Серо-лиловые

Вэнь Нин чувствует себя неправильно стоя здесь. Он в рабочем кителе, хотя закуски на фуршетный стол готовы, торт ждёт своей очереди, да и команда прекрасно справляется без него, так что, он может уйти уже отдыхать, как и остальные члены команды, кроме тех.персонала кухни. Всё хорошо, переживать не о чем… Но он переживает. Осматривается по сторонам, видит о чём-то спорящих Цзинь Лина и Цзинъи, хочет подойти к ним, но те скрываются в толпе, и больше он их не видит. Вэнь Нин с сожалением осматривает кучу народа и разочаровано поджимает губу — ему не найти его там. А находиться в такой куче людей… это не его. Он пытается вдохнуть поглубже и не нервничать, но толпа и громкая музыка давят на него, поэтому он не может ничего сделать с собой, начинает заикаться, чувствует, как краснеет его лицо и у него появляется отчаянное желание вернуться на кухню. — О, господин Вэнь, Вы кого-то ищете? — Вэнь Нин оглянулся и увидел сидящую на диване А-Цин. — Часом не моего брата? — Вэнь Нину было сложно это признать, но на самом деле да, он именно его искал. После того дня всё было как-то странно. Он не хотел его, и он правильно сделал, что отказал, но ради Сычжуя всё же пытался, он был готов к близости с Сюэ Яном и всё же, не смог справиться со страхом, смущением и ощущением неправильности, тело дрожало, и Сюэ Ян не мог не почувствовать это. И всё же, вид Сюэ Яна тогда… было в этом что-то неправильное, что-то грустное, что-то, что перекрывало радость от несостоявшегося секса. Дело было даже не в том, что он переживал насчет помощи Сюэ Яна Юаню, дело было в том, что Чэнмэй не смог поступить по-гадски, как хотел изначально, как от него и ожидалось. Вэнь Нин и не думал, что тому важны желания самого Цюнлиня, он думал, что будет достаточно взять то, чего он хотел, но Сюэ Ян снова повёл себя не в своём характере, не так, как от него ожидалось, он снова удивил Вэнь Нина, и тот задумался: а не сделал ли он поспешных выводов насчет Чэнмэя? Да, он не хороший человек, но это и не значит, что он плохой. Кто в наше время абсолютно хороший? Таких нет. Ну, кроме его любимого племянника А-Юаня, в этом Вэнь Нин не сомневался. Сюэ Ян, конечно, ебанутый, но капля совести и разума в нём всё же есть. И, похоже, он правда хотел Вэнь Нина, но не хотел брать его насильно, он хотел, чтобы его желали в ответ. Невольно вспомнился день, когда Сюэ Ян в порыве злости проболтался «когда я даю людям выбор, они меня не выбирают». И вот, он снова прав. Вэнь Нин его не выбрал. Оттолкнул. И вид того Сюэ Яна — злого, но покорного, словно понимающего, что такая хуйня закономерная, словно то, что Вэнь Нин его не желает — вполне ожидаемо. Но чего он не мог взять его, когда Цюнлинь отдавался? Ему не плевать на его желания, он не такой уж плохой, как думал Цюнлинь, или же…. Или же Вэнь Нин нравится Сюэ Яну? Разве способен он на что-то такое… человечное, как симпатия? Подумать только, ещё недавно он мечтал избавиться от его внимания, а сейчас ищет его взглядом. И тогда, на дне рождении Цзян Чэна, тот парень, сидящий на коленках Чэнмэя… было в этом что-то настолько неправильное, что-то, порождающее в Цюнлине не ревность, но злость на самого Сюэ Яна. Так быстро сдался? Почему он так быстро сдался?! И почему Вэнь Нин злится из-за того, что Сюэ Ян не хочет больше его добиваться? Он всё ещё жаждет его внимания и разочарован быстрым отступлением. Он сталкерил Синчэня, и Мэн Яо намного дольше, а от него отступился, когда Вэнь Нин брезгливо содрогнулся от поцелуя. Подумать только. Значило ли это, что нежелание Вэнь Нина ударило по больному? Конечно. Вэнь Нин не дурак и не подросток, он прекрасно всё понимает. Чэнмэй впервые был серьёзен в отношении кого-то, потому нежелание Цюнлиня его задело, и он отступился. Попробовал, он делал то, что не делал ни для кого, а это больше, чем открыться, потому что он не старался ни для кого, кроме сестры и единственного друга, ну и, возможно, бедного учёного. Он старался для него, потому что Цюнлинь был кем-то особенным, но Сюэ Ян этого не понял, конечно, думал, что просто хотел его, а когда понял, что хочет иначе… не только взять или дать, но и быть желанным Вэнь Нином… Его оттолкнули, и это задело. И чувства отличались от того, как когда его отталкивали те же Яо с Синчэнем, это было иначе и… Это испугало Сюэ Яна. И задело. Он решил отступить — трус. И хуже всего, что он решил показать это Цюнлиню, особенно, когда ночью заставил того самого парнишку скулить в постели, да так, что Вэнь Нин, живущий в комнате по соседству, слышал это. Цюнлинь не ревновал, но злился от того, как тот быстро сдался в отношении него и как струсил, едва поняв, что Вэнь Нин — зазноба более серьёзная, чем все до этого. И, возможно, он всё же немного ревновал. В общем, Цюнлинь чувствовал себя собакой на сене. Он отталкивал Сюэ Яна и бесился, когда того не было рядом. Он просто хотел, чтобы та чепуха, которую творил Чэнмэй, не заканчивалась, но он не идиот и понимал, что Сюэ Ян не сможет вечно за ним «ухаживать», и всё же… Ему нужно было время, чтобы проникнуться Сюэ Яном. Тот же ждать не привык, потому что боялся — ему нужно всё и сразу, хватать, пока есть возможность, так он привык. Ожидая, можно потерять, словно спустя время Вэнь Нин передумал бы. С одной стороны, хотелось больше его не видеть, чтобы тот отстал от него, и он мог спокойно работать, видеться с любимым племянником и шутить с персоналом, жить обычной жизнью. А с другой стороны, на подоконнике его комнаты, в тоненькой прозрачной вазе, стоял скупой букетик укропа, которым провоняла комнатушка даже с учётом проветривания и вечно открытого окна. Тот укроп уже засох, надо бы поменять, да только дарить некому. А ещё, он так и не привёз мятное печенье Мо Сюаньюю, а он ведь обещал. Тот наверняка ждёт его, рассказывая Мэн Яо о парне господина Маньяка, и о том, что они его обещали усыновить. Чудной мужчина, любящий Сюэ Яна. Разве его можно любить и разве можно скучать по нему? Но Вэнь Нин скучает. И по его ебанутому вниманию тоже. Или это просто непонятное чувство вины за то, что произошло той ночью. Вернее, чего не произошло. В общем, он чувствовал, что в этом есть что-то неправильное. Он хочет испечь мятное печенье и отвезти улыбчивому мужчине с душой ребёнка и судьбой страдальца. Отвезти вместе с Сюэ Яном, срывая по дороге цветы и яблоки с фермы и теплиц «Ланьлина», а затем поставить этот букет в вазу, вместе с тем причудливым укропом. И обнимать на прощанье Сюаньюя, обещая приглядеть за господином Маньяком. Вэнь Нину следует быть более решительным, раз у смелого Сюэ Яна кишка тонка. Хотя, это же Вэнь Нин тогда струсил. Ему с этим и разбираться. Он оттолкнул, ему и разгребать. Кто же знал, что он будет… скучать. Он бы и не подумал, что он такой собственник, голодный до внимания всяких ебанутых сталкеров. Он возвращает взгляд на А-Цин, та хлопает по диванчику, и он садится подле неё. Она смотрит на него так пронзительно, и взгляд у неё пугающий, пробирающий до костей, несмотря на то, что она улыбается и выглядит безмятежной. — Да, я именно его ищу. Не подскажите, где он? — О, господин Цзян любезно решил отвезти его домой, — Вэнь Нин напрягся и А-Цин вдруг рассмеялась, — не волнуйтесь, он просто отвезёт его домой и вернётся обратно. А-Ян никого не приводит в наш дом, даже А-Юань там никогда не был. Так сказать, маньяческая крепость сокрыта от человеческих глаз. — Я вовсе н-не волнуюсь… — Ну конечно, — кивнула она, совершенно не поверив, — знаете, мой брат грубый, не умеющий выражать свои чувства, и он в них полный профан, все его действия грубы и импульсивны, имеют кучу последствий, и он иногда кажется совершенно безмозглым придурком, — Вэнь Нин уверенно закивал, словно болванчик, понимая, что та абсолютно права, — ебанутый одним словом. Его никогда не волнуют чужие желания, он берёт то, что хочет… Но Вас он той ночью не взял, я ведь права? — Вэнь Нин шарахнулся. — В-вас это не кас-сается… — Может и так, — улыбка у А-Цин холодная и абсолютно шальная, прямо как у Сюэ Яна, — знаете, мой брат, может, не лучший человек, но он всё ещё мой брат, и я знаю его лучше всех. Господин Вэнь, ты, кажется, правда нравишься моему брату, потому что… он тогда не наплевал на твои желания — ты дал четко понять, что не хочешь его, и он ушёл. Хотя, это так задело, что он перестал стараться. Чёткий отказ его никогда не волновал, но твои желания он ставит превыше своих — такого даже со мной никогда не было. Знаешь, почему он подарил тебе укроп? Мы с господином Мэн Яо это посоветовали, ведь он хотел сделать для тебя нечто особенное и настолько не хотел тебя разочаровать, что даже не заподозрил подвоха. — Сюэ Цин покачала головой и улыбнулась. — Знаешь, он даже меня не знакомил с шизанутым учёным, а тебя отвёл к нему — к единственному человеку, кроме меня, которого хочет охранять всю жизнь. Я не говорю, что это легко, чувства Сюэ Яна иногда как удавка, но знаешь, если он любит, то он может быть таким ласковым, что никто бы и не подумал. — Сложно представить, — улыбнулся Вэнь Нин, на что А-Цин рассмеялась. — Это да. Но знаешь, каким бы диким он не казался, А-Ян на деле такой лох, с него можно верёвки вить. Он только кажется бешеной псиной, но, если ему кто-то дорог — он сам в руки ластится. Мужику под тридцать, а для него счастье заключается в шоколадках, кто бы мог подумать, он такой простак. — Вэнь Нин улыбнулся, вспоминая любовь Чэнмэя к сладкому, которую заметил. — В любом случае, решать тебе. Если тебе всё же хочется узнать этого придурка поближе, то… — А-Цин вручает ему в руки вязку ключей с адресом на брелке и поднимается с дивана, — езжай завтра к нему, меня не будет два дня, так что успеешь его поздравить. — Поздравить? — Он смотрит на поднявшуюся с дивана А-Цин, та невозмутимо поправляет складки на облегающем зелёном платье на ладонь выше колена. — Об этом знаем лишь мы с Цзян Ваньинем, А-Ян ненавидит этот день и подарки, но, если вы привезёте ему шоколадный торт с цифрой «27», он не расстроится. Уж не знаю, что его обрадует больше — торт или Ваш член. — Вэнь Нин покраснел и даже возмутиться не успел. — Если передумаете, оставьте ключи в служебной раздевалке на моём шкафчике. Сюэ Цин уходит, а Вэнь Нин пялится в одну точку.

