже в задницу. Взгляд Цзян Чэна теплеет, когда к нему подходит Донгмэй несмелым и робким шагом, но неотрывно смотря в глаза. С румянцем на щеках и смущённой, едва заметной улыбкой, покраснев, она протягивает ему цветастую коробочку, сжимая от неловкости губы. Ваньинь мягко улыбается, принимает коробочку из её рук, осторожно опускает большую и тёплую ладонь на голову девочки и треплет ей волосы. Опустившись на одно колено, дабы поравняться с ней, он смотрит на красивую и очаровательную девочку и вспоминает тот забытый трепет, который был с маленьким А-Лином. Сейчас тоже счастье, сейчас так же приятно принимать от племянника поздравления, но уже немного на другом уровне, а это… это нечто особенное, детская искренность всегда неподдельна и настоящая, и Ваньинь так любил наивные детские глаза А-Лина, но он вырос, и невинность ушла, а у маленькой Донгмэй, несмотря на пережитое, еще плещется детство в глазах. — Спасибо, Донгмэй, — он старается мягко улыбнуться и не напугать девочку, та кивает в ответ, всё еще не разговаривая, но не боясь, тем более после их последнего времяпровождения, — о, ты снова с лентой? — Девочка кивает, и пальцами цепляет концы фиолетовой ленты, которой перевязала хвостик. — Она её почти не снимает, — улыбнулся Синчэнь, — даже перед сном заплетает ею косу, похоже, ей понравилось. Усянь смотрел на эту картину и чувствовал, что многое упустил. Это могли быть он с А-Юанем, Цзян Чэн мог бы ему подарить семейную ленту и трепать по волосам, они могли бы спокойно разговаривать, как те с Синчэнем, А-Юань мог бы так же несмело брать Чэна за руку и смотреть с детской наивностью, и Чэн улыбался бы их с Ванцзи сыну, но… Он проебал это, кажется? Нет, у них всё началось заново, но кое-что уже упущено, и даже шаг в будущее не может заглушить тоску о несбывшемся прошлом. И всё же, есть один неоспоримый факт: несмотря на строгий характер и крутой нрав, Цзян Чэн всё же хороший отец. — Ну-ну, что-то вы забрали моего братца, он у вас сегодня нарасхват? — Улыбнулся Усянь, когда Донгмэй обвила шею взявшего её на руки Чэна. Побыть с ним наедине больше не получится, впрочем, и не до этого ему, ведь готовиться надо. — Ну, раз так, то я пойду в твой бар, А-Чэн, и напьюсь за твоё здоровье. За счёт заведения, конечно. — Ты… — Не матерись при Донгмэй, — произнёс Сун Лань, — я пойду осмотрюсь. Тот похромал к выходу вслед за Усянем, Синчэнь же смотрел на него с Донгмэй в руках и улыбался. — Чего лыбишься? — Тебе идёт, — кивнул мужчина, — не хочешь больше никого после А-Лина? — Спасибо, мне и его хватило, теперь хочется пожить для себя. — Будто ты умеешь, — хмыкнул мужчина. — Надо же когда-то начинать, учиться. — Ого… — только и произнёс шокированный Синчэнь. — Что это с тобой случилось, и кто на тебя так повлиял? Начинать учиться жить для себя? Это говорит тот самый Цзян Ваньинь, который говорил, что живет лишь ради Жуланя и «Пристани»? С чего вдруг такие изменения, и кто тебя подтолкнул? — Подтолкнул? Действительно, что изменилось, и кто его подтолкнул? Может, один негодник просто напомнил, что он всё ещё молодой, желанный и, в общем-то, жизнь его не заканчивается на Цзинь Лине и работе? Нет, Ваньинь и сам всё это знал, и он прекрасно знал, что он желанный, что он привлекает внимание, что у него есть ещё все шансы, и что он может в принципе отдыхать и хоть по минимуму наслаждаться жизнью, он это знал, просто… Просто забыл и не мог принять. Или не хотел? Не хотел, потому что боялся, что вкус жизни слишком понравится и он к нему привыкнет, а на первом месте всё равно должны быть А-Лин и наследие родителей. Забыл, что всё это можно вмещать, забыл, что иногда делать что-то для себя — нормально, и отдыхать — нормально, и что Цзинь Лин вырастет и покинет его — нормально, пусть и печально и причиняет боль, но это часть жизни любого родителя, потому что дети вырастают и начинают новую жизнь. И если ты начинаешь жить для себя, когда дети уже выросли — это не эгоизм, это тоже нормально, просто Цзян Чэн не мог себе позволить даже думать о том, чтобы ставить свои потребности как минимум наравне с потребностями племянника, не говоря уже выше. Да, даже когда А-Лин вырастет (считай «уже»), он всё равно будет рядом, и Цзян Чэн подставит своё плечо, поможет, будет настолько близко, насколько племянник позволит, но ведь… Это не значит, что он должен теперь зарыться в отеле, делах и помощи племяннику в Ланьлине, так ведь? Нет, он будет помогать вместе с Мэн Яо, просто… просто он вдруг понял, что взросление А-Лина несёт не только печаль, но и гордость — потому что это его заслуга и влечёт за собой не одиночество, а время для себя, сделать то, чего давно хотелось, вспомнить, каким он был раньше. Конечно, Цзинь Лин всегда будет на месте, просто… Просто впервые за долгие четырнадцать лет — со дня смерти родителей и становления директором «Пристани» — он снова чувствует вкус жизни. Он вспомнил это и как бы глупо не звучало, но помог ему Лань Сычжуй. Напомнив, что он ещё молодой и желанный мужчина, помнит, что такое флирт и что в нём всё ещё горит страсть, которая, как он думал, угасла под гнётом тяжёлого бремени, боли и одиночества. А в нём, в Цзян Ваньине, всё ещё сидит в уголке тот самый «Цзян Чэн», который в двадцать стал директором «Пристани Лотоса», потеряв родителей, а в двадцать один стал опекуном для шестилетнего мальчика. Тот самый парень, который просто хотел наслаждаться молодостью и жизнью со своим братом, расширить бизнес отца, чтобы родители им гордились, хотел завести двух собак… Он столько всего хотел, но все эти желания спрятались глубоко внутри и остались забыты из-за событий прошлого, он настолько привык к тому, что у него нет времени и ему «запрещено» иметь собственные желания, что и забыл, что впервые у него есть время и возможности сделать это. Цзинь Лин уже взрослый, у него на работе отличная и слаженная команда, и этим людям можно доверить какой-то рабочий процесс и уделить себе три-четыре дня. Он это и не вспомнил бы, если бы не этот лёгкий и ненавязчивый флирт с Юанем, потому что рядом с этим негодником Цзян Ваньинь превращался в Цзян Чэна, в того, кем он хотел и мог быть, но не стал из-за тяжёлого груза. И сейчас он это понимает, спустя долгую ночь раздумий, спустя наблюдения за отчаянным Сюэ Яном, который никогда не теряет себя настоящего, какое дерьмо он бы не жрал, который не боится рискнуть, в отличии от него. Он думал об упрямом Сычжуе, о том, как прекрасна юность и её возможности, о том, что негодник не отступает, и разочарованно вздыхал — будь он на его месте, наверняка отступил бы после первого отказа. Зависть к чужой юности или восхищение тем чувством свободы, которое он ощущает рядом с Сычжуем — он не знает, что подтолкнуло его к осознанию этого, но не важно, важно то, что Цзян Чэн благодарен Юаню, потому что он понимает — он хочет жить. Жить и чувствовать вкус жизни. Он и не думал об этом, но вчера, проведя ночь за бокалом крепкого виски, ожидая своего дня рождения, он вдруг решил задуматься о своей жизни, чего ранее не делал, думая, что это приведёт к грустным мыслям, а унывать он себе не позволял. Он удивился, но всё расставилось по полочкам на удивление легко, а мысли, ранее причинявшие боль, сейчас навевали лишь тоску и ностальгию, с лёгким чувством одиночества и дальше… Пустота. Но не боль, то есть… не такая сильная, не ставящая на колени. И за всеми мыслями пришёл к озвученному ранее выводу. Что ж, Сычжуя бы поблагодарить за то, что своими желаниями, помог Цзян Чэну вспомнить о его собственных, и о том, что он, вообще-то, хочет жить. Впервые с двадцати лет. — Да так, пораскинул мозгами и к тридцати четырём годам вдруг понял, что ничего плохого в том, чтобы жить для себя вообще-то нет. — Ну-ну, — хмыкнул Сун Лань, — и это не связано с Хуайсаном никак? — Он-то тут при чём? — закатил глаза Цзян Чэн. — Так вы… — Нет, мы окончательно в финише. — Уверен? — Я ясно дал ему понять, он ясно это понял… Во всяком случае, я на это надеюсь. Он хороший друг и я не хотел бы, чтобы всё повторялось. Мало людей, смотря на которых я вспоминаю счастливое прошлое, он один из них. Напоминает… Беззаботность. Хуайсан, ты, старожилы «Пристани»… Смотря на них, я вспоминаю юного себя, родителей. — Разве не проще было бы забыть? — Проще, — хмыкнул Цзян Чэн, — но я не хочу забывать. Знаешь, мне кажется, что я наконец пережил это всё. — Уверен? Поделишься, друг? — Я вчера