Серо-лиловые

Цзян Чэн был не в самом радужном расположении духа, этот разговор с Сычжуем выбил его из колеи. Он хотел его, и не только выебать, конечно, ему нравилось, когда Сычжуй рядом, потому что Цзян Чэн забывал о том, кем ему «нужно» быть и был просто собой, словно снимал ответственность и расслаблялся, даже с Цзинь Лином такого не было, потому что о нём нужно заботиться, помогать и присматривать, а с Сычжуем просто и легко, при том, что всё на самом деле сложно, в силу разницы в возрасте и того, кто его родители. — Цзян-сюн, ты ушёл с собственного праздника? — Хуайсан стоял под дверью его номера. — Какого хрена ты тут забыл? — устало спросил Цзян Чэн. Вот уж кого ему точно не хотелось видеть. Хуайсан игриво щурился, опираясь на его дверь. Он прогнулся в спине, бедрами оттолкнувшись от двери, провёл руками по крепкой груди, обтянутой шелковой рубашкой. — Разве ты не хочешь получить мой особый подарок? — шепчет он ему в губы. Ваньинь отворачивается и отталкивает Хуайсана настойчивым движением. Тот хочет дотянуться до него, Ваньинь отстраняет его от себя и открывает дверь, но тот хватает его под локоть. — Хватит уже бегать от меня, Ваньинь, ты же помнишь, как нам было весело, в чём проблема? В Сычжуе? — А он тут при чём? — Думаешь, я не замечаю, как ты на него смотришь? Это из-за него, да? У тебя теперь новая подстилка и всё, я больше не нужен? — Ваньинь схватил Хуайсана за ворот рубашки и притянул к себе. Почему-то, оскорбление в адрес Сычжуя он воспринял как собственное оскорбление, и даже острее. Он ещё никогда не был так зол на Хуайсана, казалось, он его в порошок сотрёт, и он сам пугался своих мыслей. — Никогда, — прорычал он ему в лицо, — никогда не смей говорить о нём так. Он не подстилка. — О, так рьяно защищаешь его, с чего вдруг такое рвение, Цзян-сюн? Он, значит, не подстилка, а я — да? — Ты сам этого хотел, — Ваньинь сильнее сжал блузу Хуайсана в кулаке, — с самого первого признания я сказал тебе «нет», я тебе нихуя не обещал, ты сам захотел быть подстилкой, — Ваньинь наклонился ниже к Хуайсану и прошептал ему в губы, — скажешь что-то подобное про Сычжуя ещё раз — на порог «Пристани» больше не явишься. Хуайсан задрожал от близости, от ярости, от опасности, от шепота и дыхания на губах, не сдержался, поддался вперёд и поцеловал Чэна. Тот отстранился сразу же, не позволяя просунуть язык между губ и брезгливо поморщился. Никогда ещё ему не было так мерзко от поцелуев, хотя он правда одно время желал Хуайсана, но скорее, как с одолжением, а реальное желание — никогда особо, просто тот хотел, а Ваньинь позволял, потому что так было удобно, но сейчас было отвратительно. Если бы поцелуй был с Сычжуем… Ваньинь ещё успеет охуеть с того, что подумал об этом. Но губы Хуайсана, и он в его руках… это казалось таким неправильным, Ваньинь отстранился, но Хуайсан потянулся за ним, вцепившись в расстёгнутый ворот рубашки. — Не отталкивай меня, — отчаянно шепчет он, — ты не можешь меня оттолкнуть! Тогда, в те трудные моменты, когда тебе было хуёво, вспомни, на ком ты срывался, вспомни, что я терпел! Ты не можешь просто так меня оттолкнуть, Ваньинь, ты мне должен, понятно? За всё то дерьмо должен, за унижения, за разбитое сердце должен, — Хуайсан встаёт на цыпочки, приближается ближе и с безумной улыбкой и жалостливыми глазами спрашивает: — Так что, Ваньинь, позволит тебе твоя совесть оттолкнуть меня? Цзян Чэн сначала робеет, хочет помотать головой, как когда-то, как дохуя лет назад — нет, конечно я не оттолкну, не после всего, что я тебе сделал… Но он больше не юнец, на которого слишком много свалилось, теперь он может трезво оценивать ситуацию, потому сжимает запястья Хуайсана до боли, снимая его руки со своего воротника, и рычит в губы: — Не смей мной манипулировать… — Цзян-сюн, я никогда… — Ты ведь всегда мной манипулировал… — усмехаясь, произносит Цзян Чэн. И правда, как он раньше не додумался?! Ведь когда всё это началось, Цзян Чэн только потерял сестру, на него свалились Цзинь Лин и «Ланьлин», Усянь пропал, в его жизни был кромешный пиздец, он хотел хоть как-то отвлечься, что угодно, чтобы было легче, чтобы боль не сдавливала, хотел облегчения, а чувства Хуайсана давили ещё больнее, совесть грызла за то, что он не может дать ничего человеку, желающему помочь. Цзян Чэн даже не хотел его, Хуайсан сам тогда вдруг сказал: «вымести это на мне». И он сорвался. Впервые сорвался, потому что всё давило удавкой: плач Цзинь Лина, истерика Усяня перед исчезновением, срач в Ланьлине, насевший Гуанъяо, учителя в частных школах, не желающие принимать травмированного ребенка… Цзян Чэн не хотел быть грубым, правда, но Хуайсан уверял, что станет лучше. А затем, после секса, рассматривая жалкого и дрожащего Хуайсана, он чувствовал себя ещё хуже, потому что он сорвался на друге. Ваньинь после этого не касался Хуайсана, но тот знал, на что надавить, уверял, что ему станет легче, если согнать стресс на нём, он ведь вовсе не против, а когда это не действовало, происходила та же хуйня: Хуайсан смотрел на него жалкими глазами, едва не плакал, произнося что-то типа: «Ты даже этого не можешь мне дать», говорил что-то, что давило на совесть Цзян Чэна, и тот был готов сделать что угодно, лишь бы Хуайсан не смотрел на него так. Отшивал, старался не вестись на полные слёз глаза, но Хуайсан уверенно внушал, что жёсткий секс — это тоже хороший способ выместить злость, а Ваньинь верил и сам себе внушал, что и правда помогает, потому что хотел хоть какого-то избавления. А затем, после секса снова приходило омерзение к себе. Хуайсан и правда думал, что если будет полезен, то Цзян Чэн его не пошлёт, и так и было, Ваньинь чувствовал себя мерзко за то, как поступал с Хуайсаном и, каждый раз отказывая, он натыкался на дрожащие губы, которые шептали: «Ты отказываешь мне после всего, что я сделал? Что я сделал не так, я недостаточно старался?». И всё снова по кругу, Ваньинь его трахает, тот дрожит в его руках, Цзян Чэн чувствует себя сволочью и не может отказать, и снова идёт на поводу, снова разрешает Хуайсану лезть к себе в трусы, чтобы тот снова манипулировал. А затем это вошло в привычку, им было удобно. Хуайсана устраивало то, что он рядом с Ваньинем, и пока Чэна мучает совесть, он не сможет послать Хуайсана, да и Цзян Чэн, в принципе, привык, их секс казался обыденностью. Но Ваньинь с радостью мог бы прекратить всё это и хотел, но ранить Хуайсана… Лишь со временем, когда Хуайсан начал требовать больше, а то и невозможного, Цзян Чэн, вопреки мукам совести и слезам, сказал твёрдое нет, впервые произнеся, что он ничего не просил у Хуайсана и ничего не хотел, тот сам предлагал, и к нему претензий быть не может. Но тогда, будучи забитым проблемами, он и не думал о том, что им манипулировали, не до того было, проще всё было списать на то, что это сам Цзян Чэн какой-то не такой, что он эгоист, мудак и умеет лишь разбивать сердца, и причинять боль тем, кто хотел для него лучшего. Он привык, не разобравшись всё валить на себя, а всё было предельно просто… — Так ты понял? — усмехнулся Хуайсан, грустно смотря на Цзян Чэна. — Как всегда — с опозданием в десяток лет. Ну да, это так. Осуждаешь? — Я презирал себя каждый раз, когда срывался на тебе, а ты просто добивался этого, потому что знал, что чем больше вины я чувствую перед тобой, тем сложнее мне будет отказать тебе. Ты хотел пришить меня к себе, играл на моей боли, на моей потере и на моей совести и дружбе к тебе. — Полагаю, «всё ради любви» будет не самым лучшим оправданием? — хмыкнул он. — Любви? Я в этом не знаток, но я уверен, что человека, которого любят, не заставляют чувствовать себя эгоистичным мудаком, им не манипулируют ради того, чтобы быть рядом! — Ну да, Сычжуй бы не стал, верно? Он не такой жертвенный, такой весь хороший, он точно будет более удобной подстилкой… — Цзян Чэн толкнул Хуайсана к двери и схватил за ворот, но тот в ответ обхватил его шею и прошептал в губы: — Давай, Цзян-сюн, сорвись на мне… — прямо как тогда, всё в точно такой же схеме, — оттолкни меня, оттолкни его, покажи ему, какой ты… Так ты точно сможешь защитить его от повторения истории. Посмотри на меня, ну же, ты хочешь, чтобы этот парнишка стал таким же? Оттолкни нас, покажи ему… Ваньинь сначала хотел брезгливо оттолкнуть Хуайсана, а затем задумался. Правда, это всё нужно прекращать, особенно с Хуайсаном, потому что в отличие от чувств Сычжуя, которые, кроме самобичевания, никакого вреда не приносили, чувства старого друга ранили их обоих, и это дерьмо нужно прекратить. И помимо того, чем больше Хуайсан говорил о Сычжуе, тем больше злобы в нем копилось, поэтому он втягивает его за локоть, швыряет на постель, без особой нежности стягивает рвущуюся одежду, даже не раздевает толком. — Сычжуя так же будешь трахать — грубо и бесчувственно? Или с ним будешь нежничать? — Ваньинь отбрасывает лубрикант, торопливо размазывает смазку по вставшему стволу, не особо заботясь об их общем комфорте — боль отрезвляет. Он делает это не ради удовольствия, потому входит грубо, не с целью трахнуть — с целью заткнуть, отомстить, оттолкнуть. Причинить боль, как и ему, и оттолкнуть, чтобы забыл уже о нём, чтобы разозлился, возненавидел, ушёл, прекратил уже страдать в конце концов. Хуайсану больно, но вовсе не от того, что его грубо берут, вовсе не от того, как болезненно сжимают его волосы и крутят руки, а от того, как Цзян Чэн реагирует на его слова о Сычжуе. Он никогда так не защищал Хуайсана, никогда не злился, когда Сун Лань брезгливо выплёвывал «телогрейка», он никогда не смотрел на него так, как на Сычжуя, а Хуайсан бы отдал всё, чтобы получить такой взгляд хоть раз. Хуайсан тоже презирал себя за то, как поступал с Чэном, но страх быть ненужным заставлял его идти на гнусности. Но больше всего он сожалел о том, что в чувствах к Цзян Чэну он потерял себя. Он и сам устал его любить, особенно теперь, когда понял, что шансов больше нет. Тем более, когда Чэн понял. Тогда он был слишком закован в скорлупу, чтобы додуматься даже до элементарных вещей, и любую хуйню воспринимал на свой счёт, но, если сейчас он честно сказал «я не виноват, моя совесть чиста, твои проблемы — не моя вина» — значит, он из этой скорлупы вылез. И Хуайсан даже знает, кто ему помог. Нет, не только Сычжуй, конечно. Цзинь Лин, возвращение Усяня, и Сычжуй само собой. Но, может, даже без Сычжуя и Усяня, Чэн бы всё понял, потому что он больше не двадцатидвухлетний парень, на чьей боли можно сыграть, так что… возвращение было бессмысленным изначально, как и его чувства. «Больно, чертовски больно…» — Хуайсан всхлипывает, плачет, и, конечно же, Чэн думает не о той боли, но так будет лучше, пусть не знает. Хуайсан больше не посмеет обвинить его в своих чувствах, потому что он не виноват. Взваливать на него всё это… он больше не станет. Не когда Чэн начинает дышать заново. Может, и ему стоило бы научиться? И вот, они пришли к тому, что было изначально. Хуайсан поправляет одежду, Цзян Чэн открывает окно, плотно запирает дверь и закуривает. Сидеть больно, жить еще больнее. Но Цзян Чэн выглядит спокойным и озадаченным одновременно. Он небрежно касается пальцем разбитой губы Хуайсана, стирая кровь. Наверняка и не помнит, как срывая с него одежду, он задел губу его фамильным перстнем. — Вот из-за этого, — произносит Хуайсан, — я хотел, чтобы ты срывался на мне ради этих моментов. Каждый раз после секса ты замазывал мазью синяки, отметины… Ты так заботился обо мне. Эта десятиминутная нежность стоила того, чтобы привыкнуть и научиться получать удовольствие от грубого секса. — А того, чтобы играть на моих чувствах, она стоила? — хмыкнул Цзян Чэн. — Стоила ли твоя жажда тепла моего презрения к себе? Хуайсан вдруг отстранился, взял из пачки Чэна крепкие сигареты и закурил. Не тонкие, как обычно, а тяжёлые, крепкие, и даже не закашлялся притворно, как делал это раньше. — Стоила, — произнёс Хуайсан, — прости, но мне не стыдно. Да, я осуждаю себя за то, что манипулировал твоей совестью, знал, что ты мне не откажешь, и провоцировал тебя, но… будь у меня шанс, я бы сделал это снова. Но ты… ты никогда и ничего мне не был должен, и зря винил себя, так что… — Я не виноват перед тобой, — кивает Цзян Чэн, и Хуайсан физически чувствует его облегчение, знает, что чувства Хуайсана лежали на нём грузом, который он сбросил, — и никогда не был. И я не разбивал тебе сердце, потому что изначально не давал никаких надежд, ты сам себе всё придумал и переложил ответственность на меня. — Ну да, — усмехнулся Хуайсан, — но ты был слишком забит проблемами, чтобы понять это, а я пользовался и внушал тебе то, что хотел. Мне безразлично твоё презрение, потому что я был рядом и у меня был ты. И в этот раз я вернулся, надеясь проделать ту же схему. Но, увы, я не ожидал конкуренции со стороны сопляка. Желаешь его? — Ваньинь схватил Хуайсана за подбородок и повернул его лицо к себе. — Ни слова о нём своим грязным ртом не произноси, — прорычал Ваньинь в губы Хуайсана, — Сычжуй никогда не будет подстилкой и главная разница между вами, как минимум, в том, что я его хочу в ответ, а не трахаю из жалости и одолжения. Цзян Чэн поднимается с постели, поправляет рубашку и оставляет карточку на тумбочке. — Закроешь за собой, как уйдешь. Закончишь строительство и можешь пиздовать на все четыре стороны. — Я поручу его кому-то другому. — Не, нихуя, — усмехается Чэн, наклоняется к нему, смотрит в глаза и с ядовитой усмешкой произносит, — ты доведёшь это до конца, сделаешь Сычжую самый лучший кабинет и будешь выполнять все его поручения, общаться мы будем исключительно через него. — Ты не можешь… — мотает головой Хуайсан. — Ты не унизишь меня так перед этим мальчишкой, не ранишь меня, правда? Как я могу быть под его началом, если он… и ты… как я смогу смотреть на вас спокойно? Ты не можешь… — Могу, потому что… «ты мне должен». «— Ты не можешь просто отказать мне, Цзян-сюн, после всего, что между нами было… Ты мне должен», — скрипит в голове его же слова, произнесённые много лет назад, с которых всё и началось. Ваньинь дьявольски ухмыляется и уходит, довольно рассматривая растерянного Хуайсана. — Мстительный ублюдок! — кричит ему в спину Хуайсан. Но Цзян Чэн его не слышит, он уходит из отеля с довольной улыбкой на губах. Он больше никому ничего не должен и не перед кем не виноват. И никогда не был.