***

— Ну ты и мудак, Цзян Чэн. Я к тебе со всей душой, а тебе подвезти меня впадлу? — Нам крюк придётся делать, мы сразу в отель договаривались! — встрял Цзинь Лин. — А ты вообще молчи, сопляк. Я, значит, тебе помогаю, а ты… — Чем ты мне помогаешь? Бар мой грабишь? К рабочему персоналу моему пристаёшь? Угрожаешь недовольным гостям запустить ночью змею в постель? — А кто тебе сосёт, когда ты в хуёвом настроении? — Фу, зачем я вообще здесь? Короче, я на такси поеду, вези ты этого придурка. — Дай тебе бог здоровья, дитятко, — произнёс довольный Сюэ Ян. Цзян Чэн помахал Цзинь Лину, которого пришлось отправить на такси, потому что Сюэ Ян доебался до него, чтобы он отвёз его домой. И ведь мог сам на такси доехать с ним к нему, затем домой, переодеваться, брать свою машину — он на служебной, иначе пошёл бы Чэнмэй пешком, — и пиздовать в отель, где его ждёт не только племянник, но и один негодник. Цзян Чэн садится в служебное Ауди, недовольно бросает взгляд на Сюэ Яна и едет от аэропорта к нему. Тот закатывает глаза и цокает языком. — Ой, еба-а-а-ать, будто тебе в конец города ехать. Вздыхает он, блять. Успеешь ещё своего малолетку поздравить. У тебя тут друг просит подвезти, а ты выёбываешься. Так себе из тебя друг, Цзян Чэн, на троечку. — Прямо-таки на троечку? Неужели я так фигово трахаюсь? — Цзян Чэн. — Хэй, это не считается, трахаешься ты десять из десяти, но друг ты на троечку. Даже не купил мне ту бутылку вина. — Оплатил все твои капризы и кучу бухла за всё время проживания в отеле. — Ну ладно, на пятерочку, хрен с тобой. — Тц, я на тебя столько потратил, что мог бы и до восьмёрки дотянуть. — Не-а, ты же больше не будешь меня трахать, променял меня на молоденького козлика, который шлёт тебе порнушку в вичате, а я слишком стар для этого дерьма, вот ты меня и кинул, падла современная. Дружбе приходит конец, как только в ней появляется молоденький пацан с нюдсами и желанием присесть на член по первому же зову. — Так, ты тоже приседал на мой член по первому же зову. — Это другое. — Схуяли? — С того, что я в тебя не влюблён. — Ну да, ты влюблён в моего повара. Оу. Видимо, этого не следовало говорить. Сюэ Ян смотрит в окно молча, Ваньинь поглядывает на него с лёгкой ухмылкой, ожидая заточки в боку. Если этот хрен его пырнёт, будет крайне обидно, не хочется умереть, не увидев перед этим негодника. — Ой, да хватит поглядывать на меня. Не влюблён я в него, понятно? Я те чё, пидор какой-то, чтобы влюбляться. — А кто ты? Брутальный любитель членов? — Есть разница между тем, чтобы быть геем и быть пидором. А я обычный чел, который любит потрахаться. — С мужиками. — И чё? — Цзян Чэн лишь вздыхает на это. — То, что я гей — не значит, что я могу в кого-то влюбиться, ясно? Просто Вэнь Нин мне не дал, и меня это задело. — А до этого тебе будто все давали, — закатил глаза Цзян Чэн, — знаешь, тебя отшивал Сяо Синчэнь, Мэн Яо и многие другие, но это тебя не задевало. Может ты вынешь башку из задницы и признаешь, что… — Он мне нравится. Я его хочу. То есть, не оттрахать хочу, а в целом хочу. Ну и трахнуть тоже, конечно, но… Да что ж ты за мразь такая, зачем заставляешь меня говорить это? Видишь же, что мне тяжко дается это. — Под «это» ты имеешь ввиду «быть честным с собой и иметь смелость признать, что запал на Вэнь Нина»? — Я признаю, что запал на него. Не влюбился, а просто запал. — Ах, ну да, большая разница. — Да какая нахуй разница? Запал, влюбился — смысла это не меняет, он меня не хочет. Смотрит на меня так, будто я на его глазах расчленил его любимого котёнка. — Ты бы мог, — пожал плечами Ваньинь. — Потому что нахуй ебучих кошек — бегают, срут, орут под окнами. Суть вообще не в моих чувствах и даже не в ебучих кошках, а в том, что это ещё более бессмысленно, чем с Яо и Синчэнем, они меня хотя бы ради мужиков отшили, а этот просто не хочет. Я — это я, и меняться ради этого красавчика не собираюсь, даже если у него ебеново-зелёные глазищи, и он ежедневно мне будет делать торты. — О, так ты думал о вашем будущем так далеко? — ухмыльнулся Цзян Чэн. Чэнмэй оскалился. — Я тя щас пырну. В общем, хуета в том, что… он не примет меня, понимаешь? Не со всеми этими заморочками. Я ведь на свиданку его затащил угрозами. — Угрозами? — Ну, знаешь «твой племянник влюблён в Цзян Чэна, а я с ним трахаюсь, так что пойди со мной на свиданку, и я престану с ним трахаться и, может, отстану от Юаня» и… ай, блять! — Машина резко затормозила и Чэнмэй ударился о стекло. — Ты что, еблан? — Это ты еблан, какого хрена ты использовал в этом Сычжуя? — Да никого я не использовал, я напиздел. Ты всё равно уже не спал со мной тогда, потому что дрочил на этого пацана, а я просто воспользовался ситуацией. Знаешь что, не тебе меня винить, тебе тут чел сам в руки падает, и ты его хочешь, нужно просто перестать ебать себе мозг и протянуть руку в ответ, а мне, чтобы просто пойти на свидание, даже не потрахаться, а просто погулять — нужно угрожать человеку, запугивать и вести себя как последняя мразота, которой я и являюсь, потому что иначе никак. Так что заводи машину, вези меня домой и забываем об этой хуйне. Пусть всё будет как раньше. Цзян Чэн больше ничего не сказал, хотя на языке крутилось многое. Он молча довёз Сюэ Яна до дома, но тот не спешил выходить, они сидели и пялились в одну точку, хотя вообще-то Цзян Чэн спешил. Он всё это время думал и думал много. Он знал, что тот наверняка писал ему, А-Лин рассказал, что Сычжуй спрашивал о нём, но он не хотел отвлекаться от работы и, к тому же, надо было хорошо поразмышлять и решить, чего он хочет от себя, от Сычжуя и от того, что у них может получиться. И сейчас, приняв оптимальное решение, он хотел побыстрее встретиться с Юанем, потому и хотел поехать вместе с А-Лином, даже не заезжая домой, дабы принять душ и переодеться. Он уже вручил племяннику подарок — три путевки на отдых, чтобы тот взял кого хочет, парнишка заслужил хороших каникул и отдыха после всей хуйни, всё же, много старался. Он бы не поехал на праздник, но желание увидеть Юаня сегодня было слишком сильным, к тому же, завтра у него начинается сессия, и они не увидятся ещё долго, а ему необходимо сегодня. — Так значит, больше мы не будем трахаться? — Не думаю, — покачал головой Цзян Чэн, — до Нового Года точно нет, а там посмотрим. — Но ты надеешься, что нет? — Я не знаю, на что надеяться. С одной стороны «правильное» решение, с другой хочется поступить так, как хочется. В общем, как я уже сказал, раньше всё зависело от меня, а теперь будет зависеть от Сычжуя. Там посмотрим. — Что же, я буду скучать по твоему члену, — усмехнулся Сюэ Ян, на что Цзян Чэн закатил глаза. — Ой, та иди ты. — Нет, серьёзно, у тебя классный хуй. И трахаешься ты хорошо. — Да, я помню, десять из десяти. Иди уже, мне ехать нужно. Меня А-Юань ждёт. — Да, — хмыкнул Чэнмэй, — беги к своему малолетке, уверен, он тоже оценит член всея «Пристани». Чэнмэй вышел из машины, но не успел дойти до калитки, как Цзян Чэн догоняет его. — Хэй, держи, — он протягивает тому огромный пакет, и мужчина недовольно скалится, — да, у нас был договор не упоминать об этом дне, никаких подарков и… — Я тебя сейчас точно пырну и… это что? — Шоколад, пять килограмм шоколада, если быть точнее. И да, я тебе всё же купил то вино. Не знаю, как быстро ты его сожрёшь и что будет с твоими зубами, но страховка на дантиста оплатит это, так что… Не поздравляю тебя наперёд, просто зарабатывай кариес. Ваньинь разворачивается, смотря на то, как Сюэ Ян двумя руками держит огромный пятикилограммовый кусок шоколада, смотрит на него шальным взглядом и прижимает более бережно, чем дорогую бутылку вина. Едва он открывает дверь машины, как Чэнмей орёт ему вслед: — Цзян Чэн, я тебя наебал. Как друг ты одиннадцать из десяти. — Продался за шоколадку… Ты такая шлюха, Сюэ Ян. — За пятикилограммовую шоколадку, Цзян Чэн. Может и шлюха, но я стою пятикилограммовой шоколадки и хорошего вина. — Да уж, это меняет дело… Стой, друг на 11/10, а трахаюсь на 10/10, то есть трахаюсь я хуже, чем дружу? — Ой, та иди ты уже к Сычжую, — машет рукой Сюэ Ян и вносит своё сокровище в дом. Цзян Чэн с улыбкой смотрит вслед другу. — Пойду. Мой негодник и так слишком долго меня ждал.