думал о них всех и вдруг понял, что впервые вспоминаю о них без боли и сожаления о минувшем. Да, мне одиноко и горько, я скучаю по ним, но я… смирился с их отсутствием. И я не хочу забывать, хочу нести это, но не сгорбив спину, а переносить воспоминания минувших лет, а просто хочу нести своё прошлое, как и любой человек: свою боль и свои потери, свою недолгую юность и своё редкое счастье, просто как своё прошлое — не как тяжелый груз. Я начинаю отпускать, но больше не чувствую за это вину. Мне кажется, я правда хочу немного… Свободы. Цзян Чэн поправил волосы на лице Донгмэй и великодушно позволил ей играть с подвеской на своей шее. Сяо Синчэнь с улыбкой смотрел на Ваньиня, пока тот любовался девочкой. — Наконец-то, до тебя дошло, — улыбнулся Синчэнь. — Да, ты заслужил свободу, А-Чэн. — Я бы с тобой поспорил, но… Не хочу. Знаешь, почему? Мне кажется, что я немного с тобой согласен. То есть, смотря на А-Лина, на то, каким добрым, отзывчивым, и в то же время сильным и целеустремленным юношей он вырос, мне кажется, что я… хоть что-то сделал правильно, понимаешь? — Да, — подтвердил Сяо Синчэнь, — ты воспитал прекрасного юношу. И это твоя заслуга. Ты был всего лишь юным парнем, Ваньинь, ты и не знал, как воспитывать детей, от тебя и не следовало много ожидать, даже родители не всегда справляются с воспитанием детей, никто не идеален, но ты воспитал Жуланя прекрасным юношей, так что, я рад, что ты понимаешь — это твоя заслуга. И, знаешь, твоя сестра и Цзинь Цзысюань тобой гордились бы. И не только они, Цзян Чэн. Твои родители. «Пристань Лотоса» при твоих родителях не была так прекрасна, как при тебе, ты в неё душу вложил. Знаешь, друг мой, — Синчэнь опустил руку на плечо Цзян Чэна, — ты выполнил свой долг перед сестрой и перед родителями, и никому ничего не должен. Я рад, что ты наконец понял, что свободен, так что, теперь делай то, чего хочется тебе. — В том-то и хуйня, Синчэнь, всё, чего я хочу — счастья для племянника и брата, процветания отеля, я ничего не хочу чисто для себя, я разучился… Хотеть и желать. Я разучился жить для себя, представляешь, — Цзян Чэн горько улыбнулся, и Синчэнь даже не пожурил его за мат перед Донгмэй. — Я так привык делать то, что нужно, отказывая себе во всём, что и забыл. — Но кто тебе напомнил? Кто подтолкнул тебя к мысли о том, что ты хочешь освободиться? Цзян Чэн резко поднял взгляд на Сяо Синчэня и нахмурился. Этот прохвост с ангельским лицом всегда всё знал. Глаза, казалось, в душу смотрят. — Откуда ты знаешь? — Потому что сам бы ты ни за что не пришёл к этому просто так. «Я заслуживаю» — для тебя уже звучит, как нечто самодовольное, а не норма. Так, кто же подтолкнул тебя к этому? — Ты меня оборжёшь, — закатил глаза Ваньинь и сел на свой стол, удобнее подхватив Донгмэй, которая внимательно рассматривала Чэна. — В общем… Сычжуй со мной флиртует на полную. Даже не так, он мне едва на хуй не падает, ой… — Ваньинь посмотрел на Донгмэй, но та была слишком увлечена его родинкой на мочке уха, которую просто необходимо было потрогать пальцем, — кхм, Хуайсан на минималках. — Ваньинь, ты не серьёзно, — помотал головой Синчэнь, пытаясь спрятать улыбку в кулак, но увидев взгляд Цзян Чэна, всё же прыснул в кулак. — Кхм-кхм, ахах, кхм, прости-прости, друг мой. Продолжай. Молодая нимфетка подарила Вам ощущение свободы? Старый проходимец, наверняка совесть грызет, да? — Всё не так. То есть, это давно продолжается, и… Я ему отвечал, понимаешь? То есть, я не видел в этом ничего плохого, а затем он мне вчера-сегодня прислал фотосессию в стиле нюд, негодник, — Цзян Чэн улыбнулся, и от Синчэня это не укрылось. — И понял, что всё это мне… Нравится. Этот ненавязчивый флирт, а иногда и навязчивый, мне нравится расслабляться и отпускать себя хоть немного, а не сидеть в документах с хмурой рожей, проседая задницу в кресле, я хочу какого-то куража, каких-то кипящих ощущений внутри, я чертовски сильно соскучился по всему этому, Синчэнь. И этот парнишка, казалось бы, детский сад, но бля, даже это делает времяпровождение на работе… каким-то ярким что ли, я не знаю. Я думал об этом, мне давно не было так весело, это что-то новое, что-то забытое, а потом я понимаю, что это сын Усяня и мне «нельзя», и думая обо всём этом, я понимаю, что в моей жизни было слишком много этих ссаных «нельзя» из-за учебы, из-за работы, из-за А-Лина, теперь из-за Усяня, и в этот момент, я вдруг понял, что устал от этих чертовых «нельзя», и тогда до меня дошло, что А-Лин вообще-то вырос, в «Пристани» всё хорошо, она крепко стоит на ногах, а я не безмозглый мальчишка, который не сможет справиться со всем. И больше ничего меня не сдерживает хоть немного расслабиться, понимаешь? То есть, мысли о Сычжуе, весь этот цирк на работе — приятный цирк, вынужден признать, — подтолкнули меня к тому, что я устал от запретов и хочу вернуться к той жизни, от которой отказался, к той, что могла бы быть, да я многое упустил, но я чертовски устал от ёбаных галстуков, от вечного сидения в кабинете, от забитого графика… — И от запрета «шпёхать сводного племянника», — прыснул Синчэнь, — прости-прости, я понял, только в чём проблема с Сычжуем? Если ты запал в душу парнишке, это же хорошо? Он прекрасный… — Синчэнь, тебя после аварии кроет или как? Что за чушь ты несёшь? — А мне кажется, что ты снова, вопреки своим словам, накладываешь ещё один запрет, ещё одно ненавистное «нельзя». Лань Сычжуй — взрослый юноша, и ты должен воспринимать его — как Лань Сычжуя, а не как «сына Вэй Усяня», он взрослый парень, думаю, сам прекрасно понимает, чего он хочет, и что именно ты ему можешь дать. А Вэй Усянь живёт своей жизнью, не он выбирает спутника для сына, к тому же, он лучше всех знает, какой ты прекрасный человек, так что… — Нет, ты точно не отошёл от какого-то морфия или типа того. Знаешь, забей. Ты спросил, кто подтолкнул — я ответил. Всё. И только попробуй что-то ляпнуть кому-то. Ваньинь вдруг молчит несколько минут, а затем тяжело вздыхает, лбом упираясь в хрупкое плечо Донгмэй. — Когда вспоминаю, что пережил Хуайсан, чувствую себя ублюдком, и я не хочу, чтобы такое повторилось с Юанем, потому что… он сын дорогого мне человека и сам по себе он мне дорог. Особенно дорог. — Насколько? — Будь ты достаточно жесток — мог бы подъебать, потому что я сам ещё не понимаю до конца насколько и в каком смысле он мне дорог, — он грустно улыбнулся и вдруг вздрогнул, почувствовал нежную девичью ладошку на своей скуле. — Дядя… — Сяо Синчэнь воздухом подавился. Донгмэй, которая лишь при нём и Синчэне говорила всего несколько слов, и была вообще молчуньей, обратилась к Цзян Чэну. Тот поднял на неё глаза, поравнялся носом к носу и увидел, как девочка внимательно всматривается в глаза, поглаживая скулы и под веками. А-Лин так раньше делал, когда волновался, что дядя расстроен. Как же он любил детскую искренность. В людях её не найти почти, он из взрослых эту искренность мало где встречал, если только Синчэнь, чересчур честный Сюэ Ян, маленький А-Лин и… Сычжуй, всегда настоящий и честный в своих желаниях и словах. И такой смелый и искренний, боже, откуда в нём столько смелости, чтобы сказать это всё, сделать это всё, чтобы добиваться своего так прямо? Хотя, чего удивляться, он же сын Усяня. Ваньинь горд за него, точно он и правда «его» негодник. Очаровательный. И он больше всего на свете не хочет видеть то разочарование и слёзы в его глазах, как это было с Хуайсаном. Ваньинь умеет ранить и быть рядом с ним тяжело, особенно кому-то вроде Сычжуя. Ваньинь поцеловал середину ладони Донгмэй и умилительно посмотрел на девочку. Такая милая, такая очаровательная и так взволновало смотрит. Не нужно говорить, глаза и выражение лица неподдельное, но ему всё же льстит это давно забытое детским голосом «дядя». — Знаешь что, Сяо Синчэнь, а давай этот Новый Год отпразднуем вместе? Приходите к нам вместе с Донгмэй. Кстати, А-Лину давно нужно было кому-то подарить свою армию игрушек, приезжай на выходных в гости с ней, пусть возьмет всё, что хочет. — Я уже чувствую, что ты её избалуешь и вниманием, и подарками. — Именно, — кивнул Цзян Чэн, наслаждаясь подаренной ему улыбкой, — я буду тем самым богатым дядей, который подвозит её к школе на крутой тачке и дарит лучшие подарки. — Потому-то на тебя и западают малолетки, — хрюкнул Синчэнь, ударяя по больному, — и вместо «папочка» зовут тебя «шугар дядя». — С козырей пошёл? Говнюк ты, Сяо Синчэнь.