***

Сычжую впору бы быть разбитым и опустошённым, ему впору бы рыдать, ему бы чувствовать себя преданным. Но он сидит с лёгкой улыбкой на губах, вспоминает чужое дыхание на своих губах, то, как Цзян Чэн был близко, то, как он почти поцеловал его — сам. Юань даже не соблазнял его, он просто стоял рядом, улыбался, а мужчина сам потянулся к нему. Он желал его, Ваньиня тянуло к Сычжую и единственная причина, по которой он не позволяет себе поддаться — он не хочет ранить Сычжуя. Думает о нём. Цзян Ваньинь беспокоится о нём! Эта мысль приятной патокой растекалась по внутренностям, согревала и льстила. Глупый! Сычжуй желает взаимности, но ничего, если этого не будет, ему достаточно просто быть максимально близко с этим человеком. Этого настолько хочется, что он готов без зазрения совести дурить всех, даже собственных родителей. Его отец помирился с Цзян Ваньинем, и ему не хотелось, чтобы они снова прекращали связь, потому что он видел, как двое чертовски дорогих ему людей счастливы вместе, какие они весёлые, радостные, как легко им друг с другом, как они скучали, это, наверное, и есть те братские узы. И всё же, Сычжуй думает, что папа долго бы истерил, злился и причитал, но принял бы его чувства, если бы знал, насколько Юань счастлив, ведь это всегда было в приоритете. Вэй Усянь часто говорил ему, что в мире слишком много вещей считаются неправильными, но никто не знает, что есть на самом деле правильным, ведь подчиняться навязанными обществам правилами — глупо, а истину можно познать лишь после смерти, потому единственное, что правильно — это слушать сердце и совесть, а остальное… Остальное мы поймём лишь в шаге к смерти, так что, по сути, Сычжуй следует советам отца. А вот что сказал бы другой отец… При мысли об этом Сычжуй поднимает глаза и смотрит на завтракающего Ванцзи, встречается с ним взглядом и понимает, что ему нужно ещё больше силы, чтобы суметь спокойно выдержать его взгляд и не выдать все эмоции лицом. Напрасно было думать, что отец не поймёт, что его что-то беспокоит. — Что? — Да нет, ничего, — пожимает плечами Сычжуй. — Тебя что-то беспокоит. — Да, — сдаётся он, — но я не хочу об этом говорить. — Хорошо, — кивает тот, с беспокойством смотря на сына, — но ты знаешь — я рядом. И я постараюсь понять и помочь. — Если бы ты мог, но ты будешь осуждать — тихо прошептал себе под нос Сычжуй, смотря в чашку. Но Ванцзи его всё же услышал, однако, не прокомментировал. Он добрался до работы едва ли не на крыльях. Нет, он знал, что Цзян Чэн сегодня выходной, однако, он правда любил свою работу, любил это место, да и после случившегося в «Пристань» хотелось лететь, завалить себя работой, чтобы день начался быстрее и скорее наступил понедельник. На пороге кабинета директора его сразу встретил Сяо Синчэнь, тот разговаривал по телефону и показывал руками на определённые папки. Юань быстро бросил на вешалку бежевое пальто, полетел за папкой, затем подсунул ближе доску с маркером, достал блокнот и уставился на записывавшего какие-то даты и числа начальника. — Хорошо, Мэн Яо, я тебя понял. Привет Цзинь Лину. Спасибо. Конечно, я всё сделаю, не беспокойся. — Всё нормально? — спросил Сычжуй, смотря на беспокойное лицо мужчины. — Ты же знаешь, что ежегодно в Шанхае приходит выставка агрокультур? Различные химпродукты представлены перед большинством производящих их компаний, там люди и находят себе поставщиков или клиентов. Её перенесли, у Яо задница горит с тем, что выставить, цены на нашем рынке быстро меняются, мониторить не успевает. Ваньинь в этом году едет с Цзинь Лином, это его первая поездка, нужно подготовиться и поехать раньше, так что, пока Мэн Яо занимается подготовкой продукта, перевозкой и прочей лабудой, нам нужно взять штурвал здесь. На завтрашний вечер закажи три билета в Шанхай на Цзинь Лина, Цзян Ваньиня и Сюэ Яна. — А зачем там Сюэ Ян? — Делай, что говорю, — отмахнулся Сяо Синчэнь, пролистывая ежедневник, — и забронируй для них три номера в отеле, у тебя есть информация о том, где останавливается господин Цзян. На доске записаны даты и время самых важных встреч, отправишь ему завтра утром и вечером, чтобы наверняка. Для тебя и А-Цина у господина Цзяна есть особое задание. Подготовьте праздник в честь дня рождения Цзинь Лина, расходы неограниченные, лишь бы ему понравилось, поговори с юным господином и узнай, чего бы ему хотелось. Кухня, персонал, Цзиньчжу и Иньчжу в твоём распоряжении. Запиши себе, чтобы не забыть, билеты назад тоже лучше заказать заранее, они вернутся как раз десятого числа, в день рождения молодого господина, тот наверняка будет уставшим после перелёта, не думаю, что нужно что-то помпическое, впрочем, сами додумаетесь. Я буду приходить с десяти до двух, дальше всё будет на тебе, справишься? — Мгм… А… — Отлично, так же обратный билет заказывай ещё и на Сун Ланя. Директора не будет пятнадцать дней, это время нам придётся знатно попотеть без него, ещё и Сун Лань уехал, я не смогу быть полный рабочий день из-за Донгмэй, но Иньчжу и Цзиньчжу всегда помогут, если что — будешь звонить мне. — Я понял… — растерянно кивнул Юань, опустив взгляд в пол. Две недели. Цзян Ваньиня не будет две недели. Как он это время будет без него? Он же так привык к нему, да и между ними только начало всё зарождаться, а он… А он просто уезжает на свою грёбаную агровыставку! Это вообще что такое?! Ему едва ли не до слёз обидно. — Хэй, ну ты чего? — Сяо Синчэнь опустил ладонь на плечо поникшего Сычжуя, — по возможности буду оставаться дольше, если Донгмэй не будет сильно уставать. Всё нормально, ты справишься, Цзиньчжу и Иньчжу с тобой, ничего сложного не будет. — Мгм, — кивнул Сычжуй, — спасибо. Расстроился он вовсе не из-за предстоявшей ответственности.