***

Цзинь Лин умело бегал от Мэн Яо и Минцзюэ, потому что жопой чуял, что холодная улыбка и искрящий взгляд не ведут ни к чему хорошему. И вот, забегая за очередной поворот, он врезается в кого-то. Он боялся, что это будет Мэн Яо или того хуже — Минцзюэ, который снова будет обсуждать его голую задницу и то, как он нассал ему в бассейне, но всё случилось ещё хуже — это был Лань Цзинъи. — И чего это ты от меня бегаешь? Разве не ждёшь от меня поздравлений? — А ты прямо-таки спешишь меня поздравить? — Усмехнулся Цзинь Лин. Его лицо непроизвольно покрылось краской и это вовсе не от трёх бокалов шампанского. Просто теперь, после того, как он понял, что ему нравится Цзинъи, смотреть на него было странно. Ещё более странно, понимать, что сам он тоже нравится этому придурку, но проблема в том, что этот придурок этого не осознаёт. Жулань не собирается признаваться первым, но как подтолкнуть к этому Цзинъи? Вот в чём проблема. И всё же… На нём так хорошо смотрится эта тёмно-синяя рубашка, так оттеняет бледность кожи, и чёрные джинсы эти так хорошо сидят на узких бедрах. Он… хорош. Чертовски хорош, с коротким низким хвостиком и ровной челкой, прикрывающей золотисто-карие глаза. Цзинъи и правда красавчик. И если бы этот красавчик не вкрашился в Цзинь Лина, Жулань бы этого не понял, ведь с чувств Цзинъи всё это началось. Они будут красиво смотреться вместе, благо, у Жуланя комплексов не было, он знал, как хорош сам, и видел со стороны их с Цзинъи, они и правда дополняли бы друг друга. Но они бы вечно цеплялись друг другу в глотки, ведь у этого придурка рот не закрывается. А что, если во время очередной перепалки он его поцелует? И что, если Лань Цзинъи прижмёт его за талию к себе, смотрит с вечными чертятками в задорных глазах, с усмешкой на красивых губах, от которой Цзинь Лин краснеет. Ему не по себе от этих мыслей, он заливается румянцем и отводит взгляд от растянутых в ухмылке губ Цзинъи. — А чего ты не рядом со своим парнем? Неужели ты совсем не ревнуешь его к тому мужику, который… прижимает его к себе, а? — Цзинь Лин косит взгляд в сторону и видит, что Цзинъи прав. Вредный отвратительный Цзинъи, который наверняка всё выяснил и понял. И ведь Яо ему нихуя не сказал, предатель. Нет, А-Лин понимает, что он учит его ответственности за свои слова, он ведь просил разобраться со всей этой историей раньше, но Цзинь Лин затянул и теперь приходится ещё сильнее краснеть перед Цзинъи. — Ты же и так прекрасно знаешь, что мы не встречаемся, чего выёбываешься? — Жулань складывает руки на груди и делает равнодушное лицо. — И зачем же ты тогда мне наврал? Малыш А-Лин хотел казаться взрослым? Или… — Хотел посмотреть на твою реакцию. — На мою реакцию? Ты меня идиотом выставил! — взорвался Цзинъи. — Я думал, что он тебя ради бабок использует. И тебя, и этого мексиканца разводит, потому что… — Он не мексиканец! — А зачем ему такие идиотские усы? В общем, я к вам в офис ворвался, нахамил им двоим, да меня чуть на месте там не грохнули, я думал, они буду делать ставки на право отпиздить меня первым, ты представляешь, в какую хуету меня толкнула твоя ложь?! — Так, может, не надо было лезть в это дело, тебе то зачем было вмешиваться?! — Да потому что я волнуюсь за то, что тебе могут разбить сердце! — Ты можешь разбить мне сердце, если и дальше будешь вести себя как придурок, вместо того, чтобы признать, что влюблён в меня! И вместо того, чтобы ревновать меня, мог бы прийти и признаться, а не строить из себя идиота! — Ч-что ты сказал? — Не понимаешь, да? — Цзинь Лин сделал шаг к Цзинъи, но тот отступил назад, шокировано смотря на Жуланя. — Ты меня ревновал всё это время, потому и устроил разборки в офисе. Не потому что волновался, Цзинъи. Я тебе нравлюсь, но ты слишком идиот, чтобы понять это. — Нет, ты не можешь мне нравиться… Ты же… — Что? Не слишком хорош для тебя? — хмыкает Цзинь Лин. Он разворачивается и уходит, но Цзинъи удерживает его за локоть и притягивает к себе. — Серьёзно? Думаешь, можешь вывалить на меня всё это и вот так вот просто уйти? — Почему нет? Это же твои чувства, я просто открыл тебе на них глаза. — А ты? — глаза Цзинъи бегают по Жуланю, словно он видит его впервые, рассматривает знакомое лицо, но видит иначе. — А что я? — Что ко мне чувствуешь ты? — Цзинъи злится, в то время как Цзинь Лин совершенно спокоен, он дразнится и ему нравится растерянность на лице Ланя. Он выглядел так же, когда Сюэ Ян вывалил на него всю правду, или когда сам расставил всё по полочкам? — Ты сначала со своими чувствами разберись, а там уже посмотрим. И если поймёшь, что я прав, то найди в себе смелость признать это. Цзинь Лин дёргается чтобы уйти, но Цзинъи сжимает его за локоть и притягивает к себе. Цзинь Лин тыкается носом в кадык Ланя, отстраняется и трёт его, Цзинъи бесит то, что он не смотрит на него, потому встряхивает и злобно смотрит на Жуланя с вызовом. — Считаешь, что я трус? — Я не это… — Цзинь Лин не договаривает, потому что Цзинъи притягивает его к себе и целует. Ну как целует, просто вжимается губами в чужие губы, прижимает к себе содрогнувшееся тело, ощущает дрогнувшие губы и едва касается языком, как Цзинь Лин его отталкивает и смачно бьёт кулаком скулу. Они в углу, поэтому не привлекают ничьё внимание. Цзинъи падает на пол, удивлённо смотря на него пьяными глазами и всё же не трезвеет. Жулань прижимает руку к губам и смотрит на него шокировано и разочаровано одновременно. — Какой же ты тупой, блять! Какой же ты тупой… ты всё нахуй испортил. И уходит. — Да что испортил? А-Лин, подожди! — он поднимается вслед, но Жулань почти бежит на выход, Цзинъи пьяной походкой не успевает за ним, врезается в людей, но пытается его догнать, зовёт, и когда почти настигает его, врезается в дверь, закрывшуюся перед его носом. Жулань спрятался в винном погребе и заперся изнутри. Цзинъи ударил кулаком в дверь. — Да поговори со мной, бля! Что не так? Сначала ты говоришь, что я тебе нравлюсь, а потом съёбываешь! Цзинь Лин! Ты где там? Стенал он минут пять, затем психанул и с твёрдым «я никуда не пойду, пока мы не поговорим, потому что я сойду с ума» сел под дверью. Жулань сидел другой стороны и пил вино, наверняка дорогое, потому что стояло отдельно и в ограниченных количествах. Цзинъи отобрал у выходящего из кухни официанта поднос с шампанским и канапешками, успел сожрать три, два бутерброда с икрой и выпить три бокала. В тишине. — А-Лин, что ты делаешь? — тихо спросил он в едва заметную щель, из которой тянуло прохладой. Ручка двери больно упиралась в лоб, он всунулся носом в дверной проём — пьяный дурень, как сказал бы Цзинь Лин. — Пью, — спокойно и тихо ответил Жулань, но Цзинъи услышал, — а ты? — Тоже пью. И ем. — Серьёзно?! Я вообще-то сижу тут, обижаюсь на него, а он жрёт! Цзинъи, ты грёбаное животное, ты знал это? — Обида не повод не жрать, — пожал плечами Цзинъи, — у меня в голове такая каша сейчас, что мне нужно отвлечься на что-то. — На жрачку? — Ну вкусно же. И молчат. Цзинъи начал чавкать, заставляя Жуланя поморщиться, но желудок всё же заурчал. — Хочешь бутер? С икрой. Вкусный. — Хочу. Но не открою. — Почему? — Рожу твою паршивую видеть не хочу, — фыркнул Цзинь Лин. — Прямо-таки паршивую? — улыбнулся он. — Не «прямо-таки». Красивая рожа у тебя, но видеть тебя сейчас не хочу. Я злюсь на тебя. — Можешь злиться, но поешь хотя бы. Не упивайся на голодный желудок, принцесса. Мы знаем, как тебя хуёвит по утрам. Давай так: ты приоткрываешь дверь, а я просовываю тебе поднос с едой, и ты сразу закрываешь. — Ага, чтобы ты вошёл? — Да не войду я! — Цзинь Лин молчит в ответ — сомневается. — Доверься мне, Цзинь Лин. Он молчит ещё несколько секунд, а затем слышится щелчок, Цзинъи отстраняется, просовывает поднос и сам закрывает дверь, Цзинь Лин больше её не запирает на замок. — Вкусно. — Да. И снова молчат, но в этот раз как-то спокойно и уютно, хотя веет горечью проёба и непонятного чего-то. Цзинъи решает начать. — Почему ты обиделся? — А ты зачем меня поцеловал? — Я хотел понять, правду ли ты сказал, и доказать, в первую очередь, себе, проверить… — Я тебе что, подопытный? Ты эксперимент проводишь? — Ты же сам мне сказал разобраться в своих чувствах! — Это значит головой подумать! Подумай, чего ты хочешь от меня, как ко мне относишься, представить рядом с собой, прислушаться к чувствам, а ты мне язык в рот пытался засунуть! Ты такой поверхностный, Цзинъи! — Ну не все тут супер умные, знаешь ли! Я растерялся! Я не думал об этом, точнее, не обращал внимания, а тут ты на меня такое вывалил, и я… бля, я просто протупил, хорошо? Я запутался. — Хмф! И снова молчат. Цзинъи начинает коготком скрежетать дверь, и Цзинь Лина это раздражает. — Да говори уже! — не выдерживает он. — Тебе… было неприятно, когда я тебя поцеловал? — Не в этом проблема. Ты поцеловал меня для того, чтобы проверить себя, а не потому что хотел, меня это расстраивает. — Подожди, то есть… ты хотел, чтобы я хотел тебя поцеловать? — … — Цзинь Лин! — Да. Я хочу, чтобы ты хотел меня поцеловать. Хочу, чтобы ты понял свои чувства ко мне. Хочу тебе нравиться. — О… А я… ну, нравлюсь тебе? — Пошёл ты. Пока не разберешься со своими чувствами, в мои даже не вздумай лезть. — Хорошо. Но есть ли хотя бы шанс, что… — Господи, ты такой тупой, — стонет Цзинь Лин. Буквально только что Жулань сказал, что хочет, чтобы тот его хотел, и вот, до него ещё не дошло. — Слушай, разберись со своей башкой, хорошо? И с сердцем тоже. Тогда и поговорим. — Ты давно знал? — Нет. То есть, это было давно, но осознал недавно. Мэн Яо подтолкнул. — Хах, я ведь и правда ревновал, — улыбнулся Цзинъи, опираясь макушкой о дерево, — знаешь, когда ты сказал, теперь всё проясняется. — Когда увидел тебя в его руках… мне хотелось вырвать тебя из его лап и забрать. К Сычжую я такого не испытывал, но с остальными. И те люди, я бесился, потому что не мог понять, какого хрена мне так интересна твоя реакция на них, а оказывается, подсознательно я хотел проверить, будешь ли ты ревновать. Боже, я такой слепой в отношении собственных чувств. Даже ты заметил, и лишь я ебусь в глаза. — Да, ты тот еще идиот. — Тебя… задевают мои чувства? — прошептал Цзинъи? — Нет. — А мы… всё ещё будем друзьями, или ты больше не сможешь общаться со мной после этого? — Цзинь Лин тяжело вздохнул. Дружить с Цзинъи он точно не хочет и не сможет, он хочет быть его парнем, его возлюбленным и любовником. Больше, чем другом. Но и другом тоже. Но он не скажет этого ему сейчас, а если скажет «нет», тот не поймет, но и признаваться рано. — Слушай, А-И, в твоей голове сейчас слишком много мыслей. Давай ты разберёшься в своей голове и со своими чувствами, расставишь всё по полочкам, и тогда поговорим? — Знаешь, что забавно? — грустно усмехнулся Цзинъи. — Бардак в моей голове расставляется по полочкам только после твоих взбучек. После каждой нашей ссоры или перепалки. Видать, только ты умеешь наводить порядок в моей голове. Всегда так было, но почему я не замечал? — Я тоже дохрена не замечал. Но мы слишком пьяны, и слишком дохуя в голове, чтобы это обсуждать, так что, проспись, подумай, а там поговорим и решим. — Да, ты прав, принцесса. — Хватит меня так называть. — Принц? Будешь моим принцем, Жулань? — Хватит говорить такие смущающие и глупые вещи! Ты хоть знаешь, как двусмысленно это звучит? Словно ты мне встречаться предлагаешь! Хоть иногда думай! — Встречаться с тобой? Это же какие стальные нервы надо иметь, — сонно прошептал Цзинъи, засыпая прямо у двери, — и какой же идиот на это решится? И лишь дождавшись, когда тот засопит, Цзинь Лин приоткрыл дверь, опёрся на широкий косяк проёма спиной и улыбнулся. — Такой, как ты, А-И. Другого идиота, способного меня выдержать, во всём мире не сыщешь. И он безмятежно закрывает глаза.