***

Донгмэй славно задремала в кресле Цзян Чэна, пока тот закатывал глаза на поздравления, будто у него нет других дел, кроме как слушать эти лживые фразочки. А вообще, ему было чем заняться, например, он спрашивал с Яо за поставку сырья и удобрения, которое вовсе не такое, как они заказывали, и не поймешь чей проёб — фирмы-поставщика, или логистическая фирма-посредник перепутала названия. В любом случае, фирма хорошая, они часто там заказывают и цены дешевле, чем в Китае, да и здесь на рынке они нестабильны, его ребята мониторят их каждый раз, но в Европе дешевле, а по качеству не уступают, и ведь у проверенных заказывал. Наверняка логисты проебались. Яо умолял не нервничать, со спокойной улыбкой обещал всё решить и либо вернуть бабки с надбавкой за потраченное время, либо заказать нормальное сырьё с колоссальной скидкой. В общем, Цзян Чэн хотел было психануть, но Донгмэй периодически дремала в его кресле, и он не хотел ни будить, ни пугать девочку. А затем вихрем ворвался Усянь, подозрительно довольный и счастливый, и его не было подозрительно долго — три часа без еботни мозгов Ваньиня — это рекорд для Усяня. Цзян прижал палец к губам, дабы брат не разбудил Донгмэй и сел на край стола, скрестив руки на груди. — Чего тебе, уже надрался? — Обижаешь, — пожал плечами Усянь, — вот, мы же не надели. Теперь, когда мы наедине, давай, я надену тебе серьгу в ухо. Ваньинь недовольно закатил глаза. Честно, ему хватало и одного гвоздика от А-Лина, теперь ещё и этот олух решил чем-то в него ткнуть. Он хотел отказаться, но это не просто серьга, это намного больше, это свидетельство того, что Усяню снова можно стать частью его семьи, и откажись Ваньинь надеть серьгу, он не от украшения откажется — а от принятия Усяня. Ну, тот воспримет всё это так. Поэтому он повернул голову и позволил Вэю проткнуть мочку уха иголкой, прижать ватку, а затем, тщательно обрызгав антисептиком серьгу, он вставил её в ухо Ваньиню, затем слегка отстранился и с улыбкой осмотрел своё творение. Ваньиню даже неловко стало от чужого взгляда, Усянь рассматривал серьгу точно искусствовед «Венеру». Чэн неловко отстранился и приблизился к Усяню, обработал его ухо, фыркая от неловких смешков Вэя — тот всегда боялся щекотки за ухом и вставил серьгу в ухо брата. Они не отстранялись друг от друга, смотрели прямо в глаза, рассматривали так, словно видели в первый раз, а когда Ваньинь хотел убрать руки с плеч Усяня, тот их перехватил, сжал чужие пальцы в своих ладонях и пронзительно посмотрел в глаза Ваньиня. — Спасибо, А-Чэн. — Это же твой подарок, это я должен благодарить, полудурок. — Ты прекрасно понимаешь, что значит этот подарок. Спасибо, — он сильнее сжал чужие ладони, Ваньиню стало неловко, он посмотрел в сторону, но Усянь смотрел так, словно ждал чего-то, прожигал его взглядом и Чэн не выдержал, он тяжело вздохнул и посмотрел на него. — Да, понимаю. Но что с серьгами, что без, из последнего разговора ты должен понимать: ты часть нашей с А-Лином семьи. Усянь чувствует, как по спине пробегают приятные мурашки. Он так давно хотел этого, даже после того разговора ему нужно было ещё подтверждение. Он благодарно кивнул брату, а затем нахально улыбнулся. — Я нужен тебе, мой милый Чэн-Чэн, тебе нужен твой гэгэ? — Палку не перегибай. — Ну же, А-Чэн… Ты вот мне очень даже нужен, — улыбнулся Усянь, — пожалуйста, скажи, ты ведь любишь своего Сянь-Сяня, скучаешь каждый день, правда? — Пошёл ты нахрен. — Да ладно, А-Чэн, — Усянь набросился на шею Чэну, когда тот в смущении вырвал свои ладони из его ладоней, — братишка хочет услышать! Ах, ты совсем не нежный, не признаёшься мне в любви, не обнимаешь, даже подарок мой… О, а чей подарок тебе понравился больше: мой или А-Лина? — Ты сейчас серьёзно? — Ну, нечего смотреть на меня, как на полудурка. Отвечай: чьи серьги лучше? — Господи-боже, мой брат — идиот… — тихо выдохнул Чэн, прикрывая глаза. Донгмэй проснулась от звонкого голоса Усяня и беспокойно смотрела на этих двух. Ваньинь с умилением смотрел на то, как малышка трёт заспанные глаза — боже, как же он скучал по маленькому Цзинь Лину. Он был таким же очаровательным, и глаза-бусинки Яньли, и её носик, и мягкая очаровательная улыбка… Он был таким милым малышом, что даже Цзян Чэн, чья юная кровь кипела и была горячее обычного, остужалась под напором этих очаровательных глазок. Чэн скучал по тому времени, по крепким детским объятиям, по наивному взгляду. Он чертовски скучал по прошлому, хотя клялся идти вперёд не оглядываясь. Он мягко улыбнулся девочке, смотря с теплотой и нежностью. Такого взгляда никогда не получал никто, кроме Цзинь Лина. Донгмэй заметила серьги в его ушах, но не смела пока что тянуться, тогда Ваньинь поднял её на руки, и девочка несмело потрогала его серьги, смотря на них сверкающими глазами. Ваньиню они и правда шли, блестели на солнце бликами, которые отливались у уголков глаз Ваньиня, сверкали ярко, как и его глаза. Усянь решительно не понимал, почему его брат всё еще один, он так красив, так заботлив и добр, и что, что внешняя оболочка колючая? Разве никто не может заглянуть чуть дальше этой оболочки и увидеть всё то прекрасное, что там есть? Разве никому ещё этого не удавалось? Он и сам прекрасно понимает, почему никто не может заглянуть дальше верхней колючей шкуры — Цзян Чэн не позволяет, отталкивая всех от себя, убеждая, что ему никто не нужен, кроме Цзинь Лина. Дурак, разве можно быть одному? Зачем намеренно выбирать одиночество, что же Цзян Чэн творит? — Надеюсь, пока меня не было, моя дочь не стала звать тебя отцом? — Сяо Сичнэнь вошёл в кабинет и с мягкой улыбкой смотрел на Донгмэй, которая с интересом и детской любознательностью смотрела на серьги в ушах. Он прошёл прямо к стеллажу с папками, активно что-то ища. — Хэй, Синчэнь, давай выпьем немного за моего брата, у него день рождения всё-таки. — Я не пью на рабочем месте, тем более я с Донгмэй. — Сун Лань с вами, он присмотрит за вами. Ну же, потому что этот зануда отказывается, а грабить его бар в одиночку как-то стыдно. — Тебе стыдно? Что-то не замечал у тебя чувство стыда, и раньше тебя это не смущало. — Ну, сегодня твой день рождения, сегодня стыдно. — Какое великодушие, — закатил глаза Ваньинь. Синчэнь мягко улыбнулся, из-под очков наблюдая за счастливым Чэном. Что не говори, а возвращение Усяня всё же хорошо на него повлияло, славно, что они помирились. Как бы этот не фыркал, а всё равно рад возвращению брата, и Синчэнь хорошо это видит. Правильно, так и должно быть. Конечно, ничего не будет как прежде, но это не значит, что не будет «хорошо» или даже «замечательно». Они чокаются стаканами с хорошим виски как раз в тот момент, когда открывается дверь. В кабинет заходит Лань Сычжуй.