***

— Да успокойся уже, чего ты трясешься? — фыркнул Цзинь Лин, которого откровенно достал Сюэ Ян, сидевший напротив него в кресле, вцепившийся в спинку кресло, опасливо смотрящий в иллюминатор. Цзян Чэн сидел отдельно в кресле с левой стороны, чуть поодаль тех двоих, читал список продуктов, что будут представлены, пил кофе и был мыслями далеко отсюда. — Это кто трясётся? Намекаешь на то, что я ссыкло? — рыкнул Сюэ Ян, вцепившись в разделявший их стол. Цзинь Лин отпил свою газировку и хмыкнул. — Ну, не я же трясусь, едва вошёл в самолет. — Ну, не все с детства по самолетам шастают, это вообще-то мой первый полет, мажорчик сраный! — И что? Ты же не в эконом классе, у нас целая отдельная VIP часть салона, чё тебе париться? — А что, такие не разбиваются при авиакатастрофах? — на это Жулань лишь закатил глаза. Цзян Чэн покачал головой, ему кажется, что он летит не с одним подростком, а с двумя. Хотя, какой подросток? Цзинь Лину исполняется восемнадцать. Подумать только. Думать он не мог сейчас, голова слишком забита другим. — …напичкаете еду пестицидами всякими и прочим дерьмом, а мы потом травимся, — причитал Сюэ Ян, разглядывая каталог химпродуктов, взятый у Жуланя. — Странно слышать это от того, кто на спор жрал из помойки, — фыркнул Жулань, вспоминая историю, рассказанную А-Цин на дне рождении дяди, — и вообще, без этих пестицидов никак, хочешь не хочешь. — Схуяли? — Ты чё, дурак? Расти всё будет намного медленнее, соответственно, прибыль с агротоваров упадёт, агроэкономика в заднице, на рынке и так всё нестабильно, прикинь, как это ударит по фабрикам с производством удобрений и сырья? Производительность на агрофирмах упадет, если попытаться взращивать всё без химпомощи — это вообще нереально, поставки будут нереальными и… — Зато прикинь, какие крутые драки будут на рынке и в магазине за лишнюю картоху или яблоко? — гоготнул Сюэ Ян, за что схлопотал недовольный взгляд Цзинь Лина. — Да понял, понял, без химии ничего не будет расти, агрофирмы будут работать себе в убыток, и это плохо повлияет на экономику страны, а может, и вообще на мировой рынок. Да? — Почти, — помотал головой Цзинь Лин, не видя смысла объяснять что-то человеку, который не знает таблицы умножения, — но суть одна — без химии никак. Просто, можно сократить их влияние на организм человека, минимизировать вредные вещества и использовать продукты улучшенного качества. Но не все этим воспользуются, потому что такие хим.продукты не дешёвые. — А, и вы, конечно же, пользуетесь такими. — Мы их производим. В минимальном количестве «для себя» и если можем продать что-то, то у нас это купят, не смотря на цену. — Почему? — Потому что мы — «Ланьлинь Цзинь». Имя, дубина. У нас есть репутация — раз, и мы не выставляем свои продукты на продажу — два. Мы просто едем показать — не предлагать на закупку. — То есть… вы просто едете повыёбываться и приметить себе что-то? — Типа того. Но сам факт того, что мы продукт не продаём — потенциально увеличивает его цену, у нас, конечно же, захотят купить товар, но мы якобы «не продаем», и… — Найдется идиот, который подумает, что это та самая чудо-химия, которую пытались у вас украсть и продать на чёрном рынке, а вы покажите совсем левые продукты, и то, что вы не продаете — усилит догадки, повысит ценность, и вы сможете продать «для своих, но по секрету» и, конечно же, за баснословные бабки? — Именно, — кивнул Цзинь Лин, — предельно просто. — Слишком просто, чтобы на это повелись. — Потому и поведутся, тем более, что товары и правда хорошие, они будут исполнять свою функцию, но о том, что это вовсе не чудо-сыворотка, никому знать не обязательно. А заказов будет много, Яо остался, чтобы лично контролировать сбор, поставку, и всё будет делаться без компаний-посредников. — Так вот почему гном остался, я уверен, что это была его задумка. А ты быстро схватываешь, — оскалился Сюэ Ян, — этот гном тебя обучит всей этой махинационной хуйне, будешь неплохим таким директором. — Когда-то буду… — вздохнул Цзинь Лин. — Тебя это не особо радует. — Не хочу прогнивать на работе всё время, как дядя. — Я тебя слышу, говнюк, — произнёс Цзян Чэн, не отрываясь от чтения. — Та не спеши, до этого ещё дохуя времени, — подбодрил Сюэ Ян, — к тому же, тебе не надо так вкалывать, как твой дядя, у тебя же на шее не будет племянника и еботни с чужим и своим бизнесом, к тому же, гном у тебя всегда под рукой, да и Цзян Чэн с тебя первые лет пять не слезет, так что, считай, у тебя всё норм. Цзинь Лин повернулся в сторону Цзян Чэна. Да, дядя будет ему помогать, он знает, и Мэн Яо тоже будет, ему будет легко. Дяде легко не было. Он восхищается им, но ещё больше он так любит его доброту и отдачу. Он даже разрешил Цзинь Лину учиться, сам захотел, дабы тот почувствовал себя студентом, прошёл эти чудесные годы с Цзинъи, потому что сам Ваньинь не успел. Цзинь Лину он позволяет и даёт то, что ему не было дано, и А-Лин так благодарен за это, но эгоистично принимает. В ответ обещает, что ему не придётся лишний раз прибегать к дядиной помощи, не будет он немощным племянником и вечным глупым ребенком, и ещё заставит дядю гордиться. И, если честно, его успокаивает то, что Мэн Яо будет у его директорского кресла, как когда-то был у дяди и у отца. Дядя окружил себя хорошими людьми, и он хочет окружить себя такими же. — Надо будет зайти ещё кое-куда, — он поворачивает телефон к Сюэ Яну, показывает картинку лавки, — Вэй Усянь говорит, что там делают очень хорошее домашнее вино, попросил привезти. — Кому что, а этому либо выпить, либо пожрать, — закатывает глаза Цзян Чэн, — скажи, что привезём.

***

Сун Лань их встретил с уставшей улыбкой, он явно выглядел измученным, но довольным. С Сюэ Яном они обменялись взаимно-недовольными взглядами, пожелав друг другу хорошего запора или, ещё лучше — геморроя, они пошли к машине. До отеля они доехали быстро, Цзинь Лин сразу умотал спать, Ваньинь с Сюэ Яном и Сун Ланем вошли в номер и сразу принялись за работу. Цзычэнь дал несколько документов, Ваньинь просмотрел и протянул Чэнмэю, Мэн Яо довольно улыбался сквозь экран ноутбука. — Я нарыл тех, кто в последнее время порывался активничать с нами, надо бы их проверить, так что, это для тебя работа, ищейка. — Не обращайся ко мне как к собаке, гном паршивый, — фыркнул Сюэ Ян, приняв бумаги из рук Цзян Чэна, — и чё мне сделать? — Ничего, Мэн Яо уже всё сделал, ты просто понаблюдай за ними, узнай с кем ещё из нашей сферы они общаются и имеют ли связи с Вэнями. Так, для профилактики. — Для профилактики? Вы же меня не для этого взяли? — Нет. Мы были правы, наша предательская крыса Су Шэ сговорилась с Вэнями, именно они были заказчиками на цветок и сыворотку. После выставки нужно, чтобы ты задержался и кое-что доходчиво объяснил Вэням. Например, что не стоит подсылать своих людей ко мне. Но не переусердствуй, хорошо? — Разберёмся, — Сюэ Ян щедро плеснул алкоголь себе в стакан. — Что? Я на донышке. — Так, а мы с тобой, Сун Лань, едем смотреть на объект. Ты предупредил о моём прибытии? — Нет, эффект неожиданности — всегда лучшая мотивация для сотрудников на будущее. — Это верно. Строительство идёт полным ходом? — Разумеется, — кивнул Цзычэнь, наливая себе виски, — ты удивишься, сколько они уже успели. — Я всё еще не верю, что ты решился исполнить свою давнюю мечту, — хмыкнул Мэн Яо, — начинаешь делать то, что хочешь, не боясь риска? — Типа того, — хмыкнул Ваньинь и протянул стакан, мужчины протянули в ответ, Мэн Яо по другую сторону экрана протянул пиалу с чаем. — Ну, за удачную выставку. — В следующий раз, надеюсь, мы чокнемся, когда закончится стройка. — Надеюсь, Мэн Яо, надеюсь. Чокнувшись, Сюэ Ян свято верил, что разбитый бокал — на счастье.

***

Цзинь Лин сверлил взглядом окно и пил чай с печеньем, рядом сидел Сюэ Ян и пил сладкий кофе с конфетами, и сверлил то же окно, таким же задумчивым взглядом. Оба синхронно громко вздохнули. — Чувства — это так сложно, — произнёс Цзинь Лин. — Согласен, — кивнул Сюэ Ян, — та еще хуйня. — Разбираешься в этом? — Я, блять, похож на советчика по отношениям? — недовольно фыркнул Сюэ Ян. Ему бы самому совет пригодился. — Мне кажется, что я… нравлюсь кое-кому. — Ну, поздравляю. — Я не уверен, что это хорошо. То есть, я не знаю, нравится ли мне он. Но, когда думаю, что он может быть с кем-то другим — меня коробит от этого. Я не уверен, что это дружеская ревность, но это всё равно странно, потому что мы вообще-то друзья, и он — парень, а я не гей. — А, очередной латент, — оскалился Сюэ Ян, осматривая покрасневшего парня, — «я не гей, но ему я бы дал», да? Ну, тебе нравится твой пере-друг, ну и что? Ну гей и хуле? Ну, запал друг на тебя, ты — на друга, вот и ебитесь, в чём проблема? — Как у тебя всё просто, — фыркнул Жулань, скрестив руки на груди, — это для тебя «не проблема», хотя, будто у тебя они вообще есть… — У меня просто? Ты, ёбаный мальчишка с золотой ложкой в рту, говоришь мне о моей жизни? А у тебя, значит, всё хуёво, да? Да, у тебя умерли родители, но знаешь, что? Ты их даже не знал! А может, они умерли, оставив на тебе мелкую соплячку, за которой нужно присматривать? Или, у тебя в опекунах была старая грымза, отобравшая у тебя дом? Или, может, тебе приходилось таскаться по заброшенным трущобам с мелкой, воровать еду, чтобы прокормить вещно плачущую малявку, драться за кусок хлеба с этой самой «помойки»? Или, может, тебе пришлось довести старого человека до инфаркта, чтобы отвоевать дом, который принадлежит тебе по праву? Или, тебе пришлось отрубить ёбанный мизинец какому-то бомжу, чтобы промутить аферу, из-за которой тебя могли посадить, и это всё ради того, чтобы оплатить мелкой соплячке учёбу? Или, тебе быть может, доводилось испачкать свои руки в самом страшном дерьме и всё ради того, чтобы выжить? Или, может, ты хотел подохнуть каждый гребанный день, но и этого не мог себе позволить, потому что твоя ёбаная жизнь тебе даже не принадлежит, потому что на тебе ответственность за другую? Или, может, ты без зазрения совести ломал пальцы людям ночами, а по утрам заплетал ебучие хвостики единственному человеку, которому не наплевать на тебя? Или, может, у тебя всё так хуёво, потому что ты понимаешь, что никому нахуй не нужен и вся твоя жалкая жизнь лишь ради человека, за которого ты несёшь ответственность, но даже ей ты свои проблемы не доверишь, потому что это ты должен поддерживать её и разгребать её дерьмо, а не наоборот? Так что из этого сделало твою жизнь такой хуёвой?! — Сюэ Ян сжимал ворот рубашки Цзинь Лина, склонившись над ним точно коршун. — Нихуя из этого. И ты мне говоришь, что у меня всё легко? Просто я знаю, каково это, когда на самом деле сложно. Так что да, признать, что ты гей, и ты запал на своего друга — легко, признать, что тебе сыкотно, потому что ты не знаешь, что теперь с этим делать — тоже легко, не врать себе, точно лживая псина — тоже легко. Так что, если для тебя даже это — трудно, то ты навсегда так и останешься мальчишкой, который прячется за дядиной спиной, и никогда не станешь хотя бы на половину похожим на него, потому что он жрал то же дерьмо, что и я, и никогда не ныл, а у тебя малейшая проблема — крайность, и всё остальное меркнет рядом с ней, только вот, у проблем предела нет. Всегда всё может быть еще хуже, так что умей анализировать ситуацию, и не пизди хотя бы себе! — мужчина оттолкнул юношу, брезгливо вытер руки о брюки, посмотрел на часы и, подхватив куртку, направился к выходу из номера. — Ты куда? — Пачкать руки в дерьме ради твоей золотой «Ланьлин». Это то, что делают отморозки вроде меня, чтобы такие, как ты, не пачкали свои золотые ручонки. Когда дверь за ним захлопнулась, Цзинь Лин сидел в задумчивости. И правда, он был пиздаболом, в первую очередь — перед самим собой. И, конечно же, он был ссыклом. — Но эту хуйню надо менять. Цзинь Лин принимает душ, запахивает халат, пьёт чай, изучает товар ещё раз, репетирует стандартные фразы, что он будет спрашивать и отвечать. Затем откладывает на журнальный столик тёмно-синюю папку, идёт к большому зеркалу в гостиной, смотрит на своё отражение, думает над всей беспокоящей его хуйнёй в этой ситуации с Цзинъи. Он не может сосредоточиться из-за этих мыслей, так что надо бы эту кашу в голове рассортировать. — Окей, я нравлюсь Лань Цзинъи. Это… странно, потому что он всегда был моим другом. Но… мне нравится, что я ему нравлюсь. И мне ссыкотно, потому что я не знаю, что с этим делать, и раз мне нравится парень, то я вроде как гей? Окей, дяди тоже геи, ничего такого, но… ебать, страшно осознать это сейчас. Окей, мне нравится придурок Цзинъи, а что дальше? Что с этим делать бля? — Цзинь Лин смотрит на своё покрасневшее лицо и отворачивается — выглядит как ребенок, ему не нравится. — Пиздец, конечно. Ну, первым я точно признаваться не буду! — Он скрещивает руки на груди. — Если сам признается, то я дам ему шанс, конечно. Но сам я не буду лезть к нему в трусы… бля, какие трусы? — Цзинь накрыл лицо руками, потёр глаза и вдруг почувствовал себя ребёнком, а это бесило ещё больше. Он сильно хлопнул себя по щекам, оставив алые отпечатки на и без того покрасневших скулах. — Так! Если я ему нравлюсь — пусть признаётся, и мы попробуем. Если нет… ну, как он мне понравился, так и разонравится, не буду я мозги себе ебать и первым на него прыгать. Много чести для него! Хмфх! — Он хмыкнул и нахмурился, отмечая что так, ещё и со скрещенными руками на груди, он чертовски похож на дядю. Надо запомнить это выражение лица, выглядит секси. — Хм, конечно же он на меня запал, я же ничё так, — Цзинь Лин попытался ухмыльнуться как дядя и отметил, что со стороны это и правда круто. Не так, как у дяди Цзяна, но тоже хорошо, — надо будет Цзинъи так в рожу усмехнуться, авось перекосит… Аха-ха-ха! — он довольно завалился на кровать и захохотал точно шестнадцатилетняя школьница. Почему-то, симпатия Цзинъи или, может даже влюбленность, грела ему душу и заставляла его смеяться и улыбаться, точно придурошный. И все их ссоры становятся незначительными, потому что теперь он понимает, почему Цзинъи срывался на нём — тот идиот сам не понимает, что влюбился в Жуланя. Он не понимает своих чувств, а ещё ситуация с Мэн Яо, вызвавшая ревность, конечно же он срывается, конечно бесится! Да и своя реакция стала понятной. Тогда он ревновал вовсе не по-дружески, потому злился на однодневок Цзинъи, на парня в кафе, на то, что на А-Лине он срывался, а с теми флиртовал. И то, когда Цзинъи спросил, хочет ли Жулань, чтобы он и его склеил… Ох, спроси он это у него сейчас, он бы точно отреагировал куда более смущённо. — Это Цзинъи придурошный! — возмутился он своим мыслям. — Запал и молчал… А ведь я догадывался, что он ревнует, просто не мог додуматься. Поэтому, когда Мэн Яо тогда подыграл мне… Чёрт, ревнивая молчаливая собака, вот кто ты, чёртов Лань Цзинъи! — Он достал телефон, позвонил своей подруге, которая что-то невнятное промычала ему в трубку. — Слушай и не перебивай. Я признаю: я гей, мне нравится Лань Цзинъи, и вроде нравился и раньше, просто я тугодум и ссыкло, и… мне нравится, что он ревнует, и мне нравится мысль, что он влюблён в меня, чувствую себя тщеславным ублюдком, но это мне тоже нравится. Хочу подразниться с этой сволочи, и… Хочу, чтобы он мне признался первым, потому что я гордая Цзиньская задница. — Нихуя себе откровения… — сонно прошелестела в трубку девушка. — А ты чего так рано спишь? — На мне Пиончик и твоя Фея, они меня слишком вымотали, а еще, в отличии от тебя, некоторые не чиллят в Шанхайском отеле, а учатся, так что, я рада, что ты наконец-то понял всё то, что я пыталась до тебя донести, но я хочу спать, пока. — Стой-стой-стой. Так ты знала? — Что тебе нравится этот балбес или что ты такой же голубой, как он? — Да. — Ага. Всё, я пошла спать. — Эй, у меня только что почти кризис ориентации был, а ты меня бросаешь, чтобы поспать? — Голубой-голубой, не хотим играть с тобой, пока. И она просто отключилась. Цзинь Лин тяжело вздохнул, отложил телефон и с довольной улыбкой лёг спать. Уснуть так и не получилось, в голове были какие-то тупые мысли, вроде того, как он весь такой невъебенный входит в класс, подмигивает Цзинъи, а тот краснеет, и… — Боже… — Цзинь Лин сам покраснел от этого маразма. Он взял телефон, встал с кровати, подошёл к панорамному окну, приспустил халат так, чтобы оголялось плечо, часть груди, в отражении идеально-чистого окна на него смотрел красивый юноша, волосы прикрывали обнаженный темно-коричневый сосок. Он сделал фотку, обработал на скорую руку, дабы ночные огни прекрасно оттеняли его соблазнительное отражение в окне и выставил в инсте в сторис, с банальной подписью: «Вид завораживает, правда?». И он не об огнях…. Цзинъи в ответ пишет: «Очень завораживает», стирает и отправляет насмешливое: «Позер». Оба знают — пиздит.