***

— Эх, молодость… Они такие идиоты, знаешь, — улыбается Гуанъяо. — Они просто сопляки ещё, — фыркает Минцзюэ, смотря на уснувшего на полу Цзинъи и на спящего посреди дверного проёма Цзинь Лина, — даже пить не умеют. — Не нам их судить, ты тоже свои чувства долго не мог понять, а когда я тебя поцеловал, что ты сделал? Зассал, пошёл в бар и напился с Цзысюанем. — Я не зассал, и я не думал, что мне могут нравиться парни, тем более, приёмный брат моего друга, — Гуанъяо на это лишь закатил глаза, — а ты весь вечер ныл на плече Яньли. — И? Ты сбежал от меня, это сродни отказу, так что ты почти разбил мне сердце, мне позволено было рыдать. — Зато я не жаловался мамочке. Госпожа Цзинь меня к тебе за ухо привела, а начинать отношения с маминого пинка — дурная примета, между прочим, — помахал пальцем Минцзюэ. — Не тыкай в меня своими сардельками, — Гуанъяо ударил его по руке, — не этой ли мамочке ты признавался в чувствах ко мне, вместо того, чтобы сказать мне это в лицо? — А мне казалось, что тебе нравится, когда я тыкаю эти сардельки в тебя, — усмехнулся Минцзюэ, на что Гуанъяо лишь поморщился, ворча «ты отвратительный», но позволил притянуть себя за талию. — К тому же, сейчас мне не семнадцать, и я вполне могу сказать тебе это в лицо. — Только не по-пьяни. Завтра скажешь, — хмыкнул Гуанъяо, зная, что из трезвого Минцзюэ признания вытащить очень сложно. — А пока, будь паинькой и перенеси этих двух на диванчик, я сообщу Синчэню, что именинника пора отправлять спать в номер, или домой. И его друга — тоже. Минцзюэ смотрел на парней около минуты, пока его возлюбленный пытался найти хоть кого-то, а затем, мстительно усмехнувшись, потопал к выходу, даже не думая переносить их на диван. Мелкая месть за «мексиканца». — Никого не нашёл, но Иньчжу обещала сообщить Цзян Чэну. Ты же отнёс их на диван? Чтобы не простудились на холодном полу, ещё и сквозняк у погреба. — Отнёс я, отнёс. Поехали уже. Он от гриппа не помер — и они не помрут.

***

Цзян Чэн сжимал руль и нервно постукивал по стеклу костяшками большого пальца, когда приходилось стоять на светофоре. Там вообще-то Сычжуй, и он вообще-то ждёт. Не успел он подумать о негоднике, как тот решил написать. Наконец-то! Спустя долгое время. И ведь снова дразнится, засранец! Цзян Чэн улыбается, гладит экран с сообщение от него, словно гладит парнишку. И ведь не может спокойно переписываться! Такое ощущение, что Сычжуй в детстве вместо мультиков смотрел порно. Насколько он развратный? Или тоже он — Цзян Чэн — причина распущенности Юаня? Желание сводит его с ума? Ваньиню этого не понять, он не был влюблён ни разу, он не желал никого так сильно, секс он любил, но его не сводило с ума от близости, он не ощущал того же, что Хуайсан, или того, о чём говорили друзья, он не млел от простых касаний рук, как было между Сун Ланем и Синчэнем. Но, отчего-то, хотелось. Впервые за тридцать четыре года ему хотелось того, от чего он отмахивался со словами «нет времени на эти глупости». И именно с Сычжуем этих глупостей и хотелось, в конце концов, именно он эти желания и вызвал. Он вообще вызывал у него желание. Удивительный парень. Хочется узнать его поближе, изучить, понять, но для этого нужно приблизиться, а это значит и самому позволить себя изучить. Ведь входя в чью-то душу, ты впускаешь человека в свою, а Ваньинь — не тот, кто будет пускать в свою душу кого-то. И всё же, Сычжуй всегда доказывал, что он исключение из правил. Ваньинь хотел заехать домой и переодеться, но Сычжуй ждал его. Ещё как только они вышли из аэропорта, у Ваньиня завибрировал телефон: «Мы Вас ждём, приезжайте скорее. Если, конечно, не струсите и не дадите заднюю, после всего, что написали мне тут. Надеюсь, не сбежите, как в прошлый раз». Так гласило сообщение. Сказать, что он охуел — ничего не сказать. И хватило же смелости так написать! Маленький негодник, совсем обнаглел. Столько дерзости в словах и столько желания во взгляде, а как посмотришь — весь красный, робкий, тронешься — рассыплется. И все же, его пылкое юное сердце плавит метал Цзян Чэна. Медленно, но верно. Пусть испепелит дотла, ему не жалко, что очерствеет в одиночестве, что расплавится в чьих-то жарких руках — не знаешь, какой исход лучше, так пусть погибает, зная, что была надежда. «В лицо мне это всё скажете? Или Вы только в переписках смелый, а как мы с Вами лицом к лицу, так Вы сразу загоняетесь и убегаете, словно не было секса между нами в междустрочиях». И ведь какой дерзкий! Но прав, чертовски прав. В сообщениях проще, потому что так он на расстоянии, так он может себя контролировать. Будь Юань рядом — он бы не сдержался, просто не смог бы. Он даёт волю желаниям, но не позволяет им произойти, словно сам держит себя на цепи, но рассказывает, что было бы, разорви он эти цепи. Сдерживается. Расстояние сдерживает. Цзян Чэн стягивает галстук, воздуха и так слишком мало, в машине жарко, на улице середина холодного ноября, а у него внутри всё пылает. Он в предвкушении. Ваньинь хищно улыбается, облизывается, представляя встречу с Сычжуем, руки сжимаются на руле, он чувствует, как потеет. Всё же, нужно зехаеть домой — отвезти вещи и переодеться. А заодно поехать за своей машиной. «Так я уже дождаться не могу, ты только угрожаешь, но ничего не делаешь. Единственное наказание — это лишение возможности почувствовать твой член в себе, Цзян Ваньинь». Цзян Чэн читает это, параллельно ставя на сигнализацию служебную машину. Ваньинь сжимает ключи. — Сука… — шепчет он и жмурит глаза. — Так не терпится? — хотя, кому он пиздит, ему самому не терпится. Принять душ и переодеться — полчаса минимум. Стоит ли тратить время, когда там его ждет один негодник. Он постарается быстро, двадцать минут минимум, отправляет сообщение и идёт в сторону многоэтажки. И едва дойдя до входа, он открывает новое сообщение: «Кофейные. На вкус — не знаю, можешь лизнуть и попробовать». Он останавливается, замирая с занесённой ключом-картой рукой. «Я про соски». И разворачивается, так и не войдя в здание. Нахуй душ, нахуй костюм, он поедет так: уставший, помятый, но возбужденный. С хищной ухмылкой он садится в машину и мчит в отель, надеясь добраться побыстрее, желательно минимум за полчаса. Что же, он допизделся. Хотел наказания? Хотел, чтобы его трахнули? Пожалуйста! Цзян Чэн… Господи, он и правда собирается это сделать? Подождите, он не это планировал! Ваньинь резко тормозит и ему сигналят сзади. Он планировал поговорить с ним и предложить свою идею, но не трахать его, иначе та альтернативная версия, которую он хочет предложить — пойдёт по пизде. Он хотел предложить подождать до нового года, побыть на расстоянии и ещё раз всё хорошенько обдумать, может на расстоянии Сычжуй остынет, чтобы они не начинали то, чего не стоит, потому что Цзян Чэн… Потому что он хочет больше, чем просто секса — хотя начнут они именно с него — он хотел попробовать с Сычжуем что-то, чего оба ещё не имели. Что-то новое и нечто более глубокое. Но этот идиот всё проебал, потому что на его блядские и дешёвые провокации Ваньинь ведётся как подросток, впервые общающийся со шлюхой. И будь это кто другой, Цзян не повёлся бы, но это Сычжуй, а он, как уже понял Ваньинь, исключение из всех его правил и принципов. Главное исключение его жизни. — Пиздец, Лань Сычжуй, что ты делаешь… Ты бы знал, какое влияние ты на меня имеешь — сдох бы от счастья, — усмехнулся Цзян Чэн, помотав головой, и закатил глаза, когда ему снова начали сигналить. — Ой, да пошли вы нахуй! И тронулся с места. Когда он доезжал до отеля, ему пришло сообщение, но он решил прочитать его лишь выходя из машины. За время поездки он остыл — чему был несказанно рад, потому что спонтанный секс всё испортил бы. Он хмурится, глядя на сообщение — вот дурень, ждал его столько лет и не смог подождать полчаса? Так ещё и трусом назвал. — Тебя бы отшлёпать, маленький Лань, — хмыкает Цзян Чэн и входит в отель.