***

У Юаня сердце было не на месте, казалось, оно выпрыгнет из груди. Он сказал Цзян Чэну, что дрочил на него — но это хуйня — Цзян Чэн ответил тем же! Вот это уже пиздец. В приятном смысле пиздец. Он летел с этих сраных пар точно сумасшедший. Ему однозначно нужна машина или хотя бы мотоцикл, потому что общественный транспорт слишком медленный, а он хотел добраться до Ваньиня как можно быстрее. Да, родители много раз предлагали подарить транспорт, но Юань наотрез отказался, потому что он со своей зарплатной за несколько раз может накопить на приличный транспорт. Хотелось показать Чэну какой он самостоятельный — это слегка по-детски, да, но он и не только для Чэна этого хотел, дело не в понтах, он для себя хотел заработать на первый транспорт самостоятельно. Более того, он активно думал о том, чтобы переехать в «Пристань». Да, служебная комната для персонала и в сравнение не идёт с огромной комнатой их квартиры, но это именно то, чего хотел Юань, да и с родителями жить не хотелось, тем более, что он вполне в состоянии обеспечить себя жильем, да и отель может предоставить жилье нуждающимся. «Пристань» давно стала его домом, значит, он вполне может перебраться сюда и быть ближе к Чэну. Сяо Синчэнь сказал: «Пристань лотоса» — сердце Цзян Чэна, Лань Юань хочет поселиться в его сердце, у него есть все права и шансы, осталось лишь хорошенько обдумать это и как-то сказать чувствительному Усяню. Но это всё потом, потому что пока что планы — всего лишь планы. А сейчас он спешит к начальнику и думает, как они будут смотреть друг на друга. Наверняка, взгляд Цзян Чэна даже не изменится, проклятый Ваньинь умеет держать свой импульсивный нрав на коротком поводке именно тогда, когда дело касается Сычжуя. Юань же не знает, сможет ли совладать собой. То его сообщение в «важных» висит, он пересматривает и в голове проматывает это голосом Ваньиня. Он будет на него смотреть и слушать, вспоминать, что вчера ночью, этот великолепный мужчина подрочил на него. Хочется попросить, нет, потребовать, чтобы он сказал это вслух. Да и ему ли требовать что-то у Цзян Ваньиня? Подготовка идёт полным ходом, Синчэнь привёл дочь, потому что та точно сможет держать Ваньиня в кабинете, не позволяя тому отлучаться вниз, так что он точно не увидит снующих туда-сюда людей, украшающих залу, ни суеты за забитой кухней, ни перекрытого банкетного зала. Он спешит, нервно стучит по металлическим стенкам лифта, щипает тонкую кожу запястья, сердце стучит так громко и, кажется, подпрыгивает к горлу, иначе как объяснить внезапную тошноту? Он так хочет его увидеть, так хочет посмотреть в глаза, так желает увидеть эти острые скулы, невъебенные глаза, его всего, желает снова укутаться в его парфюм, которым пропах весь его кабинет, желает оказаться рядом в запретной близости — или хотя бы в стороне — и смотреть, любоваться, разделить с ним этот день, разделить его радость, просто быть рядом. — Блять, я чертовски люблю тебя… — шепчет он себе под нос. Он так влюблён, так влюблён, господи. Ему бы сейчас к папе Вэю пойти, рассказать, что в душе у него настоящий пиздец и ураган, в голове и того хуже, тот бы помог расставить всё по полочкам и успокоиться, да только как же ему признаться в такой тайне постыдной? Добавит отцу хлопот, у него ведь с Ваньинем всё только налаживается, а тут — сын влюбился в брата. Нет, он слишком любит отца, чтобы добавлять головной боли. Главное — он знает, что Усянь его примет, и его чувства тоже, и его выбор. И даже сможет помочь, наверное — и даже возможная поддержка внушает ему трепет и надежду, добавляя силы и смелости. Он наконец-то открывает дверь, входит в кабинет и вот, видит его. Тот стоит боком, держит на руках девочку, смотрит на пьющих Синчэня и Усяня, и пока Сычжуй подходит ближе, и когда он уже на расстоянии вытянутой руки, Цзян Чэн поворачивается к нему, и Сычжуй ахуевает настолько, что даже спотыкается, едва не ударяясь носом о его грудь, но выравнивается и с широко распахнутыми глазами смотрит на Ваньиня. — Ебать меня в рот… — шокировано произносит Сычжуй. Блять-блять-блять. Цзян Чэн и так охуенный — нет, ну без вопросов, он же воплощение секса — а сейчас у него в ушах серьги. Охуенно просто. Он и не думал, что ему настолько сильно будет идти, глаза выделяются ещё больше, и образ Чэна становится ещё более дерзким, не менее мужественным, но приобретающим бунтарство. А на руках у него девочка, немного похожая на него и так гармонично смотрящаяся на его руках. Цзян Чэн сейчас так прекрасен и желанен, Юань смотрит на него и тает. Как этого мужчину вообще можно не желать? Он готов отдаваться ему, как последняя шлюха, пусть делает всё, что желает, Юань позволит ему всё, потому что… Потому что это Цзян Чэн, и этим всё сказано. — А-Юань, с каких пор ты так грязно материшься? — Прошу, не выражайся так при Донгмэй. Те двое говорили что-то еще, но ни Цзян Чэн, ни Сычжуй их не слушали, они смотрели лишь друг на друга. Юань рассматривал его едва не приоткрыв рот, и его состояние выдавало всё восхищение. Цзян Чэн усмехнулся и, наклонившись ближе, выдохнул мальчишке в лицо: — Именно это с тобой и нужно делать: ебать твой грязный рот, — Ваньинь отстранился и посмотрел на незаинтересованную девочку, рассматривающую картину — не слышала и славно, не хочется, чтобы она начинала разговаривать снова, используя лексикон Ваньиня. Юань же сдавлено пискнул. — Так давайте. Или Вы сильны только в ночных смс-ках? — Ваньинь недовольно посмотрел на Юаня, тот с румяными щеками рассматривал мужчину и не видел ни капли смущения за вчерашнее. Ну да, он взрослый мужчина, с чего ему смущаться? Это Юань робеет под его взглядом и дело даже не в разнице в возрасте, а во взгляде самого Ваньиня. Есть в нём что-то, заставляющее тушеваться и робеть, краснеть и млеть. Он чувствует дрожь в коленках, Чэн всё ещё смотрит на него с ухмылкой, взглядом говорит «о, малыш, я бы показал тебе всё, в чём я силен, но ты ещё мелкий». Юань знает: покажет, когда-то он ему всё покажет. Юань хочет коснуться серёжки, помять мочку уха. Он сжимает пальцы в кулаках, когда руки дергаются в желании провести подушечками пальцев по чужой коже. Ваньинь это замечает и настороженно наблюдает, словно хищник. Сычжуй выдыхает и всё же решает коснуться, дабы «посмотреть серёжку», но… — Держи, А-Юань, выпей за А-Чэна с нами. Ты же не против, А-Чэн? — Сычжуй в этот момент хотел нахамить собственному отцу, потому что Юань почти решился, но он прервал всё. Ну ничего, ещё вечер впереди, он обязательно доберётся до чужих ушей. И до Цзян Чэна он ещё доберётся, обязательно. — Вообще-то у нас ещё рабочий день, а ты ведёшь себя так, словно у нас тут праздник. Что за выпивка посреди рабочего дня? — Цзян Чэн закатил глаза. — Ну же, не будь занудой, А-Чэн, это день твоего рождения, выпей с нами! — Отвали, пока я не выгнал тебя из кабинета. — Бу-у-у-у, зануда.