***

Лань Цзинъи считает себя хорошим другом. Даже если Цзинь Лин мудак горделивый, даже если он ведёт себя как выскочка, даже если бесит его временами — всё равно они друзья. И на правах друга (самого лучшего и самого близкого, конечно же), он решил спасти своего А-Лина от плохого-плохого Мэн Яо, который, конечно же, ему изменяет, обводя вокруг пальца всех, и не только ранимого и слепого от любви Цзинь Лина, но и его дядю Цзяна, и даже Сычжуя, и пудрит мозги брутальному усачелло! Хотя, с усачелло они, возможно, заодно, но сути дела не меняет — гном решил обвести всех вокруг пальца. Он помнит разговор с Цзинь Лином в квартире Сычжуя, помнит, каким разочарованным и расстроенным выглядел Цзинь Лин, и он точно помнит, как сильно его хуёвило от такого вида парня, он точно не хотел видеть то выражение лица снова. Хотелось хорошенько навалять любому, кто доведёт Жуланя до такого состояния, и лишь мысль о том, что какой-то престарелый гном может разбить сердце Цзинь Лину, вызывала у него волну негодования. Он был не прав во многом и в том, что А-Лин отдалился, тоже чувствовал вину, да, он часто на нём срывался, но он сам не мог понять почему. Цзинь Лин вызывал хуеву тучу эмоций внутри него, и эти эмоции он не мог рассортировать, не мог подобрать им названия, он не знал, какого хрена с ним происходит, и хуже всего, что Сычжуй всё знал, но вместо этого лишь вздыхал, обзывал его идиотом и выключался. Предатель. Цзинъи бы извинился перед Жуланем за своё поведение, но с тех пор, как он увидел его с Мэн Яо, они так толком нормально и не разговаривали. Вроде бы и помирились, и всё нормально, а разговоры сошли на нет, они изредка перебрасывались натянутыми фразами, между ними словно стоял какой-то стеклянный барьер, который разрушить — пальцем ткнуть, а они все вьются около и ничего поделать не могут. Цзинъи понимал чётко лишь одну вещь: он чертовски сильно скучает по Цзинь Лину, больше чем по Сычжую и кому-либо, он скучает даже по ссорам с ним, по самым бесившим до этого мелочам, и ему банально хотелось, чтобы он был рядом. Он чертовски скучал по их перепалкам, по самому Цзинь Лину, и тот разговор тогда, у Сычжуя… Неужели Лань Цзинъи показывал себя с такой хреновой стороны, что А-Лин мог подумать, что Цзинъи не верит в него, не поддерживает его стремления? Разговор возле кафе и во время ланча в школьном саду… Ну, в любом случае, разоблачение этого паршивого любовника покажет А-Лину, насколько Цзинъи о нём беспокоится. Только вот, не разобьёт ли это сердце Цзинь Лину? Наверняка разобьёт, и это вызывает стремление разбить рожу тому самому Мэн Яо. Когда-то Цзинь Лин, в перерыве после примирения в квартире А-Юаня и очередной ссоры, выдал друзьям пропуск в крыло «Ланьлин» в бизнес-центре. Он обещал провести экскурсию ближе к Новому году, когда они с А-И сдадут экзамены, а Сычжуй сдаст сессию. Вот и пригодился пропуск. Охранники просканировали род, затем у ещё одного поста и входа во внутренний двор. Четыре крыла, в каждом по два высоких здания, его приводят к одному, на лифте они поднимаются на двадцатый, охранник выходит и кивает ему. — А на каком этаже «Ланьлин»? — Выше. — А именно? — Всё остальное выше. Выше только четыре этажа, зачем им целых четыре этажа, разве одного офисного помещения не хватило бы, если всё основное происходит на фабрике и в офисе при фабрике? Впрочем, откуда ему знать. Он поднимается на самый последний, сканируя пропуск снова, выходит и, конечно же, не ошибается — последний этаж является дирекцией. Дверь по центру — директор. Дверь справа — заместитель. Слева без надписи. Он врывается в дверь к заместителю и именно там находит Мэн Яо. Тот недоумённо смотрит на парня и намеревается спросить его, что происходит и какого хрена он забыл здесь, но Цзинъи подлетает к нему, в силу высокого роста нависает над ним горой и накидывается с обвинениями. — Я знаю, что ты изменяешь Цзинь Лину с тем усачом Не Минцзюэ и дуришь их двоих, чтобы захапать их бабки! — Яо так и продолжал недоуменно смотреть на раскрасневшегося от гнева мальчишку, стоявшего у его стола. — Что? — тихо спросил он. Яо был уставший и, честное слово — сейчас самый неподходящий момент, учитывая то, что они сейчас вообще-то не одни. — Отвали от Цзинь Лина по-хорошему или пожалеешь! Может, им ты голову и одурачил, но меня наебать не сможешь! — Какого хрена здесь происходит? Не Минцзюэ вышел из внутреннего кабинета Мэн Яо, в котором тот иногда дремает, но сегодня они с Минцзюэ хорошенько потрахалаись на маленьком для этого двухметрового шкафа диване, и пока тот отсыпался, Яо сидел за работой. Но, конечно же, не услышать Лань Цзинъи было невозможно, тот орал так, что наверняка весь Пекин услышал. Обычно люди шагались под строгим взглядом Минцзюэ, сам Яо первое время терял дар речи и ноги подгибались, но этот… этот придурок просто опирает руки в бока и хмуро смотрит на Минцзюэ. — О, а вот и усачелло. Только сомбреро с оленьими рогами не хватало, слепой идиотто! — Фыркает Лань. Мэн Яо прикрывает глаза ладонью я тяжко стонет — он слишком стар для этого дерьма и подростковых драм. — Он не мексиканец… — простонал Яо в ладони. — Да ну? А по-моему, вылитый дон Хуйнитто! — Что сказал, сопляк? — Яо поднялся с места и быстренько стал перед Минцзюэ. — Успокойся, парнишка просто напился и несёт хрен пойми что. Это друг Цзинь Лина, он просто скучает по нему, вот и… — А ты что, не скучаешь? У вас ведь таки-и-и-ие хорошие взаимоотношения, — с гаденькой улыбочкой протянул Цзинъи и посмотрел на охуевающего Минцюэ, которого хрупкий Мэн Яо удерживает с трудом, — твой гном тебе изменяет с малолеткой, едва переросшим его. По спине Мэн Яо пронесся холодок. Услышав подъёб по поводу роста, он изменился лице, и с Цзинъи немного спала спесь. — А знаешь что, Минцюэ, поколоти его хорошенько… — Произнёс он, но поймав на себе охуевающий взгляд жениха, начал оправдываться, — ты что, серьёзно думаешь, что я совратил бы Цзинь Лина? Да кого ты слушаешь, посмотри на него — Мэн Яо указал на Ланя — он же укуреный, мало того, что пьяный, так ещё и торчок, кого ты слушаешь! Взгляни на него, трясёт всего, наверняка всё, что угодно скажет, лишь бы ему дали вмазаться. — Я не наркоман и не алкаш, я не пьян вообще. — Да ну? А я помню, как ты в хлам упился на дне рождении Цзинь Лина. Минцзюэ, посмотри на него! Да он же мать родную продаст за бутылку вина! — Я вообще не люблю вино! — Что делает тебя ещё более отвратным извращенцем, маленький больной ублюдок. — Ты…! — Так, блять, мне кто-то объяснит, какого хуя здесь происходит?! — Мэн Яо осознаёт, что долго сдерживать свой двухметровый танк не сможет, а потому Цзинъи лучше уйти, но этот говнюк настойчив. — Та ничего, он накуренный, посмотри на этого обсоска. Пришёл просить деньги, чтобы вкинуться. Вылитый торчок, на него без слёз не взглянешь… Мне кажется, что его нужно сдать в «Тихую даль», пойди, позвони им… — Твой драгоценный Мэн Яо встречается с Цзинь Лином, но на самом деле он использует его, чтобы получить деньги «Ланьлин», пользуясь наивностью Жуланя! — Чего, бля? — Минцзюэ посмотрел на Мэн Яо, и тот содрогнулся. Вот этот вот взгляд — не значил ничего хорошего. По правде говоря, Минцзюэ ревнует Яо даже к столбу, так что, такая вот хуйня — довольно-таки опасная, юноша зря пизданул то, что пизданул. Мэн Яо слишком стар для подростковых драм, ему и так есть, чем забивать уставшую голову, потому, как бы он не любил Цзинь Лина, но если он не расскажет всё как есть, то Мицзюэ грохнет и пацанёнка, и самого Яо без разбирательств. — Так, послушай, я не встречаюсь с Цзинь Лином, он тебе соврал, что у него есть парень, а мне пришлось ему подыграть, чтобы ты не стебал его. Всё? Доволен? — То есть… как это… не встречаетесь? — Вот так, блять, у меня жених есть — вот он, перед тобой, а Цзинь Лин для меня почти племянник, которому я просто помогал, и уж точно ничьи деньги я не собирался воровать, я достаточно зарабатываю и у Минцзюэ строительная фирма, так что заканчивай этот цирк и вали отсюда, пока я не вызвал охрану. Цзинъи стоял в ступоре ещё минуту. То есть, Цзинь Лин его всё же наебал насчёт парня, так ещё и как наебал! Он всё себя изводил, думал, как спасти его задницу от коварного гнома, а оказалось, что… Вот ведь придурошный! — Оу… ну Вы это… — Цзинъи склонился в поклоне и громко начал извиняться, — простите за то, что назвал Вас злобным гномом и считал Вас коварным извращенцем. И Вы, господин Не, простите, что назвал Вас усачелло и вовсе не похожи Вы на злобного мексиканца… хотя, — Цзинъи улыбнулся, — сомбреро Вам бы подошло, может и не с рогами, но я не знаю, изменяют ли вам… — Пошёл вон! — Ах ты, сопля паршивая… — мужчины бросились на подростка, чтобы дать ему хорошеньких подсрачников, но того уже и след простыл. Выбежав за пределы бизнес-центра, он остановился, упёрся руками в колени, чтобы отдышаться и улыбнулся. — Ху-у-ух… ах… ну, юная госпожа… я тебе это припомню!