***

— Так и будешь пялиться на её зад и ничего не делать? — подъебнула Цзиньчжу, смотря на то, как сестра пялится на поправляющую платье А-Цин. — Я не пялюсь, я рассматриваю её. Она хорошенькая. — Именно. Трахни её уже, насладись последними годами молодости, пока не наступил климакс. У тебя уже порошок между ног, ты когда в последний раз выгуливала свою вагину? — Ещё раз скажешь слово на букву «к» — я тебя ударю. — Тц-тц-тц, какое неуважение к покойной мадам Цзян, неужели ты не помнишь, что она делала нам за драки? — Ставила в угол на два часа, и мы держали на вытянутых руках огромный том об этикете. — Ага. С тех пор мы больше не дрались, кстати. Но если для того, чтобы ты уже наконец-то перестала сомневаться и пошла к той малышке, мне снова нужно будет надрать тебе зад и простоять два часа в углу с книгой, я не против, знаешь ли. Хоть кто-то из нас двоих должен обзавестись постоянным любовником. Не быть же нам двоим одинокими. Иньчжу посмотрела на сестру с сожалением и благодарностью одновременно. Как же она её любила. Девушка накрыла руку сестры и улыбнулась ей. — Может, тебе пора снять это обручальное кольцо, раз уж вы не планируете сходиться с ним больше? — Сама разберусь. Не лечи меня, я же сказала: достаточно, если одна из нас будет счастлива. Или хотя бы удовлетворена. Лучше, если это будешь ты, в конце концов, я и так умнее тебя, красивее, успешнее и лучше во всём. Сюэ Цин на самом деле ужасно хотела спать, и она была счастлива, что празднование подходило к концу, потому что устала безумно, и всё, чего она хотела — это спать. Ей выделили простенький номер для персонала на сегодня, поэтому она потопала к себе, решив, что без Сычжуя и именинника ей здесь делать нечего. Она слишком сильно устала с организацией двух праздников. Эти дни вообще были каким-то особо напряженными, так что, она валилась с ног. И эти ненавистные каблуки, чтоб их! Она вообще не хотела так наряжаться, А-Лин бы не обиделся, если бы она была в красивом костюме вместо платья, но она ведь надела его не для Цзинь Лина, не как гость, не как организатор. А та, ради кого она нарядилась, ради кого всё это затевалось — даже внимания не обратила. — Я ради неё, значит, каблуки эти сраные надела, — пыхтит она, опираясь на стену и потирая мозоли на ногах, наклонившись, — и макияж нормальный, и платье это «элегантное» напялила, словно позерка… а она даже не заметила! — Заметила, — раздался спокойный голос за спиной, — милое платье. Но, без него наверняка лучше. А-Цин выпрямилась, повернулась и оперлась прямо в чужие губы. Если бы не туфли, наверняка ткнулась бы в грудь, ведь Иньчжу высокая. Ёбаные туфли! — Так давай снимем и убедимся, — улыбается А-Цин. — Давай, — спокойно произносит Иньчжу, неотрывно смотря в глаза, со спокойной улыбкой. — Что? — Я говорю: давай снимем с тебя это хорошенькое платье и убедимся, настолько ли ты хороша без него, как в нём. А-Цин задыхается. Она определённо задыхается. Это не сон? Столько времени она за ней бегала, и вот… Боже, она так близко, а её резкий, свежий шлейфоный парфюм сводит с ума, она буквально дышит ей в губы. Эти губы со сливовой помадой, тонкие и чувственные, господи, неужели ей можно?.. Она поворачивается к ней, хочет сделать шаг, чтобы прижаться вплотную, но мозоли болят, и эти ёбаные каблуки подворачиваются, она неловко падает, но Иньчжу, как в самых банальных фильмах, подхватывает её за талию и зажимает между своим телом и стеной. — Я ещё ничего не сделала, а у тебя уже ноги подкашиваются? Неужели моё присутствие настолько сводит с ума. — Это просто каблуки, не льсти себе. — Проверим, детка? Иньчжу поддевает тонкими пальцами чужой подбородок, задевает его ноготками, приподнимая голову девушки, склоняется к ней, улыбается, смотря на прикрытые глаза и трепещущие ресницы. Она даже не поцеловала, а А-Цин уже приоткрыла рот. Такая податливая девочка, так жаждет её поцелуя. Что же, Иньчжу целует её. Сначала просто сжимает губы, ведёт языком по верхней, засасывает нижнюю и встречается с её языком, чувствует горячий шарик пирсинга и улыбается в поцелуй — такого следовало от неё ожидать. Иньчжу ведёт ладонями по тонкой талии, оглаживая красивый изгиб, который до этого был не заметен под кожанками, бесформенными футболками и худи. А-Цин тоненькая, миниатюрная и совершенно бесформенная, впрочем, задница пусть формой и не блестела, зато была чётко очерченной и подтянутой. Иньчжу смещает руку с талии на ягодицы девушки и хмыкает в поцелуй — не как орех, но подкаченная. Она сжимает задницу девушки в своих руках, просовывает колено между её ног и чувствует, как у А-Цин подкашиваются ноги. Кончиками пальцев другой руки она оглаживает изгиб талии, царапая его ноготками, А-Цин прогибается в спине, трётся о стену и рвано выдыхает в поцелуй. Так хочется большего, хочется потереться об эту коленку, хочется, чтобы Иньчжу запустила руку ей под платье, и… Едва она успевает об этом подумать, как чувствует, что рука Иньчжу скользит по её бедру вверх, задирая платье, и она сжимает бёдра от возбуждения, и вспоминает лишь когда чувствует. — Бля, нет-нет, ну почему сегодня… — хнычет она в поцелуй, отстраняясь от девушки, и хватается за её плечи, чтобы не упасть. Ёбаные туфли, ёбаное возбуждение. — Что не так? — переспрашивает Иньчжу, когда И-Цин перехватывает её руку, не позволяя забраться выше. — Как только я тебя захотела, у тебя резко пропало желание? — усмехается женщина ей в шею. — Ты бы охуела, если бы знала, как сильно я хочу тебя, но я не могу… Правда, хочу, чтобы ты прямо сейчас мне взяла, чтобы трахнула прямо тут, но я не могу… — Либо ты мне говоришь почему, либо я просто продолжаю, — Иньчжу тянется рукой выше, но та пережимает тонкое запястье женщины. — У меня… месячные. А-Цин покраснела и опустила голову вниз. Иньчжу сначала пялилась на неё около нескольких секунд, пытаясь понять в чём проблема. — И? — А-Цин нахмурилась, пробормотав что-то под нос. Женщина закатила глаза. — Боже, я и забыла, что ты ещё мелочь. Она усмехнулась и снова пальцами поддела подбородок, заставляя А-Цин посмотреть на неё. — Для меня это не проблема, знаешь ли, но если тебя это так смущает, то хорошо, сегодня я оттрахаю только твой болтливый дерзкий рот, — А-Цин этот рот даже приоткрывает от шока, — надеюсь, он у тебя не менее рабочий не только на словах, но и в деле. Она даже в своих смелых фантазиях не видела Иньчжу такой властной и такой сексуальной. Господи, да она прямо сейчас на колени станет, закинет длинную ногу на себя и спрячется под узкой юбкой женщины, позволяя сесть себе на лицо и трахнуть свой рот. Но, вообще-то, она думала, что именно она будет управлять ситуацией, как это обычно происходило. — Вообще-то, я больше активная, но… — Не со мной, милая, — усмехается женщина, заправляя прядь чужой челки за ухо, — это со своими девчонками у тебя так было, но со мной всё иначе. Хотя, если будешь хорошей девочкой, может, я позволю тебе взять надо мной верх. Всему своё время. Забудь о том, что было до меня, и пошли. Иньчжу протянула ей ладонь, и та схватилась за неё, снова чуть не запнувшись на каблуках. Женщина цокнула языком, заметив мозоли и закатила глаза. — Да сними ты уже эту дрянь. — Но это мои единственные туфли! Не брошу же я их посреди коридора… — Я тебе ещё штук пять куплю, получше и твоего размера. Тебе больше не стоит беспокоиться о таких вещах, в конце концов, у тебя теперь есть sugar mommy, — Иньчжу подмигнула ей и пошла вперёд. А-Цин с секунду смотрел ей вслед, охуевая и не забывая оценить женственную походку и манящее виляние бедрами. Всё вышло даже лучше, чем она предполагала. Она то думала, что Иньчжу — ледяная стена, и до неё не достучаться, а оказывается, она давно достучалась. Сюэ Цин снимает туфли, бросает их в ближайшую мусорку и с весёлой улыбкой бежит за Иньчжу, открывшей для неё дверь. На ходу подпрыгивает, едва не вереща от счастья. — Почему у меня такое чувство, будто я трахаю дитя? — Мне двадцать, так что ты трахаешь взрослую с душой ребёнка. — Час от часу нелегче.

***

Он искал Сычжуя по всему отелю, но найти не смог. Успел пересечься со всеми, кроме Иньчжу, от которой ждал рапорта вообще-то, выслушал причитания Минцзюэ о воспитании и банальности восприятия культуры Мексики и о стереотипах об усах — так и не понял, почему он высказал ему это — и едва свалил от сумасшедших подростков. А-Лина он тоже не нашёл. Ваньинь вышел во внутренний двор, увидел там вечеринку и решил свернуть к саду, там можно засесть, написать негоднику, что он приехал, дождаться, когда тот прибежит и спокойно обо всем поговорить в уютном уединении. Каково было его удивление, когда недалеко от беседки, прямо под деревом глицинии, его негодник стоял с каким-то хмырём, попивал шампанское с подноса — который поставили на мраморный фонтан, бестолочи! — и будто даже не ожидал его. Ваньинь подошёл ближе, дабы послушать, о чём беседуют. Наверняка негодник интересуется всё ли в порядке у гостей. Какого же было его удивление, когда он услышал разговор. Да, Сычжуя клеили. Его Сычжуя! Ваньинь уже больше не удивлялся своим чувствам, но сейчас он и правда не ожидал, что появится ревность. Сначала он отмахнулся и свалил всё на то, что это просто чувство ответственности за Юаня, ведь он ему признался, а значит ответственность за Юаня в некоторой степени на нём лежит, но это больше пиздеж для Сычжуя, а если быть откровенным с собой, то он ревновал и чувствовал себя грёбаным собственником. Зато Юань… Его Юань заставлял чувствовать гордость за своего мальчика, потому что не подвёл, не дал шанс усомниться — отшил, так ещё и как! Он не знал, придёт ли Цзян Чэн, но всё равно угрожал им — а он уверен, что под «тебе сломают ноги» тот имел ввиду именно его — даже когда Чэна рядом нет, Юань вверяет себя ему. И ведь словно знает, что за него Ваньинь любому ноги сломает. Преданность бесценна, Ваньинь уважает это, и Юань его не подвёл. И