***

Цзинь Лин оглядел работу довольно. На улице как раз потемнело, но портьеры всё же завешали, приглушённый свет от разноцветных диодов, но ни в коем случае не слепящий и не мигающий — у дяди мигрень от мигалок, и никаких басов — если у него будет болеть голова, он будет раздражён и недоволен больше обычного. Он довольно отбил «пять» А-Цин и с удовольствием осмотрел здание ещё раз, чувствуя гордость и предвкушение. Да, дядя будет недоволен и будет ворчать… до поры до времени. Всё же, ему должно понравиться, верно? А-Цин опустила ладонь ему на плечо. — Уверена, что твоему дяде понравится. Конечно, он поворчит для вида, но всё же, останется доволен. — Надеюсь, — вздохнул Цзинь Лин, — уже через час… Гости должны сходиться. — Главное, чтобы оценил самый главный гость, — девушка подмигнула, — ты хорошо постарался. — Вау, неплохо. У кого такой интересный вкус? — Мэн Яо осматривал, как привычный фиолетово-серебряный интерьер с дорогой белой мебелью переливался разными цветами из-за цветомузыки, создавая авангард цветов, но ненавязчивый и не наляпистый, а вполне уютный и расслабляющий, не давит на глаза. — Мэн Яо! — Цзинь Лин повернулся к мужчине и довольно улыбнулся, пожимая тому руку. — Я рад, что ты пришёл. Буду за тобой прятаться, если дядя решит открутить мне уши за такой сюрприз. — Ну, спрятаться за него вряд ли получится, ты выше на полторы головы, — произнёс здоровый мужчина позади него, — Не Минцзюэ, директор строительной фирмы «Не». Цзинь Лин протянул руку в ответ, стараясь не показывать, что крепкое рукопожатие наверняка смяло его ладонь нахрен. — Рад лично познакомиться с нашим дорогим деловым партнёром, господин Цзян отзывался о Вас исключительно хорошо. — О, какие формальности от того, кто нассал мне в бассейн когда-то, — хмыкнул Минцзюэ, вгоняя Цзинь Лина в краску, Яо улыбнулся, А-Цин хихикнула, проходя мимо с подносом, — вымахал славно. — Ты был ещё маленький, — милостиво пояснил Яо, — твой отец и Ваньинь ездили к Минцзюэ загород и тебя взяли с собой. Там твой дядя научил тебя плавать, но… Ты был маленьким, и случился казус. — У нас, кажется, даже есть твои фото, где ты голым задом сверкаешь, — улыбнулся Минцзюэ и похлопал Цзинь Лина по макушке, — рад снова видеть тебя, мелочь. Странно, что так и не виделись все эти годы, хотя, Ваньинь же трясётся над тобой, как курица-наседка, был бы ты моим племянником, уже в пятнадцать стал бы пахать на меня. — Как хорошо, что я не Ваш племянник, — хмыкнул Цзинь Лин, понимая, что зря корил дядю в суровости, — проходите дальше, пожалуйста.

***

Цзян Чэн не мог ударить Усяня, пока на руках была Донгмэй, отпускать девочку не хотелось — уж слишком приятно было то доверие, напоминает маленького А-Лина, — потому ему пришлось просто следовать за глупым братом, согласившись выпить. Вообще-то, Донгмэй захотела сок, Синчэнь тоже сказал, что не прочь выпить за старого друга в такой день. Да и не то, чтобы он не хотел… Он не против выпить, но повыёбываться надо, так, чисто для вида. Чтобы не привыкали. Однако, спустившись в холл, он вовсе не ожидал увидеть там толпу людей, да ещё и празднично украшенный зал. Без глупого серпантина и прочего дерьма — такая пошлость не достойна пристани. Живая музыка, фуршет, оранжерея, ледяные экспозиции с большими лотосами в центре. Всё дорого, изысканно и минималистично. Классика. Ваньинь довольно оглядывал происходящее в приглушённом свете и расслабленной атмосфере, понимая, что постарались на славу. Всё в стиле пристани, во вкусе его родителей. Ему даже не надо думать, кто приложил руку, вот почему этот идиот тот кружился постоянно. Музыка почти стихает, лишь звук саксофона и виолончели тихо играют в аккомпанемент приглушённого фортепиано, свет в зале делается приглушённым, но его видно четко. В фиолетовом свечении и в центре внимания он чувствует себя неловко и неуютно, ему хочется сбежать от всех этих пристальных глаз, от этих улыбок, от что-то говорящих голосов. Он не был готов, он не хочет, нужно уйти, затушите свет нахрен! Он делает шаг назад, и между его лопаток чувствуется ладонь. Сычжуй перемещает руку на плечо Ваньиню и приветливо улыбается, словно обнадёживая, словно подталкивая вперёд. В конце концов, нахрена бежать? От чего? От людей, которые пришли ради него? Да, это не то, что он любит, но и не то, от чего стоит бежать, и не то, чего стоит бояться. Можно перетерпеть, это маленькая плата за то, чтобы довольные идиоты на сцене улыбнулись — для него же старались. Усянь и Цзинь Лин пытаются выхватить друг у друга микрофон, устраивая на сцене цирк. Много людей не пришло, лишь те, с кем Ваньинь хорошо общается, и это радует. Не так всё и хреново, если тут лишь приближённые, да? И всё же, он видит много людей, которых не хотел бы видеть. По-хорошему, Ваньинь хотел бы видеть А-Лина, Усяня, мелкого негодника с красивым телом — его он бы хотел видеть и под собой, и на себе, — Сун Ланя с Синчэнем, Донгмэй, Цзиньчжу и Иньчжу, Мэн Яо с Минцзюэ… Все, кто проносится в его голове — мелькают тут, среди этих лиц. Может, не так всё плохо, да? Те, кто могут поздравить его искренне — здесь, а лишние… Ну что же, он и не праздновал день рождения для себя, это всегда был повод для официальных встреч с потенциально важными людьми, так что, он совместил приятное с полезным. Додумались-таки, идиоты. Значит, не такие уж и идиоты? Донгмэй сжимает его шею — вот, кому по-настоящему страшно, а он, взрослый мужик, стоит и фыркает, желая сбежать. Он прижимает девочку крепче, шепчет на ухо, что всё хорошо, и вдруг понимает, что рука на плече — занимает правильное место, своё место. Он даже не стряхнёт её. Юань сжимает крепкое плечо сильнее. — Господин Цзян, они здесь все ради Вас. Сычжуй не совсем это хотел сказать, но Цзян Чэн и так прекрасно понимает, а потому смотрит на нервно качающихся с ноги на ногу брата и племянника, что всё ещё стоят на сцене, расслабляется и кивает им, позволяя себе лёгкую улыбку. Заметно, как те облегченно выдыхают и смотрят друг на друга, им бы еще обняться, дурни. Не убил бы он их же! Да, надавал бы тумаков, но не убил бы. Те довольно улыбаются, позволяют поздравлять и веселиться, и Чэн даже сожалеет, что прослушал их поздравления наперегонки со сцены, потому что пребывал в своих мыслях, но ничего, самое важное они уже сказали, а это… это для толпы, потому пусть толпа и слушает, а важные слова — они для разговоров наедине. И Ваньинь всё услышал. И, кажется, он доволен этим сюрпризом, что неожиданно даже для него. Поворачивая голову в сторону, он смотрит и видит, что Сычжуй счастливо улыбается, понимая, что Цзян Чэн отбросил напускную напыщенность и гордость, и позволил себе расслабиться, сделав шаг вперёд — шаг навстречу людям, которые ждут его. Шаг в будущее. Вот же идиот мелкий, Цзян Чэн же ему ничего не обещает, он может разбить ему сердце просто так, и он это знает, потому что Сычжуй — умный парень, конечно, он это понимает и всё равно искренне радуется за Цзян Чэна, понимая, какой важный шаг он сделал, просто оставшись здесь, не сбежав и не выказав недовольства. Умный, добрый и совсем бескорыстный, вот уж точно сын Вэй Усяня. И улыбается тоже ярко и подбадривающе, но по-своему мягко, и это хорошо, потому, что если бы это была улыбка Усяня, ему было бы стыдно её целовать. Ваньинь наклоняется к охуевшему парню, тот даже вперёд податься не успевает, но… — Дядя, пить… — произносит Донгмэй, и Цзян Чэн так же резко отодвигается, так и не подарив ему поцелуй. — Что же, похоже, сегодня подарки получаю только я, — лукаво усмехается Цзян Чэн и уходит, подмигивая недоумевающему Сычжую. Цзян Ваньинь хотел его поцеловать? Неужели это правда? — Чёрт, что я творю… — шепчет Ваньинь, протирая глаза пальцами, а затем смотрит на девочку в своих руках, — ох, малышка, ты только что спасла меня от фатальной ошибки. От очень желанной и притягательной, но всё же ошибки. Спасибо тебе, Донгмэй, — и девочка в ответ кивает, не понимая, о чём глаголет красивый дядя, — а теперь, попьём твой сок и будем принимать поздравления.