***

Цзян Чэн вертел в руках телефон и потягивал бурбон. А затем включал его, смотрел на подарочные фотки Сычжуя и снова выключал. Не тая от себя, он смело признавал: скучает. По усмешке, по тому, как юноша краснеет, как вертит перед ним хвостом и едва ли не рычит на Хуайсана, по тому, каким собранным и серьёзным он может быть, когда того требует ситуация, по мягкой улыбке, по тому шальному и влюблённому взгляду, которым он его рассматривает. Скучает по чувствам, которые вызывают их переглядки, их разговоры, их случайные касания и подначивания. И как приятно ложится на его плечо рука парнишки в качестве молчаливой поддержки и немого «я рядом». Банально, Господи, как банально, но так необходимо и приятно. Эта преданность…. Даже не Цзян Чэну, а собственным чувствам. Такая преданность поражала и удивляла. Да что там, юноша и сам умел удивлять. Просто так взял и выпалил признание в любви. Так смело, так отчаянно… Ваньинь вспоминает, как негодник касался пальцами его пальца, несмело оглаживая, какой приятной была тишина, в которой они пили кофе, как ему хотелось поделиться с ним успехами Цзинь Лина, как хотелось поговорить с ним. Обычно люди лезли к нему в душу, а тогда он сам хотел открыть её, просто потому что с Сычжуем легко, пусть он и охуевает от этого мальчишки, но даже те его поступки, заставляющие удивляться и сносящие нахуй привычные устои мира Цзян Чэна, даже они какие-то… приятные, вынуждающие чувствовать лёгкость. С Сычжуем он расслабляется и освобождается. На самом деле с ним было бы куда проще, если бы Цзян Чэн не ебал себе мозг осложнениями. Ну да, младше, ну и что? Не шестнадцать же, сам понимает, чего просит и чего хочет. А вот Цзян Чэн не до конца понимает. Он желает Юаня так сильно, как никого и никогда, но… он не просто хочет секса с мальчишкой, — а его он хочет, потому что Юань очень даже хорош собой, — ему хочется присутствия Ланя в своей жизни. Рядом. Не как с Хуайсаном, а в смысле… Открыться, пустить в свой мир, он хочет… Он хочет довериться ему и расслабиться, отпустить себя и то чувство, которое он испытывает с ним — Цзян Чэну его мало, ему нужно это чувство на постоянной основе. Близкие любовники? Друзья? В качестве кого он хочет его в своей жизни? Нет, они не могут быть парой, Цзян Чэн не сможет дать ему нужное и необходимое, заслуженное, не поставит парня на первое место, не может обещать, что ему это не надоест, не может обещать, что к нему придут высокие чувства, но и отпускать не хочет. Лань Сычжуй ему очень нравится, но Цзян Ваньинь за тридцать три года ни разу не влюблялся и вряд ли это изменится. Разочаровывать не хотелось, но… — Может, хоть раз всё пойдёт не по пизде? — Шепчет он и закидывает голову на спинку кресла, смотря на отражение в натяжном потолке. Он ведь даже не пытался подпустить кого-то ближе, присмотреться к кому-то, влюбиться. Он не знает в качестве кого будет Юань, но не любовник, однозначно ближе. «Вместе. Мы можем быть просто вместе», — думает Цзян Чэн. После того покрасневшего взгляда, после того, как Юань видел его там, с Хуайсаном, и нихуя не поверил в то представление, после той твёрдости во взгляде, с которой он сказал, что хочет его даже таким… Цзян Чэн не мог игнорировать его. Ну и кому он пиздит? Дело не только в этом. Он не мог игнорировать ту хуйню, которая происходит внутри него. Обычно люди называют это «чувствами», «симпатией», но Цзян Чэн фыркает на это и говорит — хуйня. Потому что это ему совсем не нравится, потому что это он не может контролировать, а он ненавидит терять контроль. Он воспоминает, как оглаживал его кожу в машине, как желал поцеловать его, как восхитился его стойкости на рабочем месте — а ведь устал, вырубился почти сразу, — и как отреагировал он сам. Ведь Цзян Чэн сразу впустил его в машину без раздумий и будь это трижды стрессовая ситуация, всех остальных он отправил бы на служебной машине, а Сычжуя посадил в свой Астон. И то, как приятно лежала рука на его спине… Ничего не говорил, просто подбадривающе улыбнулся и коснулся, давая Цзян Чэну самому подумать, без ненужных советов, но напоминая, что он — рядом. И улыбался искренне, видя, как Чэн счастлив или просто доволен, его радость Сычжуй воспринимает как свою. Бескорыстный, добрый, отзывчивый, но при этом сильный, упрямый и такой прекрасный. Цзян Чэн даже не думал, когда наклонился за поцелуем. Это казалось таким естественным, словно они уже десять лет как пара, и это было так странно, но так естественно. Он словно уже чувствовал Сычжуя своим. Просто сейчас, на расстоянии, всего день без этого негодника, он резко ощущает, что скучает по нему. На расстоянии чувства обострились, и он вдруг ахуел с того, как сильно успел привязаться к сынку Усяня. Цзян Чэн усмехнулся. Надо же. И ведь день даже не закончился. У него вдруг возникла резкая потребность увидеть А-Юаня, подъебнуть и насладиться румянцем на его скулах, услышать что-то острое в ответ, назвать его «негодником» и услышать: «еще какой…». — Чё ты там вздыхаешь? — спросил Сюэ Ян, который ввалился номер Цзян Чэна и отказался уходить, потому что ему скучно. — Я запал на двадцатилетнего пацана. — Ну и чё? Ты будешь его папочкой, это солидно, многие заводят молодых любовников. Цзян Чэн усмехнулся, краем глаза смотря на Сюэ Яна, который наливал в стакан три различных вида алкоголя и с остервенелым удовольствием открывал все батончики, оставленные в отеле. Любовником он Юаня видеть не хотел. Слишком низко для него. Слишком грязно в отношении его чистых чувств. С Сычжуем хочется большего. И он хочет рискнуть. — Он же сын Усяня, каким-то местом он мне всё же племянник, пусть и не кровный. — Ну, и чё? — Сюэ Ян довольно оскалился, откусывая батончик и закинул ноги на журнальный столик. — Еби родных — роднее будешь. — О, так получается ты с… А-Цин тоже…? — Ты чё, ёбнулся нахуй? — Сюэ Ян даже жевать перестал. — Сам же сказал, — довольно пожал плечами Цзян Чэн, получая гадкое удовольствие от того, что испортил аппетит Чэнмэю. — Фу, ну тебя нахуй, даже жрать из-за тебя не могу теперь, — он выбросил батончик в урну и подошёл к Цзян Чэну, — ну? — Что «ну»? — хмыкнул Ваньинь и отвернулся от нахального взгляда, а затем вдруг усмехнулся. — Нравится он мне. Хочу попробовать. — Ну наконец-то, — довольно простонал Чэнмэй и сел на столик напротив, — вдруг получится. Ты же не пробовал присмотреться к кому-то и не парился даже о своих чувствах, но племянничек твой — не маленький уже, сам сможет себе жопу подтереть, так что подумай о себе и попробуй что-то больше, чем перепихон с всякими дебилами вроде меня. — Хорошего ты о себе мнения, — усмехнулся Ваньинь, на что тот лишь пожал плечами, подбрасывая вверх мандарины, жонглируя одной рукой, — но, если не получится, а скорее всего не получится, то я раню хорошего человека. — Ну да, — пожал плечами Чэнмэй, не отрывая взгляд от мандарина, — но ты ему об этом сказал, и он сам прекрасно всё понимает, не тупой же. Люди женятся, понимая, что и это не навсегда, Цзян Чэн. Никто не застрахован от того, что нихуя может не получиться или, наоборот, получится, а затем закончится. Нахуя ты думаешь так далеко наперёд? Вдруг получится или нет, какая разница? С таким настроем нечего и начинать даже, потому что ты постоянно будешь ожидать конца и не насладишься настоящим. Мой тебе совет — расслабься и забей. Твой братец хуёвый пример для подражания, но тебе бы стоило поучится у него жить «здесь и сейчас». Если не получится — окей, ты подаришь ему опыт и у вас будут воспоминания о приятном совместном времяпровождении, потому что ты изначально предупредил, что может не получиться, так что вы не разойдётесь, как с Хуайсаном, а просто продолжите спокойно работать. Или нет, в любом случае, не думаю, что это выльется в серьёзную хуйню. А если и да… ну вы же оба хотите друг друга, парнишка не влюблён — он любит тебя, даже если ты не веришь в это и тебе он нравится… — Сюэ Ян усмехнулся. — Настолько, что ты листаешь его фотки, того глядишь и дрочить начнёшь, как подросток. А ведь вы всего день порознь. Тянет вас друг к другу, а ты сопротивляешься, как еблан. Ну и нахуя? — Цзян Чэн решил избежать насмешек, потому не сказал, что на эти фотки он уже дрочил. И правда, Чэнмэй прав. Может же он хоть раз не думать о последствиях и перестать противиться собственному желанию? Они хотят попробовать, так почему всё же не отпустить контроль хотя бы раз? — Мне нужно время, за эти дни я всё обдумаю и решу, там посмотрим. — Ещё и думает, — хмыкает Сюэ Ян, — а ведь мог заказать ему билет, и уже завтра твой мальчик был бы здесь. Ты только представь, ты приходишь с конференции уставший, а тут он, голый, на шёлковых простынях лежит в позе собачки и мило тявкает «папочка». М-м-м? — Так, всё, пошёл нахуй отсюда! — Цзян Чэн подхватил Сюэ Яна под локоть и вывел из своего номера. — Хэй, ну нет, ну мне же скучно, Ваньинь… — Чэн закрыл дверь перед его носом и закатил глаза, когда тот начал скулить. — Шоколадки хоть верни, тварь жестокая! Цзян Чэн довольно усмехается, ложится на постель, и под скулеж и маты Сюэ Яна всё же снимает телефон с блокировки, заходит в сообщения, открывает входящее от Сычжуя и смеётся, на грани сознания понимая, что только этот негодник заставляет его вспоминать, как звучит его смех. Тот снова прислал порно, не особо длинное видео, минут на семь, с отборным минетом. Юноша лежит на столе, голова свисает с уголка, кадык красиво выделяется, и он отсасывает, пока по лбу ему стучит мошонка, пальцами сжимает чужие бедра… в общем, сюжет интересный, но только если представить себя и негодника на месте героев. «Это мог бы быть подарочный отсос от меня, но ты решил отодрать Хуайсана». Ваньинь усмехается, мотает головой и вдыхает. С ним что мысли об отсосе, что поглаживания испачканных в сахаре пальцев — всё проникновенно, интимно, но не пошло. «У меня член больше, ты бы подавился, негодник». А затем отбрасывает телефон на соседнюю подушку, скрещивает сильные руки на груди и ждёт ответа с улыбкой. С появлением Сычжуя в его жизни начали происходить события, заставляющее его улыбаться чаще. Да и сам парень вызывал смех, улыбку, радость, спокойствие, умиротворение, шок, эмоциональное потрясение, удивление…. В общем, вызывал хуеву тучу эмоций. «Я бы очень хорошо постарался заглотить до конца. Вам ли не знать, каким старательным я могу быть для Вас». О, он очень хорошо знает. Ваньинь не успевает ответить, как ему приходит еще сообщение. «А ещё, у меня нет гланд, и отсутствует рвотный рефлекс. Вам очень повезло ;)» «Негодник». «Зато Ваш негодник». Что же. Рисковый, умеет прощупывать почву и главное, как аккуратно… Вот же засранец. — Конечно мой, — самодовольную усмехается Чэн, — чей же ещё. Но этого он Сычжую не говорит, того глядишь в обморок грохнется от счастья. «Спокойной ночи». Он знает, что Лань Сычжуй где-то там разочарованно вздыхает от того, что его обломали. Казалось, он настолько его чувствует, что может видеть и догадываться, какая будет у юноши реакция, взгляд, какие звуки будет он издавать. Его бы это испугало раньше, но сейчас это было как-то приятно. Он никого так не знал, кроме своей семьи. И Сычжуй тоже был его семьёй… косвенно и в какой-то степени. Но, он мог бы стать его семьёй и в другом смысле. То есть, если они будут близки… «И Вам спокойной ночи. И Чэнмэю тоже передайте, он ведь наверняка рядом с Вами лежит и греет о Вас свою наглую голую задницу, да?» Цзян Чэн заливисто смеется. Ну конечно, негодник подумал, что Цзян Чэн взял Сюэ Яна, чтобы тот грел ему постель. И ведь вроде так уверенно пишет, а всё равно интересуется, надеется, что Ваньинь скажет, что Сюэ Яна рядом нет. Ему бы обрадовать парнишку или одёрнуть строгим «не твоё дело». Но он не выбирает ничего из этого. «Ревнуешь, негодник?» «Да». Поразительная честность. — Ты очень смелый и честный мальчик, А-Юань, — улыбается Ваньинь. «Завтра на работу, ложись спать». Ваньинь сам морщится от того, насколько позорно и жалко это выглядит. «И Вам спокойной ночи, Цзян Ваньинь. Люблю Вас». Цзян Чэн застывает с телефоном в руках, пялится на последнее сообщение, пока не гаснет экран, и засыпает он в той же позе. Следующим утром Цзян Чэн отмахивался от вопросов о больной шее, не говорить же ему, что он заснул в неудобной позе, когда пялился на сообщение от Сычжуя. Как подросток, честное слово. Смеялся сам с себя и был доволен. Пиздец, Цзян Чэн, конечно, но… когда ты в последний раз был таким довольным? Не вспомнить даже. Ну так и зачем тогда думать о лишнем? Всё хорошо — уже хорошо.