всё же, закипающую злость сдержать не получается, она в нём кипит, и чем сильнее сжимается хватка на бедре Юаня, тем сильнее злится Ваньинь. Он всё же выходит из-за дерева и мысленно вспоминает заученное наизусть «не драться с гостями». — Я. Продемонстрировать? Юань поворачивается к нему, и они встречаются глазами. Лицо парня меняется с раздраженного на радостное и счастливое. Цзян Чэн давно не видел, чтобы кто-то, кроме Цзинь Лина, так радовался его появлению. Тот его так ждал, и Ваньиню даже стыдно, что заставил его ждать. Хочется прижать к себе и сказать «прости, негодник, припозднился» и поцеловать в макушку. Юань улыбается ему облегченно и счастливо, краснеет и смотрит с надеждой, и не существует больше нихуя, кроме покрасневших скул парня, кроме его яркой и нежной улыбки, кроме сверкающих голубых глаз, наполненных радостью. Так ждал и такой довольный. А ещё у него мокрая одежда, и полупрозрачная рубашка прилипла к телу, волосы липнут к шее, просвечивают ключицы, грудь, но он старается не обращать на это особого внимания, иначе не сдержится, и всё же трахнет его прямо здесь, просрав изначальный план. Самоконтроль его трещит по швам, когда он замечает сжимающуюся хватку на талии Сычжуя. На той талии, которой не смел касаться даже Цзян Чэн, дабы не осквернить. Как смеет эта грязь трогать Сычжуя? — Руки. Нахуй. Убрал. Столько ярости и злости в нём сейчас, а глаза не отрываются от хватки на руке. Сычжуй сглатывает и чувствует пробегающий по позвоночнику холод. Страшно за того парня, потому что Юань по взгляду мужчины понимает, что тот сделает что-то плохое, и Сычжую лучше не лезть и не мешать. На будущее лучше просто не допускать таких ситуаций. И всё же, ревность Цзян Чэна так приятна, его властная натура заводит, ему нравится-нравится-нравится! — А ты ещё кто такой? — Тот, кто дважды не повторяет. Сычжуй не успевает ничего понять, как хватка на его плече исчезает, его отстраняют в сторону, а затем слышится непонятное бульканье. Ваньинь — не тот, кто будет церемониться и спорить с сопляками, он просто схватил парня за затылок и ткнул головой в наполненный до краёв фонтан. Декоративные рыбки расплылись, тот выдохнул последний воздух, задергался и Ваньинь его достал за патлы. Парень хватал воздух и кашлял, а Сычжуй молча смотрел, охуевая, и, кажется, слегка трезвел. — Правило первое — старших надо слушать и уважать, и если тебе сказали убрать руки — значит надо их убрать. Ваньинь возвращает голову парня под воду, надавливает на спину, дабы особо не вырывался и, дожидаясь, когда он испустит последний воздух, возвращает его наружу, заставляя отрыгивать воду. — Правило второе — ни в коем случае нельзя трогать чужое, например, чужое имущество, чужие вещи, чужих парней. Ты сейчас облапал парня, который принадлежит мне, нарушив сразу два правила. Он снова опустил голову парня и снова достал. — Правило третье — наказания всегда нужно принимать, если оно справедливое. Так что, будет справедливым вырубить тебя на полчаса. Ваньинь стукнул мужчину настолько незаметно, что Сычжуй подумал, что ему показалось. Тот свалился на скамейку у фонтана, а Цзян Ваньинь — явно сдерживающий себя — даже не посмотрел на Юаня, лишь прошёл мимо него, по пути хватая за запястье и волоча едва перебиравшую ногами пьянь за собой. Юань смотрел на горячую руку, крепко и надежно сжимающую его запястье, смотрел на лицо любимого мужчины, слышал то самое «парень, который принадлежит мне» и не мог перестать улыбаться. — Ваньинь. Это впервые, когда он назвал его не формально, а просто по имени. Он расплылся в улыбке от этого, но Цзян Чэн лишь раздраженно фыркнул. — Помолчи, я всё еще зол. Или хочешь, чтобы на тебе сорвался? — Юань лишь пьяно хихикнул и отрицательно помотал головой. — Ты не сорвёшься на мне, Ваньинь. — Хватит уже повторять моё имя, — закатил глаза, на что Юань снова засмеялся, но уже ему в плечо. — Это впервые, когда я зову тебя просто по имени и на «ты». — Ага, от алкоголя совсем страх потерял, — Юань лишь смущённо усмехнулся. Кто бы мог подумать, Цзян Чэн подумал, точно пьяный негодник будет вести себя похотливо, и в трусы ему полезет, а он сама робость и очарование. Они шли молча, но Юань продолжал на него пялиться и улыбаться. — Да что ещё? — Ты приехал. — Конечно я приехал, — вздохнул Цзян Чэн, наконец-то остановившись и, стаскивая с себя чёрное пальто, чтобы накинуть его на продрогшие плечи Юаня, — я же сказал, что приеду. Не мог же я оставить сего негодника, — Ваньинь улыбнулся, — смотри только от счастья не обосрись. Вместо ответа Юань лишь опустил холодную ладонь ему на грудь. — Ты больше не злишься. Цзян Чэн хмыкнул. И правда, всего за минуту разговора с Юанем злость испарилась. Он действовал на него как успокоительное, и та власть, которую юноша имеет над ним, откровенно пугала, но вместе с тем и успокаивала. Потому что Сычжую можно доверять, и он никогда не воспользуется его слабостью. После случая с Хуайсаном доверять бы не следовало, но почему-то именно в Юане он уверен. Поэтому накрывает ладонь юноши на груди своей ладонью, согревая тепло и позволяя чувствовать биение своего сердца. — Нет, негодник, не злюсь. — Можно обнять тебя? — Не думаю, что это удачная идея. — Но я продрог до костей. — Пойдем внутрь, там тепло. — Прошу… Ваньинь вздыхает и позволяет обхватить свою талию, мокрая одежда Юаня встречается с его телом, Ваньинь чувствует резкий холод, но всё же обнимает его в ответ, не волнуясь о том, что и его одежду пропитывает влага. Сычжуй в его руках такой, как он и предполагал — мягкий и податливый, хрупкий, хоть и чувствуются крепкие мышцы и жилистое, подтянутое тело. Юань доверительно тычется холодным носом ему в яремную впадину, Ваньинь содрогается, но позволяет юноше греться. Такой мягкий, такой приятный, и ощущать его в своих руках так правильно. Цзян Чэн вдруг понимает, что не хочет его отпускать. Столько силы внутри этого юноши, столько любви к нему. Почему, откуда? Он сжимает его крепче в своих руках и чувствует его дрожь. — Пойдём внутрь, негодник, здесь холодно. — Пожалуйста, ещё чуть-чуть, — шепчет он, и Ваньинь понимает, что Юань дрожит вовсе не от холода. — Почему ты плачешь, пьянь? Алкоголь, или… я тебя напугал? Блять, я не хотел, просто… — Ваньинь… Однажды, ты позволишь мне показать, как сильно я люблю тебя. — Ага, я видел. Едва подумав, что я тебя отшил, так сразу побежал к другим, — ухмыльнулся Ваньинь, подъёбывая парня, — вот и вся твоя любовь. — Что? Н-нет, Ваньинь, я бы н-никогда! — он приподнимает голову, не прерывая объятий. Ох, взгляд сожалеющего щеночка — это то, что подкупает Ваньиня, вечная слабость, но дразнить этого пьяного дурачка довольно-таки забавно. — Знаю, негодник, знаю, — он поглаживает его по спине, — я шучу. Я всё слышал, и как ты его отшил — тоже. Ты был таким храбрым паршивцем, — тот лишь гаденько захихикал, — думаешь, это смешно? — Я не думаю ни о чём, Ваньинь. Как я могу думать, когда во мне полторы бутылки шампанского, и ты меня обнимаешь? Меня штырит, а ещё у меня стояк, и я трусь о твоё пальто, — Ваньинь отстраняется и смотрит на парня — тот и правда трётся о его пальто стояком. — Ты озабоченный. — Ага. Совсем больной, — и прижимается ближе, — мне тебя так мало. — Тебя даже слишком много. Твои сопли на мне. — Я тоже мог бы быть на тебе, — усмехается Сычжуй. — Ты и так на мне, — фыркает Цзян Чэн, потому что Юань и правда завалился на него, вжался в Чэна и опёрся на него, — буквально. Юань смущённо засмеялся ему шею, и Ваньинь улыбнулся и сам. — Чего трясёшься? Снова дрочишь? — Нет, на этот раз я правда продрог. — Пойдём в машину, негодник. Отвезу тебя домой. Далеко они не дошли, как встретили спящую парочку у винного погреба. Да, не так Цзян Чэн рассчитывал провести сегодняшний вечер. Во всяком случае, не с тремя пьяными подростками. Сычжуй неловко засмеялся, словно взвалив вину за чужое пьянство на себя, затем больно похлопал себя по щекам, немного приходя в себя, и приподнял Цзинъи. Ваньинь перехватил его. — Возьми А-Лина, он легче этого. Доверяю самое ценное, будь осторожен. — Ты можешь мне довериться, Ваньинь, — Сычжуй отсалютовал двумя пальцами от виска и аккуратно приподнял Цзинь Лина. Затащив пьяных парней на заднее сиденье служебной машины, он проследил, чтобы Сычжуй пристегнулся и тронулся с места. Глаза Сычжуя слипались, он чувствовал себя хорошо, ведь Ваньинь с ним, он приехал за ним, и он позволил ему обнять его, так что, он не думал, а просто чувствовал. И всё, что он чувствовал сейчас — это заполняющую лёгкие радость. — Ваньинь. — М-м-м? — Скажи, а ты ведь меня приревновал, правда? — Мечтай, — хмыкнул Цзян. Сычжуй нахмурился. — Вот снова ты врёшь, я же видел твой взгляд. — Просто я чувствую за тебя ответственность, ведь ты всё же мой сотрудник, и сын Усяня, так что я был обязан… Бля. Да, негодник, я тебя ревновал. Сычжуй расцвел на глазах. — Почему? — Потому что ты только мой негодник. Юань счастливо улыбается и засыпает, краем глаза уловив ответную, уставшую улыбку Цзян Ваньиня. Цзян Чэн смотрит на уснувшего подростка и не желает прекращать улыбаться, потому что это те чувства, что Юань в нём пробуждает. Он проводит тыльной стороной ладони по нежным покрасневшим скулам и с сожалением отрывает от него взгляд, возвращаясь к дороге. А ведь Цзинь Лин с Цзинъи отгребли бы под первое число сейчас, если бы не успокаивающее присутствие Сычжуя — не слова, не касания, не объятья, а просто присутствие дарило Чэну спокойствие, поэтому он просто фыркнул на пьяных подростков и уложил их в машины, простил всё в честь сегодняшнего вечера. Если бы негодник только знал, о силе своего влияния… — Ох, негодник, лишь бы нам с тобой не пожалеть. Он сегодня слишком много позволил Юаню, но ни капли не пожалел об этом. Потому что эти объятья и касания успокоили бурю в его душе и принесли несвойственное этому вечеру спокойствие. Но Цзян Чэна это больше не пугает.