***

Цзинъи не смотрел — любовался. Цзинь Лин меняется с каждым днём, он взрослеет, становится выше, шире в плечах, более подтянутый, он… красивый. Конечно, тот Яо кинул глаз на молоденького и глупого А-Лина, который ещё и богатенький парнишка. Что, если он лишь пользуется им? Наверняка, это всё ради денег «Ланьлин Цзинь». Цзинъи смотрит на Цзинь Лина. Тот же такой дурачок… Не в смысле дурак, а в смысле… наивный он. Добрый, хоть и выёбывается часто, простодушный и чистосердечный, он же последние трусы отдаст, если ему скажут, что это поможет спасти щеночка от холода. Настолько наивный, будь ему хоть семь, хоть семнадцать. Сычжуй с Цзинъи раньше о нём всегда заботились, сейчас у того полно забот, и теперь заботиться должен Цзинъи. Пропадёт же бедняга без него. А этот Мэн Яо точно не так чист, старый развратник. Хотя, не то, чтобы он старый, Цзинъи, скрепя душой признаёт, что и сам присмотрелся бы к нему, но так как он встречается с А-Лином, он автоматически становится врагом номер один. А ещё он весь вечер вертится рядом с каким-то усачом и их переглядки невозможно не заметить, уж кто-кто, а Цзинъи в этом шарит, он знает, что-то здесь не так, и судя по тому, что Цзинь Лин нормально на это реагирует, они наверняка наплели наивному парнишке, что всего лишь друзья. Сначала Цзинъи подумал, что они вместе разводят А-Лина, чтобы потом вместе влезть в дела «Ланьлин» и заграбастать себе! Вроде, есть сильный и опасный дядя Цзян Ваньинь, но он — боже, какой шок, — видит, как Мэн Яо приобнимет племянника за плечи, и спокойно на это реагирует! Значит, этот карлик смог одурачить даже Ваньиня своей «любовью» к А-Лину. Потом Цзинъи выяснил, что брутальный усачело — директор строительной компании «Не». Значит, деньги Цзинь Лина ему не нужны, значит, Мэн Яо дурит их двоих, они думают, что их партнёр просто дружит с малолеткой-усачом, а на деле хитрый карлик разводит их на бабки и строит коварные планы по захвату их компаний, вешая на уши лапшичку про любовь, а те ведутся, будучи ослеплёнными милой улыбкой с ямочками. Вот же хитрый гном! Цзинъи стискивает стакан и сверлит спину Мэн Яо, который вздрагивает, точно почувствовав чужой взгляд, смотрит на него, затем хитро улыбается и гладит Цзинь Лина по спине вдоль позвоночника и что-то шепчет на ухо ему. Цзинь Лин вздрагивает, чуть подскакивает, но замирает и краснеет. Что он ему сказал?! — Ну, гнусный коротышка, я выведу тебя на чистую воду… — обещает он, прокручивая в голове план этого самого выведения на чистую воду. Он следит за Мэн Яо, приветливо улыбающемуся даже Усяню, кто бы мог подумать, он всех знает! Это же надо было так глубоко пустить свои корни! Тем временем Мэн Яо вежливо склонился к Цзинь Лину и прошептал: — Жулань, ты так и не рассказал своему другу правду? — А, что? — Он смотрит на меня так, словно дыру во мне готов прожечь, — А-Лин дёргается, но ладонь Яо заставляет его замереть на месте, мужчина склоняется к его уху, — стой и не дергайся, не пали себя. Я тебе вот что скажу: можешь отрицать это, а можешь принять, но факт на лицо — ты нравишься этому парню. Жулань хочет возразить, но к ним подходит Вэй Усянь, сообщая, что нужно выносить торт, уже время. Он просто кивает и следует за Усянем. Там, на кухне, огромный лавандовый торт, украшенный лотосами и серебристыми нитями-паутинками, с жемчужными капельками росы на лепестках. Вставляют небольшие фейерверки, чтобы вывезти торт помпически-сияющим, Сычжуй нервно заламывает руки, всё ещё пытаясь отойти от произошедшего. Его дыхание на его щеке, запах дорогого рома из его рта. Его древесно-мятный парфюм с терпкими нотами мха и бергамота, его лицо так близко и глаза такие пронзительные, точно гипнотизирующие…. Он такой… — Надо же, А-Чэн правда стал спокойней, — усмехнулся Усянь, — и всё из-за тебя. Если бы я устроил всё это в одиночку, он бы так спокойно не отреагировал, но когда в заговоре участвует его любимый А-Лин, то ситуация в корне меняется. — Да, чем больше я рос, тем более он старался сдерживать свои… порывы. Меня тогда изрядно напугала последняя ситуация с господином Яо. — Оооо, да, я наслышан об этом, — довольно произнёс Усянь, прикрывая глаза, — жаль, что не мог видеть это своими глазами. Да, раньше А-Чэн и правда был более порывист, сейчас он больше сдерживает себя, пусть мне и нравится, что он стал спокойным, но было бы неплохо, если бы он отпускал себя. — Простите, а что за ситуация с господином Яо? — поинтересовался Сычжуй. — А, раньше дядя не был таким спокойным, — а, то есть сейчас он ещё спокойный, — ну и был у него один партнёр, он поставлял нам сырьё по скидке, а мы ему некоторые химические сыворотки, хотя «Ланьлин» их делает исключительно для себя, поэтому на скидки дядя щедр не был, эти сыворотки — на вес золота, ну и однажды этот Яо обнаглел и не предложил — потребовал скидку, ведь он нам сырьё и удобрения с колоссальными скидками продавал, ну дядя и сказал, что за одну эту сывортку он может дохрена сырья со скидкой взять — ну, конечно он преувеличил, — но Яо начал наглеть и высказываться нелестно о производстве «Ланьлин», и что без его удобрений мы упадем в производстве. В общем, начал гнуть свою линию, не стесняясь в выражениях, он думал наебать дядю, потому что тот молод, но в результате дядя ему съездил по хлебальнику. — Не просто «съездил», А-Чэн его знатно отмудохал. Честно говоря, я как услышал эту историю, малька труханул, думал что у А-Чэна упадут клиенты в «Пристани» и партнеры не захотят сотрудничать с «Ланьлин», но люди — весьма странные существа. Насколько я знаю, после этого работа наоборот пошла вверх? — Да, люди толпой поплыли в «Пристань», многие хотели видеть импульсивного хозяина, защищавшего своё детище, и каждый третий хотел стать поставщиком сырья в «Ланьлин». В общем, дела наоборот пошли вверх, но фигня в том, что я это увидел, и… ну я малька стреманул, когда увидел дядю таким. — Тебе сколько тогда было? — спросил Усянь, смотря на задумчивого Цзинь Лина. — Десять, но просто дядя всегда старался меня максимально комфортить и не показывать свои худшие стороны, это было неожиданно, и ему… — Снесло крышу, — кивнул Усянь, — такое бывало ещё на занятиях по кикбоксингу, ему срывало иногда крышу, потому что он часто старался сдерживать свой импульсивный характер в узде. Зря, конечно. А-Чэн прекрасен в своей естественности. Тебя это напугало, и Цзян Чэн с тех пор старался быть сдержаннее? — Да, но что он вытворяет с грушами в спортзале… ты бы видел, — хмыкнул Цзинь Лин. — Я бы посмотрел… — произнёс Сычжуй, представляя, как Ваньинь, в непривычно сковывающем галстуке, с растрепанной причёской мутузит мужика, держа рукой его за ворот некогда белоснежной футболки. Юань не любил насилие ни в каком виде, но все его исключения сходятся на одном человеке — Цзян Ваньине. — Ну, как-то сходишь с нами в зал и увидишь тогда, — пожал плечами Цзинь Лин. — О, правда можно?! Ты не шутишь? — А ты чего так загорелся? — подозрительно прищурился Усянь, но договорить так и не успел, торт был готов. Вэнь Нин зажёг свечи, те начали искрить, он вывозит торт, Усянь выбегает вперёд, чтобы быстренько освободить дорогу и объявить о самом торте, А-Лин следует за ним, разгоняя толпу, Сычжуй помогает Вэнь Нину катить поднос с тортом и вот, он останавливается в центре зала, смотрит на закатывающего глаза Цзян Чэна, который явно не любит этой помпезности, но терпит происходящее лишь ради счастливой улыбки Цзинь Лина, который просит задуть свечи. Ваньинь, конечно, задувает, разрезает торт, стирает с ножа кусочки крема и бисквита пальцем и… — Предоставь это мне, — Сюэ Ян лукаво ухмыляется, берёт Ваньиня за запястье и слизывает с указательного пальца крем, тщательно обсасывая, а затем заглатывая второй. Толпа перешёптывается, но здесь все знают Сюэ Яна, потому что половина — друзья, другая половина — коллеги и персонал, а потому они не удивляются, лишь мысленно вздыхают — их уже заебал Сюэ Ян. Тот обсасывает пальцы спокойного Ваньиня, который просто принимает действия парня как нечто нормальное. — Пиздец… — тихо произносит Вэнь Нин. Тот самый дядя, который почти не матерится, всегда говорит правильно поставленной и тихой речью. Но Сычжуй не обращает внимания, он просто молча соглашается. Желание воткнуть кондитерский нож Сюэ Яну в печень достигло лимита, потому он просто психанул и вышел в курилку. Цзян Ваньинь проследил за ним цепким взглядом. Вэнь Нин смотрел на Сюэ Яна, чувствуя внутри непонятную смесь разочарования, горечи и почему-то ревности, что было странно, потому что Сюэ Ян ему даже не нравился, просто было приятно, что для него этот парень реально старался и вёл себя с ним так, как обычно себя не ведёт, он старался ему понравиться, впервые в своей жизни, и это заставляло смотреть на Сюэ Яна с другой стороны, но вот, он снова поворачивается и показывает другую, всем привычную грубую сторону. Вэнь Нин почему-то понимает, что больше Чэнмэй не покажет ему ту часть себя, которую впервые открыл кому-то, кроме сестры и друга. Теперь Цюнлинь будет видеть то же, что и все. И вроде бы всё хорошо, он наконец-то от него отстал, но… Почему-то ему не хочется, чтобы тот снова прятался, и от того, что Сюэ Ян от него отвернулся, Цюнлинь почувствовал горечь и сожаление. Получаешь желаемое, а потом нос воротишь от этого — что же, такова человеческая натура.