***

А-Юань вертелся, точно у него жопа в мыле. Сяо Синчэнь не делал от слова нихуя. Нет, он раздавал указания, вроде проверить поставку товара, свериться с накладными, сваливал на него обязанности Иньчжу и, казалось, издевался над ним, подначивал, усмехался, наблюдая, как парнишка пытается совладать с паникой, затем допивал кофе и уходил. И так третий день. Но радовало лишь одно — по вечерам он мог написать Цзян Чэну. Он вообще не ожидал, что мужчина ответит, и тот отвечал скупо и сдержанно, но отвечал, а это уже пиздец. В основном Сычжуй спрашивал как он, тот отвечал лаконичное «заебался», спрашивал о делах в отеле, хвалил его, затем несколько ухмылок, лёгкий флирт и «спокойной ночи» с очередным «люблю Вас» от Сычжуя. И от такой простой переписки, от того, что Ваньинь это позволяет, становилось спокойно и вся буря, которую он испытывал от ответственности и навалившейся тяжести — всё это отпускало его разом. В универ он не ходил, сообщив, что эти 15 дней завал, но обещал отработать по приезду начальства, и это разочаровывало, потому что начиналась сессия, а это значит, что от работы тоже придётся на время освободиться и всё время потратить на учебу, совмещать он не сможет — Юань трезво оценивал свои силы. Так или иначе, они будут чертовски редко видеться до самого закрытия сессии и ведь даже не попрощались толком. Что удивляло Сычжуя, так это резкие перемены в Цзян Ваньине, он не мог понять почему, с чего это тот вдруг стал позволять ему больше, словно решил открыться ему. Сычжуй надеялся, что он всё же принял его признание, понимая, что он не будет навязывать свои чувства, дабы те не создали проблем, они просто попытаются и если не получится — он не станет донимать его. Сычжуй понимает: Цзян Ваньинь задумался о том, чтобы дать ему шанс. И он прав, конечно же, но о своей правоте он не знал, а лишь догадывался, и отсутствие четкого ответа на эту ситуацию и эти перемены его беспокоили, он терялся в догадках и не знал, что думать. Давать себе ложную надежду не хотелось, тем более, когда он так близко к тому, чтобы быть рядом с Цзян Чэном. — О чём задумался? — Да так, — пожал плечами Сычжуй, отворачиваясь от пронзительного взгляда Сяо Синчэня, — о работе. — Ну-ну, — усмехнулся он, и Юаня аж передернуло. Всё же, даже добродушный Сяо Синчэнь не такая сладкая буба, каким казался изначально. Он иногда даже пугает. Сычжуй в очередной раз тяжело вздыхает, смотря на пустое президентское кресло. Эта пустота такая неправильная, он так привык видеть здесь Ваньиня, как тот сосредоточенно перебирает документы от Мэн Яо, сверяется с подсчётом прибыли, морщится, когда звонит кто-то важный и сваливает это на него или Синчэня, смотрит на планировки, хмурится в экран ноутбука или смотрит в окно, задумчиво стучит пальцем по губам, придерживая подбородок и о чем-то думает. Цзян Ваньинь был частью «Пристани», частью отеля и без него здесь было совсем не то. Без него это место кажется пустым и холодным, словно оно потеряло душу. — Так сильно скучаешь по нему? — улыбается Сяо Синчэнь. Сычжуй вздрагивает и хлопает глазами, пытаясь выглядеть словно сама невинность, но Синчэнь ему не верит, подпирает кулаком скулы, опирается о диван и умилительно смотрит на него. — Упустим ту часть, где я не знаю о том, что ты влюблён в Цзян Ваньиня. Сычжуй честно хочет возмутиться, но этот мужчина был рядом достаточно долго, чтобы понять чувства Юаня, да и скрывать это… заебался он. Поэтому лишь вздыхает, садится в кресло рядом с диваном, опирается локтем о спинку, подпирает голову кулаком, копируя жест Синчэня и тяжело вздыхает. — Это так заметно? — Мгм, — тот смотрит то в бумаги, то на него и мягко улыбается, — мы с Иньчжу даже ставки делали на то, кто быстрее сдастся. Она, кстати, на тебя поставила. Видать, понравился ты ей. — Иньчжу тоже знает? — Юань едва не подпрыгнул. — Мгм, — кивнул мужчина и отпил чай из прозрачной кружки, — Иньчжу и Цзиньчжу, мы с Сун Ланем, как я полагаю, твоя подружка… Сюэ Цин, естественно Сюэ Ян с Хуайсаном, да? — Сычжуй кивает. — А почему Вы молчали? — Я предпочитаю наблюдать, — пожал плечами мужчина, — мне следовало изобразить удивление, когда Цзян Чэн рассказывал мне о ваших «рабочих разговорах», но я, видимо, плохой актёр. Да и не моё это дело, чтобы как-то обсуждать. Я вмешиваюсь лишь тогда, когда меня об этом просят, до этого я не лезу в жизнь своих друзей. Ваньинь имел со мной разговор о тебе, я сказал ему, что думаю об этом, но снова-таки, это ваше дело, в которое я не вмешиваюсь. — Он говорил с Вами обо мне? — Ты же не думаешь, что я расскажу тебе о нашем разговоре? — усмехнулся Синчэнь. — Конечно нет, — помотал головой парень, а затем, ощущая себя нашкодившим школьником, он сжал края кресла, поджал губы, а затем всё же решился спросить, — а что Вы думаете об этом? — О чем именно? О твоих чувствах, о ваших возможностях быть вместе или о всей сложившейся ситуации? — Да. Синчэнь низко рассмеялся, смотря на покрасневшего и вдруг ставшего неловким Юаня. — Боишься осуждения со стороны его друзей? Не стоит. Чужие мнения не влияют на решения Цзян Ваньиня, он руководствуется собственными суждениями. Да и мне всё равно по сути. Для меня важнее счастье Цзян Чэна и, если ему хорошо с тобой, то остальное неважно. Главное, чтобы все были счастливы. — И всё? — А что? Ты ожидал осуждения и лекции в стиле «он твой начальник и брат отца»? — Ну, честно говоря, да. Не ожидал, что всё так просто. — Потому что всё на самом деле просто, мы сами всё усложняем себе деталями, — пожал плечами Синчэнь, — главное, чтобы ты был уверен в своих чувствах и в их силе, тогда вы пройдёте через любые сложности. Ведь не все примут ваши отношения. Уверен, ты понимаешь о ком я говорю. — Мгм, — кивнул Юань, — если у нас с Цзян Ваньинем всё получится… всерьёз я имею ввиду, то… родители рано или поздно должны узнать. Я волнуюсь насчёт того, как они отреагируют. — Ну, если ты уверен в своих чувствах, и если вы будете счастливы, то какая разница, как они отреагируют? Либо они примут тебя и Ваньиня, либо это будет тебе проверка чувств — счастье с возлюбленным или быть хорошим сыном, и не оборвать эту позорную связь. И если ты уже сейчас имеешь какие-то сомнения насчёт того, чью сторону примешь, то лучше это даже не начинать, — Синчэнь посмотрел на него так пронзительно, что мороз по коже пробежался, — потому что вы дадите друг другу надежду, Ваньинь тебе доверится и попробует, а в результате ты дашь заднюю и всё выйдет так, как он и предполагает. Поэтому он сейчас и колеблется, так что, если ты не готов бросить ради него всё, то лучше откажись от него сейчас, пока есть возможность, и пока он сомневается в тебе. Лучше прекратить это в начале, чем проебать его доверие, которого ты добивался слишком долго. — Я уверен, — возражает Сычжуй, — и я не дам заднюю. Они примут нас рано или поздно, но мои родители смирятся! — Уверен? — хмыкнул Синчэнь. — Конечно! — Юань уже начал раздражаться. Он уверен в своих родителях, почему Синчэнь решил посеять в нём сомнения? — Да, им нужно будет много времени, но рано или поздно они смирятся, они же мои родители! — Я тоже так думал, что пройдёт время и мои смирятся, но вот, двадцать с лишним лет прошло, а они всё еще не смирились. — Что? — Синчэнь лишь поправил в руках газету и опустил праву ногу на левую, поправив очки в изящной оправе. — Вы не общаетесь со своими родителями? — Мои родители не гомофобы, но они категорически против наших с Сун Ланем отношений. Его родители решили переехать, забрав Цзычэня с собой, а мои меня хотели сдать в закрытую академию, но мы с Сун Ланем сбежали из дома в шестнадцать лет, едва сдали выпускные экзамены. У нас не было ничего, перебивались подработками, слонялись как два влюбленных идиота, мёрзли и голодали, зато вместе. Нечего улыбаться, юноша, это вовсе не романтично, потому что осенью я заболел, а Цзычэнь не вытягивал койку в дешевом хостеле, ночевали на стройках и в подворотне, у меня воспаление, у него недомогание. Уличная романтика лишь со стороны кажется красивой, на деле всё не так идеально, — мужчина снова поправил очки и перевернул газету, что-то выделяя зеленым маркером, — никто не знает, что с нами было бы, если бы нас не нашли мадам Цзян с Фэнмянем. Дальше учёба экстерном, дрессировка от госпожи Цзян, лучшие репетиторы, благо, мы не обделены умом, подработки у господина Фэнмяня до ночи вместе с Цзиньчжу и Иньчжу, которые такие же обездоленные. У семейства Цзян была тяга, видимо, к обездоленным, — хмыкнул мужчина, — нас готовили специально для Цзян Ваньиня, чтобы мы смогли быть рядом в качестве помощников. Мы имели образование и работу, поэтому было не стыдно вернуться в родной город, поприветствовать родителей, мы искренне надеялись, что они смирились, но… Мои родители выгнали нас с плевками, сказав никогда не возвращаться, а родители Сун Ланя и вовсе сказали, что его сын умер для них. Конечно, твоя ситуация несколько иная, потому что твои родители — геи, у них любовь и всё такое, но ты не можешь предугадать их реакцию наверняка, юноша. В конце концов, ты ведь не просто с парнем встречаешься, а со взрослым мужчиной, к тому же, с братом отца. Вряд ли всё пройдет гладко, так что подумай хорошенько, какая может быть реакция у твоих родителей и реши для себя, чьими отношениями ты готов пожертвовать в случае чего. — Мне, конечно, жаль, что твои родители оказались мудаками, но мои не такие. Да, может, они не примут нас сразу, но они поймут и не станут ставить нас перед выбором. И мне уж точно не хочется жертвовать отношениями с кем-либо. Они смирятся, вот увидишь. А от Цзян Чэна я не откажусь в любом случае, даже если весь мир будет стоять против нас. — Что ты можешь знать о том, когда мир стоит против вас, — хмыкнул Синчэнь, — ну смотри сам. Но если Ваньинь сделает шаг тебе на встречу, а ты сделаешь шаг назад — тебя не спасут твои крутые папочки, — мужчина улыбнулся и поправил оправу средним пальцем, тепло смотря на Сычжуя, — я тебя уничтожу. Так что, будь готов нести ответственность за свои чувства. Юань редко боялся и его мало что могло напугать, но от холодной улыбки и пробирающего до костей взгляда Синчэня — обычно доброго и мягкого — хотелось спрятаться. Юань было открыл рот, хотя сам не знал, что хочет сказать, как Сяо Синчэнь вдруг поднялся с места, присвистнув смотря на часы. — Ох, мне пора. Ну, думаю, справишься сам. До завтра, юноша.