***

Утро выдалось мучительным, потому что просыпаться Сычжуй решительно не хотел. Похмелье его не мучило, к его удивлению, но, тем не менее, жутко хотелось спать, в глаза словно насыпали соли. Едва он пытался открыть глаза — те слипались обратно и слезились. Когда он поднялся с кровати, то обнаружил себя не в своей комнате, более того — даже не у себя дома. Он вспоминал события вчерашнего вечера и медленно, но верно краснел. Боже, Цзян Чэн вчера… Пиздец. Он его обнимал, господи! Он прикрыл глаза, пытаясь вернуться в события того вечера и вспомнить всё подробнее. Казалось, он ощущал в голове аромат терпкого парфюма, горького апельсина, древесной коры, мха и естественного пота мужчины. Такой крышесносящий запах, неудивительно, что у Сычжуя встал от этого, и ощущения чужого жара, что чувствовался даже сквозь одежду. Боже, он вчера прямо заявил, что трётся стояком о его пальто, господи! Сычжуй покраснел и застонал в ладони. Пиздец. Он вчера вёл себя как мартовская кошка и жалкий котёнок одновременно. Обычно Сычжуй возбуждённый в пьяном состоянии, но влияние вчерашней ночи и шок от появления Ваньиня сделали его мягкотелым идиотом, который ревел на плече у мужчины, так ещё и перепачкал соплями его рубашку. — Боже, я обещал ему отсос и дивный секс, а вместо этого испачкал его слезами и соплями. С такими методами соблазнения мне вообще никакой мужик не светит, оставаться мне одному до конца моих дней, — стыдливо пробормотал Сычжуй, чувствуя ладонями жар своих щёк. И всё же, он не мог сдержать улыбку. «Потому что ты только мой негодник». — Мой негодник… он правда это сказал, господи… — Сычжуй рассмеялся себе в руки и счастливо плюхнулся на кровать. Неужели у него и правда есть шанс? Может, если бы он не наебенился в хлам, у него был бы шанс получить объяснения и разговор с Цзян Чэном, но Сычжуй идиот, делающий поспешные выводы. А ведь отец говорил ему не спешить, удостовериться, выждать и лишь тогда делать какие-то выводы, никогда не торопиться с этим. Но Юань перенял поспешность папы Вэя. Дурень. Сычжуй осматривается и понимает, что он не в комнате Цзинь Лина, но и не в комнате Цзян Чэна, потому что, когда тот заходил в комнату, Юань замечал серо-лиловые спокойные тона. Эта комната была абсолютно безобразной, чёрные, оранжевые и красные цвета, мебель чёрного цвета была добротной, но красно-оранжевые обои, чёрный натяжной потолок, люстра в виде хэллоуинской тыквы… Господи, кто здесь жил? Юань, вроде как, знает, что здесь есть ещё две комнаты, которые заперты. Одна — для гостей, но в ней парнишка никогда не ночевал, он всегда оставался в комнате Цзинь Лина. Вторая комната просто была заперта, и он не спрашивал Жуланя, может, это комната покойных родителей Ваньиня, в конце концов. И вот, сейчас он в ней, но судя по хламу в ящиках, он сейчас… в прошлой комнате папы Вэя. Здесь почти ничего нет, всё — в закрытых ящиках на шкафу, под пустым столом и кроватью. Сычжуй не хотел смотреть, но взгляд зацепился за пыльную коробку на столе, из которой выглядывала фоторамочка. Общее семейное фото. Госпожа Цзян и правда очень красива, и Ваньинь очень похож на неё. Тонкая рука на плече у сына, едва заметная улыбка на строгом лице — она наверняка была горда сыном. Стройная и высокая, эта женщина великолепна, неудивительно, что Ваньинь такой красавец. Яньли больше похожа на отца, он заметил схожесть их улыбок — мягкие и снисходительные, и глаза такие же. Они были мягкими людьми, наверняка госпожа Цзян с Ваньинем разбавляли их доброту своей остротой, колоритная семья. И Усянь, на чьём плече так же лежит рука госпожи Цзян. Отец с детства улыбался ярко, и с каким трепетом он приобнимет Цзян Яньли. Он говорил, что они трое были очень крепко связаны, что же, это видно. Он достал следующее фото и аккуратно провёл пальцем по стеклу, снимая слой пыли. Цзян Чэн с отцом. Такой молодой, яркий, с задорной и острой улыбкой. Отец говорил, что они занимались боевыми искусствами и баскетболом, но увидеть Цзян Чэна в форме… это слишком. Он рассматривает крепкие икры, сильные бедра, эти длинные стройные ноги… Господи, у него и так утренняя эрекция, а он представляет, как стоит на коленях и проводит по этим ногам ладонями, носом, губами, опирается о бёдра лбом… — Бля… Сычжуй откладывает фото, пытается наскоро привести себя в порядок и замирает перед зеркалом. Он переодет в одежду Цзинь Лина, но это он четко помнил сам — Цзян Ваньинь кинул ему в лицо одежду, сказал переодеваться, включил проветривание на кондиционере, дабы не открывать окно и не рисковать здоровьем Сычжуя, а затем просто вышел. — Даже спокойной ночи не пожелал, — фыркнул Сычжуй. Хотя, не отвёз домой, позволил у себя остаться — и то хорошо. Он выходит из комнаты и, неловко переминаясь с ноги на ногу, плетётся на кухне. В горле першит, его сушит, а во рту словно кошки насрали. Так себе романтика. Хвостик растрепался, и он торопливо его поправляет, затягивает потуже, поправляя чёлку, заходит на кухню и замирает в проходе. Картина, которую он видит, часто являлась ему в мечтах, в его влажных снах, он мог только представлять и думать, но реальность оказалась куда лучше представлений! Цзян Чэн стоит перед плитой, в простых спортивных штанах и чёрной футболке, облегающую его поджарое тело, каждую мышцу, крепкую грудь, сильные руки — боже, эти бицепсы — облегает широкие плечи, V — образный вырез обнажает яремную впадину и разлёт ключиц. Рваное каре собрано в низкий пучок и неловко завязано резинкой, волосы растрёпаны, он что-то жарит, параллельно заваривает чай, берёт тонкими длинными пальцами заварку, в ладонях крошит сухую мяту, бросает в заварничек, заливает кипятком, выключает плиту, в которой что-то шкварчит, достает сэндвичи из бутербродницы, разрезает треугольниками и раскладывает по тарелке. Сычжуй опирается о дверной косяк плечом и рукой, любуется им, потому что это, возможно, первый и последний раз, когда ему можно видеть Цзян Чэна таким простым, сонным, можно представить его своим… Они так близки сейчас, и это мгновение не хочется разбивать, но она разбивается насмешливым голосом Цзян Чэна. — И долго ты будешь там стоять и пялиться на меня? — Сычжуй вздрагивает и краснеет, понимая, что его поймали с поличным, но довольной улыбки не скрывает. — Планировал пялиться, пока Вы не заметите, но Вы умеете обламывать. — Да, в этом я хорош, — произносит он и ставит на стол тарелку. — Уверен, не только в этом, — подмигивает Сычжуй. — Хочешь проверить? — Цзян Чэн косит лукавый взгляд в сторону Сычжуя, улыбка не сходит с его губ, он краем глаза поглядывает на него, наливая с заварника в чашку свежезаваренный чай. — Очень хочу… — И наверняка уже подумал о том, что нагну тебя над этим столом? — Скорее, что Вы меня разложите на нём. Хочу лицом к лицу, — Юань подошёл ближе к Цзян Чэну, остановился за его спиной, остановив себя на желании прижаться со спины, коснуться лопаток, вжаться в спину, — чтобы видеть Вас. Он протягивает руку, чтобы обнять его поясницу, но Ваньинь сразу бьёт его по рукам. — Чай крепкий, или разбавить водой? — Крепкий. Ваньинь кивает Юаню на стул, тот садится, перед ним та самая тарелка, а вскоре появляется и чай. — Я бы хотел спросить, было ли у нас что-то прошлой ночью, но ответ меня в любом случае расстроит. Если бы было — обиделся бы, что не помню ничего, если нет — ещё более обидно. — Я не некрофил, а ты вчера был в состоянии трупа, — хмыкнул Чэн, — завтракай и поговорим. — Может, лучше сначала поговорим? Мне от нервов кусок в горло не лезет, — наконец-то произнёс Сычжуй, неловко улыбнувшись. Он на стуле повернулся к Цзян Чэну, сложил руки в замок и зажал между коленями. Ваньинь опёрся бедром о стул, становясь низом живота на уровне лица Ланя. — Вы хотите утренний минет? — Что? Ты что, ебанулся? Боже, да откуда в тебе столько разврата? Ты в детстве вместо Диснея смотрел Порнхаб, это всё влияние моего ебанутого брата. — Он был бы рад услышать, что Вы зовете его братом, — улыбнулся Сычжуй, но заметив реакцию Цзян Чэна, тот уже затараторил: — но я ему не скажу! Как и о том, что его комната всё ещё в предыдущем состоянии, и все вещи в ней сохранились. — Послушай, Сычжуй…. — Нет, — сразу произнёс он, — если Вы скажете мне забыть Вас, то я сразу Вас предупреждаю: Вы от меня так просто не избавитесь, понятно? — он вскочил с места, намереваясь высказать ему тираду. — Сядь, — твёрдым голосом, не терпящим возражений, произнёс Ваньинь. Тихо, угрожающе, и тон явно даёт понять, что лучше сесть и закрыть ебальник. И Сычжуй закрывает, послушно садится и боится сделать вдох. — А теперь дыши, малыш, и слушай. Перебиваешь меня хотя бы один раз — я заканчиваю наш разговор и выставляю тебя за дверь, понял? — Юань кивает. — Теперь слушай, поговорим как взрослые люди. Ты очень смелый парень и очень честный. И твои чувства такие чистые, сильные, и то, как ты пытался до меня докричаться… Я услышал тебя, негодник. Ты очень честный мальчик, — Ваньинь улыбнулся уголками губ и заправил прядь его растрёпанной челки за ухо, — да и как тебя не заметить, если ты вечно своей задницей прямо перед моим носом вертишь, ещё бы сел ею мне на лицо, — Юань громко вздохнул и тут же покраснел, отводя взгляд и утыкаясь покрасневшим кончиком носа в руку Ваньиня, тот поддел указательным пальцем кончик его носа и убрал руку, ухмыльнувшись. — Я не имел ввиду буквально, дурень. Ты что, нимфоман? — Мне двадцать один. — Ну, это многое объясняет, — хмыкает Цзян Чэн, — в любом случае, я верю в искренность твоих чувств, но… ты сам сказал, что тебе двадцать один, ты почти не посещал университет и был очень долгое время зациклен на мне, что, если ты утрировал свои чувства, превратив их в навязчивую идею? — Но я уверен в том, что я чувствую. — А я — нет. Я не совсем уверен в твоих чувствах. И не уверен в том, что хочу от тебя, но я предлагаю тебе небольшую альтернативу. Я расскажу тебе, что я могу тебе дать, точнее, чего не могу дать — я не обещаю, что когда-то смогу полюбить тебя, не обещаю, что смогу сделать тебя счастливым, не обещаю, что у нас всегда всё будет хорошо, и не обещаю, что всё будет гладко. Ты не будешь на первом месте — всегда есть Цзинь Лин, и если будет выбор между ним и тобой, он никогда не будет в твою пользу. Я не хочу разрушать отношения с братом, которые только наладились, и ты толкаешь меня на ложь ему, потому что признаться в этом мы не сможем, это будут отношения в тайне, нам всегда придётся скрываться, я не буду ходить с тобой на вечеринки и свидания, у нас не будет той подростковой романтики и ничего того, чего ты ожидаешь. Я не обещаю, что секс перерастёт в что-то большее, но мы можем попробовать. Вот. — Цзян Ваньинь, — Сычжуй вдруг улыбнулся, а этого Чэн вообще не ожидал, — попробовать что-то большее? Вы сейчас серьёзно? — А ты думал, что я предложу тебе просто трахаться втихаря? — Ну… да? — наивно прошептал Юань. Цзян Чэн лишь хмыкнул, смотря в бэмби-глазки. — Ну что за идиот, — прошептал Цзян Чэн, — послушай, негодник, таких как ты — не трахают, ты не любовник, понимаешь? — А что делают с такими как я? Ваньинь запнулся. Он хотел бы сказать «занимаются любовью, любят, наслаждаются каждым мгновением, проведенным вместе», но и это будет ложью, потому что любви у него нет. — То, чего я пока дать тебе не могу. Но хочу. Я хочу попробовать дать тебе то, что ты заслуживаешь, нечто большее, чем секс, не знаю получится ли у нас что-то и тот ли я человек, который должен тебе это дать, но, я хочу попробовать. С тобой. — Цзян Чэн… — Сычжуй попытался взять его за руку, но тот отстранился. — Но я всё ещё считаю, что это неправильно. Послушай, пожалуйста. Я даю нам двоим срок до Нового Года, ты ходишь в университет, не думаешь обо мне… — Но я… — Не перебивай, или я выставлю тебя за дверь, и этого разговора как не бывало. Прошу, просто дай нам двоим шанс убедиться, что это стоит начинать. Ты молод и юн, тебе легко броситься в омут с головой, но мне не так легко, понимаешь? Поэтому, пожалуйста, будь со мной честен так же, как и до этого, хорошо? — Юань поджал губы и всё же кивнул. — Мне тоже нужно подумать и, если я всё же решу, что это была хуёвая затея и откажу тебе — ты молча это принимаешь. Я не увольняю тебя, если ты законченный мазохист и тебе нравится себя мучать, я оставлю тебя подле себя, но никаких двусмысленных фраз, взглядов, ничего. Мы просто сохраняем хорошие отношения, но ты принимаешь то, что у нас не выйдет ничего. В противном случае я разрываю с тобой все связи, и это повлияет на наши отношения с Усянем, а мы оба не хотим, чтобы из-за нашей с тобой хуйни, страдали мои отношения с Усянем. Обещай, что сделаешь, как я сказал, и примешь моё ответное решение, каким бы оно ни было. Не хочет. Он боится, ему чертовски страшно, и он бы не согласился, но Цзян Чэн хочет дать ему нечто большее, а это значит, что у него есть большие шансы, и стоит рискнуть, потому что получить он может намного больше. — Обещаю. Я постараюсь не думать о Вас, общаться больше со сверстниками и другими людьми, впускать их в свою жизнь, открывать сердце, дабы проверить свои чувства, Вы ведь этого от меня хотите? Думаете, что мне понравится кто-то другой, и я пойму, что мои чувства не более, чем зацикленность и навязчивая идея? — Это выглядит так, будто я обесцениваю твои чувства ко мне, но я именно этого и прошу, Сычжуй. Если у тебя появятся хоть какие-то сомнения насчет того, стоит ли всё это начинать — скажи мне. Не бойся быть отвергнутым из-за этого, мне нужна честность. — Если мы планируем начать что-то большее, чем просто секс в каждом удобном углу, то честность — само собой разумеющееся, — грустно улыбнулся Сычжуй, — я Вас не обману, Цзян Ваньинь. Я перед Вами словно голый и жаль, что только фигурально. — Вот подожди, негодник, дай мне разобраться со своей башкой и смириться с тем, что я буду трахать своего почти племянника, и будешь предо мной голым во всех смыслах. — Обещаете? — Только если ты за это время не найдешь никого другого, — хмыкнул Ваньинь. Сычжуй опустил руку на ладонь Цзян Чэна и довольно улыбнулся, прошептав «никогда», — ты покраснел от простого касания к моей руке, или… — Я представил её на своём члене. — Да ёбаный в рот… — Цзян Чэн всё же рассмеялся, смотря на этого идиота. Ну что за маленький похотливый засранец. — В рот я пока что не ёбаный. — Да ты и в задницу мной тоже не ёбаный, — хмыкнул Ваньинь, а затем склонился к Сычжую, — и как же мы трахаться будем, если ты замираешь лишь когда я наклоняюсь к тебе? Небось, упадёшь в обморок, когда я тебя поцелую. — А Вы поцелуйте, и мы проверим. — Мы всё ещё ничего не решили, А-Юань, ждём до Нового Года и тогда решим, нужно ли нам это всё начинать. — Блять… Назовешь меня в постели так же? — Юань прикрыл глаза и почувствовал, как Цзян Чэн склонился к нему. — Я хочу, чтобы ты называл меня так же, когда трахнешь меня… Прошу, назови меня… — А-Юань… — хрипло выдыхает он на ухо. А когда он открывает глаза, Цзян Ваньиня на кухне уже нет. Он заканчивает завтрак, когда слышит, что тот уходит на работу. Юань сидит на его кухне ещё минут десять, а потом понимает, что не хочет дожидаться пробуждения друзей, он одевается в спешке, выходит из дома в непонятных чувствах, руки трясутся, и его всего трясёт. Ваньинь дал им двоим время подумать до Нового Года, но Сычжуй не идиот и понимает, что отсрочку дали не только ему, это нужно и самому Цзян Чэну и, если он передумает — Сычжуй не будет спорить, будет вынужден молча уйти. У подъезда он встречает курящего на ступеньках Цзинъи, который наблюдает за прудом в элитном жилом комплексе. Сычжуй хотел бы пройти и попрощаться, пизданув что-то нелепое, но Цзинъи молча протягивает пачку сигарет и Юань садится рядом, доставая одну, хотя курит он крайне редко. Впрочем, ему и правда сейчас не помешает. — Цзинь Лин сказал, что он мне нравится, — хриплым ото сна голоса произнес запухший и сонный Цзинъи. — И? Он тебе нравится? — Да, хотя я ещё не до конца это осознал и прочувствовал. Но ты ведь и так это знал? — Знал. — Почему ты не сказал? — Ты сам должен был прийти к этому. — Я шёл слишком долго, — Сычжуй на это лишь пожал плечами, дав понять, что тупость Цзинъи — проблема самого Цзинъи, — ну, а ты? — А что я? — Ты спишь с Цзян Ваньинем?