***

Сычжуй сжимал край подоконника пустой курилки и пытался прийти в себя. Он позорно сбежал, психанув точно пятнадцатилетняя девчонка, которая увидела, что учителя, в которого она влюблена, целует жена. Он почувствовал себя лишним, и ведь в происходящем не было ничего удивительного, Сюэ Ян делал то, что ему позволял Ваньинь, то, что было запретно для него, но так желаемо. Чем он хуже? Да он лучше во всём, он красивее, умнее, он будет одеваться полностью его руками, позволит всё, почему же Ваньинь не желает сделать шаг навстречу и уступить. Не ему, а самому себе уступить, ведь он сам желает его, Сычжуй знает, видел по его глазам, так какого хуя? Нет, вообще-то он знает причины, но он не понимает этого, Чэну сложно двигаться дальше, ему сложно отпустить контроль, ведь долгие годы это было запретно, но Юань моложе, ему проще забить и уйти в отрыв, Цзян Чэн жил так долгие годы — с цепями на руках, — он уже привык к такому положению и менять что-то кажется страшным и нужно ли это вообще? — Что мне сделать, чтобы ты поверил, что со мной можно отпустить контроль над всем? — стонет Юань. Он вспоминает его крепкие руки, сжимающие нож. Эти руки когда-то были сбиты на костяшках, когда-то Ваньинь часто дрался, когда-то он сжимал руль мотоцикла, когда-то он держал бутылку пива в дешёвом баре, когда-то он эти руки сжимали не от злости, а от радости и пьянящей свободы. Сычжуй так хочет вернуть ему это время и наслаждаться этим временем с ним. Почему же он не желает? Чего боится — шагнуть вперёд или последствий? Или проблема в самом Сычжуе? — Что мне ещё сделать? — Юань жмурится и шепчет вниз, голос опустошен от отчаяния. — Ничего. Юань вздрагивает, поворачивается и застывает. Цзян Ваньинь стоит напротив него с пачкой сигарет и зажигалкой в руке, с расстёгнутой на три пуговицы рубашкой, свободно сидящей на нём, в идеально-обтягивающих чёрных брюках, с крепким кожаным ремнём и блестящей пряжкой в виде металлического лотоса — наверняка дорогое украшение. Рваное каре в низком хвостике слегка растрепалось, несколько прядей прилипло к влажным скулам — там и правда душно, его постоянно окружала толпа. Сычжуй смотрит на него с благоговением, с желанием, но в то же время с колкой обидой. Чэн видит, как юноша хмурится, и усмехается, подходит к нему, становясь плечом к плечу, и открывает окно. — Проблемы, парень? — он колко усмехается, смотря на нарочито обиженное лицо Юаня. — Ты бы ему ещё отсосать дал, на глазах у всей этой толпы. — Захочу — дам, — пожал плечами Ваньинь и закурил. Юань думает, что вот-вот помрёт на месте. Цзян Чэн сжимает между чувственных губ фильтр, рукой прикрывает огонь, затягивается, от чего впалые скулы становятся ещё более выразительными, затем выпрямляется, расправляя широкие плечи, вынимает сигарету, приоткрывает губы и выдыхает сизый дым. У Юаня в глазах темнеет, всё вокруг плывет. — Мне дай… — шепчет он, теряясь в запахе дыма и в ощущениях. Ваньинь смотрит на него, хмыкает и Сычжуй краснеет, но взгляд не отводит. Тот смотрит оценивающе, но снисходительно, привык уже к словесным домогательствам. Юань смотрит рот приоткрыв, и Ваньинь с усмешкой стирает капельку слюны большим пальцем и не убирает руку, держит его за подбородок, касается кончиком большого пальца уголка рта, Юань высовывает язык и встречается им с его пальцем, слегка поворачивает голову и осторожно касается губами, не обсасывает, как Сюэ Ян, а осторожно целует влажными губами. — Совсем кроет? — Мгм, — качает головой Юань, прикрывая глаза и наслаждаясь моментом близости, которую великодушно дарит ему Цзян Чэн. — Почему ты меня не хочешь? — спрашивает Сычжуй, обхватывая запястье, чтобы тот не убрал руку, хотя Чэн и не собирался. Он пристально всматривается в лицо парнишки, наслаждается дыханием на своей коже, осторожностью, желанием доказать, что не хуже, желанием сделать хорошо, желанием отдать всё и взять не меньше, и преданностью в щенячьем взгляде. Щенков он любил. — Хочу, — кивнул Цзян Чэн, проводя пальцем по нижней губе и слегка нажимая на неё, наблюдая, как юношу кроет от касаний, как трепещут ресницы, как судорожно он выдыхает, точно при истерике, — очень. — Так возьми… — шепчет он ему в ладонь, касаясь губами и легко целуя, млея от запаха лавандового крема и рома. — Не могу. — Ну почему? — тихо скулит Юань. — Ты влюбишься, — прямо говорит Чэн, оглаживая его скулы, пока юноша трётся о его руку, — и тебе будет больно. — Я уже влюбился, — тихо шепчет Сычжуй и сдерживает дёрнувшуюся руку, не позволяя Ваньиню убрать ладонь, — и мне уже больно. Ваньинь раскрывает глаза, пелена влечения падает, реальность накрывает с головой. Он теперь смотрит на парня трезвым и осмысленным взглядом, дёргает руку, но тот прижимает ладонь ближе к себе. — Но я хочу это чувствовать! Мне нравится всё, что я чувствую к тебе, даже если это больно, это всё еще приятно, и я… — Я знал, что так будет, — зло шепчет Цзян Чэн, всё-таки выдёргивая руку и прикрывая глаза, — не следовало вестись на твои уловки и потакать твоим заигрываниям, всё бы обошлось… — До этого, — шепчет Сычжуй, — это случилось с первой встречи, когда ты у школы забирал Жуланя, это с нашей первой встречи. И твои ответные шаги мне навстречу не причём, я уже тогда… — Сычжуй замолчал и опустил голову под пронзительным взглядом Ваньиня. Всё же, у него просто удушающая властная энергетика. Этот мужчина сведёт его с ума. — То есть, когда ты говорил, что я горяч… — Это не был пьяный бред. То есть был, но уже тогда я был влюблён по уши. — И работать сюда ты пришёл не потому, что хочешь раньше пройти практику и тебе нравится «Пристань»? — Нет. То есть, я всей душой люблю «Пристань», и мне, конечно же, нужна практика, но основная причина — я хочу быть ближе к тебе. Настолько близко, насколько ты позволишь. — Блять, — Ваньинь мотает головой, — я этого и не хотел, сука, какого хрена ты меня не послушал, чего ты вообще лез ко мне, ровесников не нашлось?! — Да я же не навязываю тебе свои чувства, я не прошу любить меня в ответ, но ты меня хочешь, я тебя хочу, я не прошу тебя чувствовать ко мне что-то, я прошу тебя трахать меня, когда тебе хочется! — Юань подошёл впритык, когда Ваньинь начал пятиться от него назад. — Я не прошу любви, свиданий и чего-то там ещё, я тебе никогда не навязывал чувства, лишь подставлял зад, так блять бери его, раз хочешь, в чем, блять, проблема?! — В чувствах твоих проблема! Это не то, чего ты хочешь, уж я знаю. Это сейчас эта хуйня кажется заманчивой идеей, и тебе кажется, что траха будет хватать, но со временем тебе станет мало, ты захочешь чего-то большего, а я не смогу тебе этого дать, никак не смогу, и тебе будет ещё больнее, и закончится эта хуйня тем, что у тебя будет разбито сердце из-за того, что я не смог отказать, потакая нашим желаниям, и буду чувствовать себя конченной скотиной, который разъебал жизнь ещё одному важному человеку, не делай из меня ещё большую мразь! С каждым словом Ваньинь подходил всё ближе, пока Сычжуй не упёрся в подоконник. Сычжуй не видел его таким злым, по крайней мере, эта злость не была направлена на него. Не