***

Сычжуй улыбается ему сладко-сладко, такой счастливый от того, что его обнимают, так тянется к нему. Он обнажённый, в его постели, и Цзян Чэн оглаживает его лицо, стоя над кроватью — одетый и спешащий на работу. Юань не отпускает его, тянется к нему, хочет ещё, желает-желает-желает, он трётся о его широкую ладонь, точно котёнок. Такой нежный, такой нуждающийся в тепле, в ласке от своего Ваньиня, такой податливый и отзывчивый. Юань целует середину ладони, языком проводит по центру и Чэн не удивился бы, будь язык шершавым, как у кошки. Сычжуй проводит рукой вдоль рубашки, опускает ладони на его крепкую грудь, трётся о него носом — такой нежный котенок. Вдыхает запах его парфюма и едва ли не урчит, но улыбается, прикрывает глаза — млеет. Влюблённый дурачок. И Цзян Ваньинь такой же, потому что млеет от вида Юаня. Его ведёт от трепещущих век, от слабой улыбки и млеющего взгляда. Его ведёт от Лань Юаня. Парень опускает тонкие ладони на узкие бедра Ваньиня, умело расстёгивает ремень — знает, чего хочет, и берет это, маленький собственник, его шаловливый котёнок. — Какого хрена? — Ваньинь поворачивается и встречается глазами со стоящим в трёх шагах от них Вэй Усянем. Тот недоумевающе смотрит то на Цзян Чэна с расстёгнутой ширинкой, то на обнажённого сына, покрытого засосами и в чужой постели. Юань смотрит на отца испуганными глазами, пытается прикрыться, Цзян Чэн даже и сказать ничего не успевает, как мощный удар в скулу сбивает его с ног и чужие руки припечатывают к полу. Усянь уселся сверху, въебал ему ещё раз и взял за воротник рубашки, разгневано смотря на мужчину. — Это же мой сын, Цзян Чэн! Мой сын! Чем ты, блять, думал? Членом? Какого хуя ты творишь? — Усянь, я… — Ты мне так решил отомстить за прошлое? Задурив голову моему Сычжую? — Я и не думал, всё не так! — Не смей оправдываться! Не стоило вообще видеться с тобой, не стоило мириться и возвращать общение, не стоило знакомить тебя с Сычжуем, ты всё похерил! Сложно было найти ровесника? Тебе надо было трахнуть именно моего сына? Ненавижу тебя, Цзян Чэн, ненавижу! Ненавижу! — Усянь кричит что-то ещё, перепуганный Сычжуй удерживает ворвавшегося в комнату Ванцзи, шокировано смотрящего на происходящее, смысл доходит позже. Сычжуй держит руку отца, о чём-то умоляет, но Ванцзи приподнимает руку с пистолетом, направляя его прямо в сторону Цзян Чэна. Ненавижу…. — БЛЯТЬ! — Цзян Чэн подрывается с кровати и падает на пол, запутавшись ногами в одеяле. При падении он ударяется головой о прикроватную тумбу, с той соскальзывает стакан с водой и выливается прямо ему на плечо, остужая шею, спину и грудь. Ему жарко и холодно одновременно. Ваньинь уже очень давно не видел хреновых снов, а убивать во сне его перестали лет в двадцать пять, но то были конкуренты, а это — муж его брата. Хотя, его испугал не пистолет и убийство — то хуйня, видал и похуже, его испугал больше взгляд Усяня — такой разочарованный, болезненный, такой полный печали, боли, обиды и непонимания. Пожалуйста! Он просто признал, что хочет дать шанс Юаню, который ему нравится, так вот, уже началась хуйня всякая. — Та ёбаный в рот… — шепчет Цзян Чэн севшим голосом и цедит воду прямо из графина. Та льётся на голый торс, течёт под резинку штанов и это немного трезвит Чэна. Четыре утра — просыпаться через два часа, а ложиться нет смысла. Он идёт в душ, решая смыть с себя остатки сна и обдумать всё под струями воды. Мысль приходит сразу — он здесь по работе, значит не должен отвлекаться ни на что, кроме работы. А там уже будет пару дней, чтобы всё обдумать. Он выключает телефон, оставляя себе только служебный. Никаких соцсетей, рабочие чаты, рабочая симка, рабочие звонки. О «Пристани» он будет получать новости лишь через Синчэня. Ему нужно думать о делах, остальное потом. Нужно привести мысли в порядок и развеяться, ибо в голове слишком густая каша. А там уже время покажет.

***

Сказать, что Сычжуй крутился, точно белка в колесе — ничего не сказать. Он уже понял, что Синчэнь филонил, свалив всю самую муторную работу на него, но работы особо и не было, стандартная возня с бумагами и проверка работы Цзиньчжу и Иньчжу. Хотя последнюю неделю им пришлось попотеть, и Синчэнь всё же брал Донгмэй с собой и долго торчал здесь, так как каст каких-то корейских айдолов приезжал, и заселились они в их отеле на четыре дня — а это значит, что нужно дня три подготовки до их приезда и разгребать кучу дерьма после, обеспечить третьи и четвёртые чёрные выходы, хуевую тучу охраны, безопасность, лучшее обслуживание, стафф с идеальным знанием корейского, вежливо улыбаться менеджерам и кивать на одни и те же просьбы по десять раз… В общем, это было слишком геморно, и они заебались. Когда знаменитые гости уехали, они так и не смогли вздохнуть спокойно, потому что начался кромешный пиздец — подготовка ко дню рождению Цзинь Лина. Вообще-то Юань правда пытался выпытать у друга мысли о праздновании максимально ненавязчиво, но Цзинь Лин прямым текстом спросил: «О, опять организовываете мне вечеринку?», и не было смысла отпираться. Благо, Жулань не хотел помпезности и чего-то необычного, по голосу парня можно было услышать, что он чертовски заебался, и Юаню правда было его жаль, он знал, как Цзинь Лин вкалывает и как сильно устаёт. Тот сказал, что просто хочет прийти выпить, поесть и чисто поблагодарить за то, что пришли, так что ничего особенного делать не стоит. Вообще-то, по-хорошему, стоило сделать, как говорил Яо — созвать всех, с кем сотрудничает «Ланьлин», пообщаться с бизнес-партнерами, но для такого существует день рождения фирмы или день рождения отеля, но дни рождения самого Жуланя Ваньинь считал особенным, потому всё было так, как хотел сам парень, с работой он это никогда не совмещал, за что Жулань был благодарен, а Мэн Яо негодовал — упущенная возможность же. Но, в любом случае. После перелёта парень будет слишком уставшим, чтобы веселиться, потому, пусть повеселятся друзья, а сам же покажется для вида и уйдёт спать. Но это не значило, что не стоило напрягаться, сделать нужно всё в лучшем виде. Да и фото на сайте в разделе «организации праздников» можно будет обновить после дня рождения Цзян Чэна. Кстати о нём. Сычжуй пытался как-то ненавязчиво расспросить, как там Цзян Ваньинь, потому что сам он видел, что тот «не в сети» и Синчэнь жаловался, что он отключил телефон и связаться можно лишь по-рабочему — на него звонить без серьёзной причины было запрещено и вряд ли «чертовски соскучился» достаточно серьёзная причина для Цзян Ваньиня. Но, Жулань сказал, что дядя не желает отвлекаться, потому пользуется лишь рабочим, а значит, Юаню нет смысла писать. Он скучает по их перепискам, скучает по тому, как ожидал ночи, чтобы скинуть что-то Цзян Чэну. Скучает по нему, по запаху, по фантомному ощущению близости с ним — самым любимым мужчиной. Он чертовски сильно по нему скучает. Но Цзинь Лин сказал, что дядя тоже приедет в «Пристань» на его день рождения. И Лань Юань ощущает покалывание в пальцах, дрожь по губам и всему телу — он в предвкушении, он в ожидании. Он знает: Цзян Чэн думал о том, чтобы дать им шанс. Он знает: Цзян Чэн что-то решил. Он ждёт.