просто злость или ярость, это отчаяние. Он так сильно не хочет его ранить? Ваньинь опёрся руками о подоконник возле его бёдер, склонился над ним и посмотрел в глаза, казалось, он не просто приказывает, а просит понять его. Сычжуй хочет, он так старается его понять. — Как же ты не понимаешь, блять, что я защищаю тебя от себя? От той боли, которую я тебе причиню. Ты однажды захочешь моей любви, а я просто не смогу тебе её дать, я не смогу тебе дать ничего, кроме члена, который ты так просишь, срывов на тебе, обвинений в своих проёбах и постоянной тоски от того, что ты любишь лишь в одну сторону. Понимаешь, блять? Я защищаю тебя от своих же чувств и от последствий этой сраной влюблённости в меня, потому что нихуя хорошего она не несёт! Сычжуй так хотел его понять и сейчас, смотря в отчаянные серо-лиловые глаза, он, кажется, понимает. — Так вот, в чём дело? Я думал, ты боишься влюбиться в меня, а ты наоборот, боишься, что не сможешь влюбиться меня в ответ, — то, как дёрнулся Цзян Чэн — сказало ему всё. — Ты боишься ранить меня безразличием… Ты боишься, что со мной случится то же, что и с Хуайсаном, вот в чём проблема? — Сычжуй горько улыбнулся, не зная, плакать ему или смеяться. — Даже сейчас, ты думаешь лишь о том, как последствия обернутся для меня, лишь о моих чувствах. Ты… почему же ты не видишь, какой ты замечательный? — Сычжуй попытался прикоснуться пальцами к чужой щеке, но тот, оскалившись, увернулся, всё ещё недовольно смотря на него. — Думаешь о моём сердце, но позволь и мне подумать о твоём. — Оставь в покое моё сердце и разберись со своим. Советую выбросить это дерьмо из головы, — Сычжуй возмущённо посмотрел на него, потому что даже он не смеет обзывать его чувства! — Сычжуй, я не тот, кто тебе нужен, так что забудь. Или пиши заявление по собственному. С этими словами он вышел из курилки, недокуренная сигарета валялась у ботинка Юаня. Тот тяжело вздохнул и откинул голову на окно. Какой же Чэн всё-таки непроходимый упрямец! «Не влюбишься — ничего, я и не рассчитывал. Позволь просто быть рядом. Используй так, как хочешь. Хочешь меня — возьми. Хочешь помолчать с кем-то — я с радостью. Хочешь просто в тишине попить кофе с засахаренными лотосами — я не произнесу ни слова, лишь позволь касаться твоих пальцев. Просто позволь быть рядом — в качестве любовника, друга, важного и близкого человека. Я так стремлюсь к тебе, что буду рад просто быть рядом, мои чувства уже за той гранью, когда от человека эгоистично требуется давать что-то взамен, им не нужна взаимность, разве ты не понимаешь?» — Сычжуя разрывают мысли, он столько хочет сказать, но не может, у него не хватает слов и смелости. Юань ещё немного стоит, сжимает кулаки, пытается сдержаться, но затем его самоконтроль летит к хуям, он вылетает из курилки, громко захлопывая дверь, входит в залу и метается по ней, пытаясь найти Цзян Чэна. Не получается. Он берёт стакан с хорошим виски, делает три внушительных глотка, морщится и идёт прямиком к довольному Сюэ Яну, который удерживает на своём колене какого-то перепуганного бедолагу. — Где Цзян Чэн? — прямо спрашивает он. Сюэ Ян откидывается на спинку кресла и довольно ухмыляется, разглядывая Сычжуя, склонив голову к плечу, словно ожидая от него какую-то определенную реакцию. — Они с Хуайсаном уединились в его личном вип-номере. Ебать. Ебать-ебать-ебать! Что-то в животе скрутилось пополам. Это его чувства или внутренности? Сычжуй не верит, не может быть, но Сюэ Ян не стал бы пиздеть и, судя по его роже, он доволен этой реакцией. Сычжуй вихрем влетает в лифт, едет на вип-этаж, прикладывая служебную карточку к индикатору, нервно стучит по металлической стенке, и ёбаный лифт едет слишком медленно. Он вылетает из него, едва ли не бежит по чёртовому коридору и замирает в полумраке. Дверь приоткрыта. Знал. Цзян Чэн знал, что Сычжуй пойдёт за ним, знал, что он будет его искать, и знал, что он увидит…. Увидит, как Цзян Чэн, даже не раздевшись, лишь расстегнув ширинку и освободив член, будет жёстко вдавливать Хуайсана в матрас. Тот, в отличие от Чэна, был полуголым, лишь с шёлковой болотно-зелёной рубашкой на полуобнажённых плечах. Самого совокупления не видно, но оба расположились лицом к нему, и Сычжуй чётко видит, как Хуайсан сжимает края матраца руками, как лицо искажается в гримасе боли, похоже, Ваньинь специально не нежничает, больно оттягивает чужие волосы, вдалбливается в каком-то ненормальном ритме, затем притормаживает, входит медленнее, но резче и глубже, от чего Хуайсан скулит ещё громче. — Прошу… Цзян Чэн, прошу… м-медленнее, — и это вовсе не «скулить от удовольствия», это то, что предлагал ему Сычжуй — «используй, как пожелаешь» — и это нихуя не приятно, Хуайсан вполне естественно плачет, но позволяет и терпит, потому что любит, но Чэну до любви нет дела, он делает то, что хочет. Сычжуй понял намёк — нужно быть осторожнее в словах и не предлагать себя, как игрушку или шлюху. — М-мне б-больно. А-Чэн… Б-боже… П-пожалуйста, А-Чэн… Нгх… Тот сжимает чужую талию, натягивает волосы, Юаню становится не по себе от перекошенного от боли лица Хуайсана, ему его жаль, хочется вырвать из рук Цзян Чэна, закутать в покрывало и отправить спать, спрятав от Ваньиня… И в то же время, хочется на его место, быть в руках Цзян Чэна, потому что его это нихуя не пугает, он всё ещё желает этого мужчину и даже так, даже с учетом того, что сейчас он ведёт себя как животное, чувства и желания Юаня от этого не меняются. Он знает, с какой целью этот спектакль был устроен — чтобы оттолкнуть его. Юань не дурак, понимает это и не ведется. Он опирается плечом о косяк, скрещивает руки на груди и встречается глазами с Цзян Чэном, и больше не стесняется своего стояка. Он желает его, Ваньинь это знает. Цзян Чэн выглядит прекрасно и пугающе одновременно, в своей жестокости он просто невероятен. Он смотрит так, что Юаня пробирает насквозь, колени дрожат, руки потеют, лицо алое и ему… ладно, немного страшно. И всё же, Юань понимает, что это всё сделано Чэном напоказ, а потому лишь мотает головой, смотря Чэну в глаза — не верит он в это. Ваньинь никогда не возьмёт Юаня так грубо, никогда не будет с ним таким жёстким… И он никогда не будет хотеть Хуайсана так, как желает Юаня. Тут всё сделано напоказ, но его — Юаня — этот мужчина желает, он бы брал его с удовольствием, долго смакуя каждый момент, и Хуайсану этого не получить. Цзян Ваньинь никогда никого так не хотел, как хочет Сычжуя, он это знает, Цзян Чэн сам это ему сказал. Своими взглядами, действиями, намёками, что можно читать между строк. Ваньинь смотрит ему в глаза и вопросительно приподнимает бровь, точно говоря: «— Ты видишь, каким я бываю. Это то, чего ты хочешь?» — взглядом спрашивает. Юань уже научился читать его взгляд, а потому кивает головой, отвечая тихо глазами: «— Да…» И бросает презрительный взгляд на скулящего Хуайсана, а затем на него и снова качает головой: — Не верю, — шепчет он губами и с довольной улыбкой уходит. Цзян Чэн хотел показать ему, что он — злой человек. Сычжуй показал ему, что он — его человек. И Сычжуй любит его любым.