***

Пятнадцать дней пролетели на удивление быстро, сам Юань даже опомниться не успел. Видимо, когда по уши занят работой, так оно и происходит. Он весь на иголках и вовсе не из-за организации, хотя об организации… Всё идёт удивительно спокойно, А-Цин так умело всем командует, она предельно спокойна и ни капли не нервничает. Юань косит взгляд в сторону, смотрит на Иньчжу и видит её довольный взгляд, которым та рассматривает стоящую к ней спиной А-Цин. Эх, если бы подруга видела взгляд своей зазнобы — померла бы на месте. Судя по всему, госпоже Иньчжу нравится, когда плохие девочки становятся самыми покорными… Что же, будь то кто другой, А-Цин бы руку отгрызла скорее, чем позволила себя приласкать, но она настолько без ума от Иньчжу, что и на колени встанет, и приласкать себя позволит, ещё и ладошку лизнёт. Страсть и любовь приводят к уступкам и к подчинению, и Сычжую хочется подчиняться. И А-Цин хочется подчиняться. Проблема лишь в том, что их возлюбленные не хотят подчинять и приручать. Они и правда слишком разные. Но разве может это стать проблемой? Разве чувства могут быть важнее того, что люди отличаются значительно? Пока Иньчжу, втайне от А-Цин, смотрит на неё с довольной улыбкой, оценивает её зад и довольно хмыкает, совершенно не важно, что у одной на руках кожаные напульсники и сбитые костяшки, и у другой браслет Картье и нежные ручки, уход за которыми стоит, как три зарплаты А-Цин? Сычжуй романтик до мозга костей, но в то же время он реалист и, тем не менее, он верит и знает — любовь сильнее всего, а разные планеты… ну и хрен с ними. Когда-то Цзян Чэн в его сторону даже не посмотрел бы, а совсем недавно он хотел его поцеловать. Так что, надежда успокаивает его, и он с улыбкой повторяет мысленно, что всё хорошо и просто ждёт Цзян Чэна. К вечеру зал уже полный, все ждут Цзинь Лина, но фуршет и алкоголь свободные, гости не скучают, школьники уходят в отрыв, напиваясь от дорогого и бесплатного шампанского — Цзян Ваньинь его убьет. Нет, он просил А-Цин следить за тем, чтобы для школоты была какая-то газировка или слабоалкоголка, но та лишь махнула рукой, пообещав самой отчитаться перед Цзян Чэном. Ага, а потом будет плакать ему в рубашку, чтобы он помог ей. Или свалит всё на Иньчжу, засранка мелкая. Как это низко — привлекать внимания пакостями, но как это действенно… И как это очаровательно. Юань не может не умиляться влюблённым вздохам подруги. Он снова находит их глазами и не может сдержать смешки, когда у Сюэ Цин подкашиваются ноги, и она чуть не падает, лишь от того, что Иньчжу просто погладила её по голове, точно послушную собачонку. Влюблённая дурочка. Такая глупая и такая милая. И, похоже, он не один так думает, раз Иньчжу не фыркает, когда та идёт за ней в личный кабинет. Что же, похоже, кто-то добился своего. — Удачи, подруга, — улыбается Сычжуй, приподнимая бокал с шампанским. Может, и у него самого получится? Он включает телефон и видит сообщение от Цзинь Лина: «Еду, буду в 20.00». Но ещё полчаса. Он просит объявить об этом, а сам выходит во внутренний двор — там в саду тоже вечеринка, но уже другая, у одного важного клиента годовщина свадьбы, и они внезапно захотели небольшую посиделку в саду, и А-Цин едва пукан не порвала, но с утра всё сделала. Он не знает, как кухня успевала со всем справляться, но чувствует гордость. Он и правда, чертовски любит «Пристань». И директора «Пристани» он тоже любит. «Мы Вас ждём, приезжайте скорее. Если, конечно, не струсите и не дадите заднюю, после всего, что написали мне тут. Надеюсь, не сбежите, как в прошлый раз». — Отправляет и нахально улыбается, чувствуя себя нашкодившим ребёнком. Он облизывает кончиком языка клычки зубов и довольно ухмыляется, когда видит, что Цзян Ваньинь печатает ответ. «За языком следи и думай, с кем говоришь, негодник». «А то что, накажите меня?» «Накажу, еще как накажу». Шампанское стреляет в голову, Юань гаденько хихикает, прикладывает к полыхающим щекам ладошки и продолжает: «В лицо мне это всё скажете? Или Вы только в переписках смелый, а как мы с Вами лицом к лицу, так Вы сразу загоняетесь и убегаете, словно не было секса между нами в междустрочиях». «Допиздишься ты, негодник». «Так я уже дождаться не могу, ты только угрожаешь, но ничего не делаешь. Единственное наказание — это лишение возможности почувствовать твой член в себе, Цзян Ваньинь». «Доигрался». «Мне конец? Накажешь меня?» Но сообщение осталось без ответа. Юань не очень расстроился, он взял ещё один бокал с шампанским, поинтересовался у гостей, всё ли хорошо и потопал в отель. Конечно же, ему нужно было идти не по дорожке, а по самому газону, идиот. Как раз ровно в 20.00 включились обогреватели и, конечно же, Юань попал под раздачу с двух сторон. Он подавился остатками шампанского и подпрыгнул от резкого холода на своей рубашке. Пока он выбежал на дорожку, было уже слишком поздно. Волосы липли к лицу, одежда была мокрая и ладно брюки, но шёлковая рубашка промокла вся и неприятно липла к телу. Он кое-как доковылял до входа, остановился у зеркальной стены и тяжело взвыл — конечно же, рубашка облепила его и, конечно же, она просвечивала. Тёмно-коричневые соски пошло выделялись сквозь ткань, набухли от холода и тёрлись о шёлк светло-лиловой рубашки, волосы прилипли к влажному и покрасневшему от бега лицу. Он выглядел так, словно его хорошенько оттрахали в душе. Юань вдруг вспомнил, как Цзян Ваньинь вслух поинтересовался, какого цвета соски у него — вишнёвые или кофейные, а ведь Юань тогда специально так наклонился, чтобы было видно грудную клетку, но не соски. Он усмехается и отправляет. «Кофейные. На вкус — не знаю, можешь лизнуть и попробовать». А затем добавляет: «Я про соски». А затем он слышит возню, подходит ближе, видит, что администраторы суетятся и понимает: приехал. Те говорят, что машина заехала на парковку, потому он идёт в зал, дабы встретить их там, подходит к Цзинъи и содрогается под насмешливым взглядом. — Чё это с тобой? — недоумевает друг. — Не спрашивай даже. Слушай, я вот что спросить хотел… Чего это весь вечер на тебя Мэн Яо и господин Не так косо смотрят? Ты часом не накосячил как-то? — Подозрительно прищуривается Сычжуй. Цзинъи смотрит в их сторону и видит, как те двое прожигают его взглядом — и так весь вечер! Цзинъи уже не знал, куда от них спрятаться. Ему было неловко за то выступление. Да и усачелло выглядел внушительно-пугающе. Хотя, его больше пугал гном, казалось, он вот-вот возьмёт пинцет и станет медленно отрывать ему ногти. — Не знаю, хрен пойми, что у них в башке творится. Может, они ищут третьего в свой извращенский дуэт, — пожал плечами Цзинъи и сжался под осуждающим взглядом друга, — ну а что, посмотри на них: брутальный мексиканец и злобный гном, та еще парочка. — Господин Не — не мексиканец. — А зачем ему тогда эти ужасные усики? Готов поспорить, он ходит по дому лишь в одном сомбреро, вместо чая пьёт текилу и ложками ебенит чили, а ещё у него дом в кактусах. — Ты всегда много пиздишь, когда нервничаешь, точно ничего не натворил? Выглядишь подозрительно. — И это мне говорит мокрый чел, освещающий зал своими сосками, — хмыкает Цзинъи, — о, всё, наш принц пришёл! Дверь открывается и в зал входит Цзинь Лин. Показательно закатывает глаза и морщится от аплодисментов и поздравлений, но пылающие щёки и уши выдают его с головой. Сычжуй не может сдержать улыбки. Он и правда любит Цзинь Лина, но от того, что он похож на Цзян Чэна, он любит его ещё сильнее. Тот проходит, оглядывается, встречается глазами с Цзинъи и замирает на месте. Юань смотрит то на одного друга, то на другого и хмыкает — кажется, до них начинает доходить. Цзинь Лин хмыкает, засовывает руку в карман и вальяжно подходит к ним. Юань обнимает друга, шепчет: «Мой подарок узнаешь сразу в той куче» и отходит, чтобы насладиться неловкостью между этими двумя. Цзинь Лин краснеет, но всё же пытается строить из себя невозмутимого самодовольного красавчика, дурень. Цзинъи же сгребает его в собственнические объятия и прижимает сильнее и ближе нужного, и сжимает намного дольше положенного. — Надеюсь, твой взрослый парень не приревнует, — ухмыляется он, и Жулань краснеет ещё сильнее положенного, бросая беспокойные взгляды в сторону виновато пожимающего плечами Яо. Оу, теперь Юаню всё ясно и взгляды, и взвинченность Цзинъи… Эти тоже не могут нормально сойтись, ну кто бы сомневался! Сычжуй сначала хотел встрять, как обычно, разъяснить этим идиотам хоть что-то, но этим идиотам нужно разобраться во всём самим, ведь не будет он вечно им слюни подтирать и разбираться в их дерьме. Им нужно научиться выражать чувства через рот. К тому же, ему бы своей личной жизнью разобраться, ведь где-то там — Цзян Ваньинь, который обещал ему наказание, и он хочет услышать всё то, что он писал вживую. Или хотя бы услышать то, что он решил Цзян Чэн насчёт него. Если он решил, конечно. — Цзинь Лин, а где господин Цзян? — А? Дядя сразу с аэропорта поехал с Сюэ Яном к нему, так что, отложи свой рапорт и расслабься. Ну вот и всё. Что и требовалось доказать. Сычжуй рассеяно выдавливает из себя улыбку, кивает и плетётся к выходу, сбивая кого-то на своём пути и не различая дороги. Выйти отсюда нахрен, ему здесь больше нечего делать. Он выходит на улицу и бьющий в лицо ноябрьский ветер хоть намного освежает его, в голове была пустота, теперь же какой-то шум непонятный, но медленно всё затихает и возвращается на свои места. Похоже, Цзян Чэн решил забить на него и даже не удостоил ответом? К чему тогда была эта переписка? Или же, он ещё ничего не решил, а эта переписка просто так, чтобы скоротать время или подъебнуть, но она ничего не значит? Или же, он просто дал заднюю? Передумал? Решил, что оно того не стоит? А Сычжуй наивно верил, что решение будет в его пользу, а «доигрался», оказывается, означало то, что их игре конец и всему вообще конец? Или как? Или что? Он, блять, не знает! Ему просто нужен ответ! Ваньинь его отшил или нет? Исходя из переписки, надежда была, но он просто….уехал! Сычжуй сказал, что ждёт, и тот вроде как намекал, что будет здесь, но… не приехал. Он просто свалил с Сюэ Яном. Юань пьяно смеётся и слегка дрожит, вода с газона снова моросит ему в лицо, охлаждая кожу и заставляя дрожать ещё сильнее, но уже от холода. Смех надрывный и рваный, но Юань не может остановиться. — Господи, какой же ты наивный придурок… — Смеётся он и хлопает себя по лбу, — Цзян Чэн уехал к любовнику домой, как ты думаешь, стоит ли ещё надеяться? Аааах, идиот, Сычжуй, ты такой идиот…. — Он смотрит на размазанный от капель экран телефона и пишет: «Видимо, ты всё же струсил и пошёл на попятную… Очень жаль, господин Цзян. Я надеялся, что у Вас хотя бы хватит смелости отшить меня глядя в глаза, а Вы даже приехать не смогли. Я ожидал больше, даже разочарован вашей трусостью…» Смело отправляет, прячет телефон в карман брюк и идёт прямо, намереваясь взять с подноса чужого банкета бокал. Ну и похуй, они даже не заметят, они веселятся под намётом, целуются под фонарями, улыбаются и радуются жизни, а у Сычжуя тут драма, так что он может спиздить бокал шампанского, он, между прочим, секретарь владельца отеля! Ему нужно напиться, ему это можно и необходимо, он просто хочет! В конце концов, его никто не осудит, может же он просто упиться, когда ему хочется?! Всё равно завтра выходной, а на работу спешить — не будет энтузиазма, мотивации и по сути смысла. Он тянется к бокалу, и его пальцы соприкасаются с чьими-то пальцами. Юань поднимает глаза, встречается глазами с парнем, хмыкает и берёт другой бокал. — Прости… — Прощаю, — хмыкает Юань, — я всё равно не из вашей тусовки, я просто персонал, так что это как бы кража. — Оу, тогда мне следует на тебя пожаловаться. — Валяй, — пожимает плечами Юань, — даже подскажу кому. — Я уверен, мы сможешь договориться, если ты меня уговоришь, — улыбается парень, рассматривая Сычжуя с ног до головы. Мокрая рубашка уже плотно прилипла, соски разбухли от холода, четко очерченный пресс и жилистое тело — всё идеально видно. У Сычжуя привлекательное тело, он хорош собой, и он это знает, но эти сальные взгляды ему неприятны, его тошнит от такого дерьма. Будь это Цзян Чэн… впрочем, ему не до него сейчас. — Обычно, уговаривают меня, — хмыкает Юань, отдавая парню пустой бокал с шампанским и опирается о стол, дабы не упасть. Ещё не в хлам, но всё же наклюкался. — Может, сделаешь исключение? — незнакомец подходит ближе и опускает ладонь на кромку мокрых брюк, сжимая узкую талию. — Не думаю, что ты того стоишь, — хмыкает Юань и закатывает глаза от раздражения — этот идиот даже взгляд оторвать от его сосков не может, Юань делает очередной глоток и понимает, что алкоголь ему больше не лезет, — слюни подбери. Ну что, облизал мысленно? Кончил? Оставь эту фантазию для ночных дрочек, разрешаю. Бывай. — Так быстро уходишь? Мы ведь даже не познакомились, — рука на его бедре всё настойчивее, Юань позволяет прижать себя ближе, опускает ладонь на его плечо и хлопает по нему. — Слушай, парень, я знаю, что невообразимо красив, и ты весь такой альфа, хочешь-получаешь и всё такое, но мне не до игр и флирта, так что, либо ты убираешь руки, либо тебе сломают ноги. — Да ну? И кто же мне их сломает? — насмешливо спрашивает парень. — Я. Продемонстрировать? Юань оборачивается, встречается с серо-лиловым взглядом, и его сердце пропускает удар. Ноги подкашиваются, в животе всё скручивается, а дыхание учащается. Не может быть! Он тут. Цзян Чэн здесь. Он пришёл. — Руки. Нахуй. Убрал.