***

Вэнь Нин таращится на дверь, открывает её ключом, данным А-Цин, толкает дверь и входит внутрь наконец. Он разувается и идёт прямо по коридору, слева просторная кухня без дверей, большая такая и на удивление уютная, с кучей приборов в милой цветной расцветке. В доме свежо и пахнет шоколадом. — Ну что, нашлялась? Если ты пришла без конфет, то можешь идти нахуй! — раздаётся справа от него. Вэнь Нин поворачивает вправо — огромный холл так же без дверей, поэтому с коридора он смотрит на небольшую, но уютную гостиную. — Променяла брата на киску, хуёвая из тебя сестра. Натрахалась хоть? Если бы он не знал, что это дом Сюэ Яна — не поверил бы. Здесь на удивление уютно. Светло-оранжевые стены, светлая мебель, много вазонов — большинство он видел в «Ланьлине», даже небольшое мандариновое дерево у подоконника, Вэнь Нин уверен, что он спиздил его из фабрики. Так красиво и свежо. Из колонок доносится громкая музыка, диван стоит спинкой к нему, и он видит лишь свисающую с подлокотника макушку и руку на спинке. — Так что, принесла мне конфет? — Вэнь Нин вдруг улыбается, подходит ближе и неловко переминается с ноги на ногу. — Вообще-то нет, но я принёс торт. Шоколадный. Сюэ Ян поднимается с дивана и поворачивается к Вэнь Нину, смотря на него охуевшим взглядом. Он в майке и трусах, а на нём огромный квадратный кусок шоколада. — Это… — Пятикилограммовый… с орешками… и изюмом, — шокированно произносит Сюэ Ян. — Стоп, а какого хуя ты в моём доме? — Твоя сестра дала мне ключ, и я пришёл поздравить тебя с дн… — Продолжи, и я отгрызу тебе ухо, — угрожающе зашипел Сюэ Ян. — Хорошо, хоть не член, — неловко усмехнулся Вэнь Нин, отмечая, что чувствует себя вполне расслабленно и безопасно на территории хищника. Он ставит на журнальный столик коробку с тортом и открывает его. — А нахуя тебе член, всё равно ты им не пользуешься, — хмыкает Сюэ Ян, — ого, нихуя… Это мне? — Тебе, — кивает Вэнь Нин, а затем смотрит на испачканную от шоколада футболку, тот держал плитку на груди, — ты что, прямо так грыз толстую, пятикилограммовую плитку шоколада? — Ну да, и чё? — Тебе зубы не жалко? — Мои зубы, что хочу — то и делаю! Хочу — шоколад грызу, хочу — ухо. Тебе-то что? Чего ты вообще припёрся? — Поздравить. — Поздравил? Ну всё, спасибо, а теперь уёбывай нахуй, пока я не накинулся на тебя и не трахнул, я же ёбаный маньяк-насильник, не знал? Сюэ Ян вскочил с дивана и схватил Вэнь Нина под локоть, дабы выпроводить за дверь, но снова оказался сбитым с толку от неожиданной силы робкого до этого Вэнь Нина. Тот не сдвинулся с места, толкнул его в плечо, от чего Чэнмэй завалился на диван коленями, грудью о спинку. Он повернул голову и непонимающе уставился на Вэнь Нина, опустившегося прямо за ним. Тут-то охуеть, вообще-то, надо, потому что робкий Вэнь Нин сейчас опустил его на спинку дивана и надавил ладонью на поясницу, заставляя того прогнуться, а затем склонился над ним, коленом упираясь в диван между его ног и притираясь пахом к заднице Чэнмэя. — А что, если это я накинусь на тебя и трахну, Сюэ Чэнмэй? — прошептал он ему в висок, хватая волосы на затылке в кулак. — Я вообще-то не подставляю задницу под члены, — рычит Сюэ Ян. — Да ну? Цзян Ваньинь, значит, исключение? И чем же он заслужил такое? — Пятикилограммовая шоколадка, — усмехнулся Чэнмэй, расслабившись в руках Вэнь Нина, — с орешками. — Зато, мой торт вкуснее будет. Он изначально хотел отодрать этого робкого зеленоглазого поварёнка во все дыры, и вот, к чему это привело, у него стоит от того, что этот некогда робкий поварёнок заломил ему руку и схватил так, что не двинуться, и трётся пахом о его зад. Всё точно не по плану, но Чэнмэй не жалуется, потому что… он просто слишком охуевший для этого. — Ты же брезговал мной, не мерзко сейчас шею мою засасывать? — Рычит Сюэ Ян, когда чувствует губы на загривке. Вэнь Нин осторожно кусает, сжимает шею, ведёт ладонью вдоль ниже, пальцами оглаживает соски, заставляя Чэнмэй прогибаться и тереться задницей прямо о его пах. — Я не брезговал, Сюэ Ян, но тогда всё было навязанное, обязующее, поэтому и не желал тебя. — А сейчас, значит, желаешь? — хмыкнул Чэнмэй, откровенно наслаждаясь пальцами, сжимающими соски. Вэнь Нин ведёт ладонью вдоль живота, оглаживает шрам от ножа, какой-то ожог, оглаживает низ живота. — А ты разве не чувствуешь? — Вэнь Нин трётся о его задницу имитируя толчки. — И в этот раз, никто ничего не навязывает и ни к чему не обязывает, ты можешь уйти, если хочешь, — он запускает руку в трусы Сюэ Яну, пережимает его член, и тот рвано выдыхает, — но тебе всё нравится, судя по твоей реакции. — Да заткнись уже, бля, — рычит Сюэ Ян. — В чём проблема, Чэнмэй? Не нравится признавать, что ты кого-то желаешь? Или не нравится осознавать то, что можешь под кем-то прогнуться? — дразнится Цюнлинь. — Сука… — шипит он и хрипит, когда Вэнь Нин оттягивает его за волосы, дабы тот запрокинул голову, и он мог прошептать ему на ухо: — Сказал тот, кто течёт, едва его коснулись. Вэнь Нин достал из кармана брюк небольшой пузырёк и Чэнмэй хрипло рассмеялся — подготовился, сволочь. — Так ты пришёл, чтобы трахнуть меня? — И это тоже, — робкая улыбка совсем не соответствует ситуации, но тот спокойно размазывает масло по стволу, игнорируя удивление Сюэ Яна. — Знаешь, у тебя слишком большой хуй для того, кто характером ещё более мнительный чем… ай! Ты что, въебал мне? — Чэнмэй не то, чтобы возмущался, но он вовсе не ожидал, что с него стянут трусы и шлёпнут по заднице. — Наклонись, — неожиданно твёрдо произнёс Вэнь Нин, — ты мешаешь. — Нихуя ты возомнил о себе… ох бля… Вэнь Нин был предельно аккуратен, но при этом не тратил много времени и не делал лишних движений, достаточно, чтобы растянуть, шлепок, чтобы заткнуть, надавить, чтобы прогнулся, но и поддавался дикому соблазну слизать все шрамы с плеч, спины, поясницы… Вэнь Нин сжимал задницу, наслаждаясь красным отпечатком от ладони, входил медленно, но до упора, и довольно слушал сдавленное мычание Чэнмэя, надрачивал ему другой рукой, вовремя пережимая, дабы не кончил раньше полагающегося. Он вышел и снова толкнулся до упора, вдавив Сюэ Яна в спинку дивана, тот руками оттолкнулся, упираясь в мягкую спинку, поддаваясь навстречу, подмахивая задницу, задавая единый ритм. Сначала он пытался ударить плечом или головой, когда Вэнь Нин пытался поцеловать шею или спину, но стоило Цюнлиню шлёпнуть его, как тот становился податливее. Кто бы мог подумать… Вэнь Нин провёл пальцем по головке, загнал до упора, лизнул сонную артерию, зацеловывая бешеное сердцебиение Сюэ Яна. — Не в меня, не в…. А-а-ах-х ты ж с-сука… — прорычал он, кончая следом, едва почувствовав, как Цюнлинь кончил внутрь. Вэнь Нин засмеялся ему в шею и смачно чмокнул в щеку. — Я хорошенько извинюсь, — пообещал он. — Да ну? Отсосёшь мне? — Отсосу, — кивнул Вэнь Нин, — готов поспорить, Цзян Ваньинь тебе не сосал. Чэнмэю даже смешно стало. Ваньинь бы посмотрел на него, как на конченного, а может и въебал бы даже, едва Сюэ Ян предложил бы ему это. Сосал вообще-то лишь Чэнмэй. — Да что ты до него доебался? Ревнуешь, что ли? — Сюэ Ян вылез из-под Вэнь Нина и переложил шоколадку на журнальный столик, рядом с тортом, а затем развалился на диване. — Ты просто так грыз шоколад? Знаешь, из этого куска можно много чего приготовить. — Я чё, похож на того, кто умеет готовить? — Если хочешь, я могу… — Нет, — голос Чэнмэя стал твёрдым, — тебе пора. Потрахались и хватит, пиздуй отсюда. Вэнь Нин хотел возразить, но он услышал странный звук и повернулся в сторону. Из внутреннего коридора, ведущего к спальням, в гостиную вошла… утка. — Это что, утка? — охуевше переспросил Вэнь Нин. Сюэ Ян закатил глаза и поднялся с дивана. — Сам ты «утка», его зовут Даочжан, понял? — утка крякнула, отозвавшись на имя, и запрыгнула на мандариновое дерево. — Даочжан-гэ, не смей! — утка снова крякнула. — Я говорил тебе не рыть землю с мандаринового дерева! Я тебя потом купать не буду. Дао… Нет! — пока Чэнмэй дошёл до дерева, запутавшись в пледе и наебнувшись два раза, утка успела разрыть и взмахнуть крыльями рыхлую землю. Чэнмэй, сверкая голой задницей, из которой вытекало белое семя, наклонился, открывая полностью извращенный вид на замазанную спермой, покрасневшую задницу, поднял утку на руки и недовольно заматерился. Утка опустила голову на его плечо и дзёбом зарылась в короткие волосы на затылке. — Да ёбаный в рот, ну нахуя ты землю разрыла? Мне же теперь это всё надо убрать, пока А-Цин не пришла, она же нам пизды даст… — Чэнмэй голыми руками собирал землю, неловко присев с уткой на себе. — Из-за тебя все яйца себе отморожу, что мне тогда делать? Ты свои не несёшь, хоть у кого-то в этом доме они быть должны, — утка что-то крякнула. — Нет, я тебе не буду ёбыря заводить, у меня у самого его нет, я не буду здесь последним одиночкой, поняла? — Чэнмэй заботливо полил дерево остатками чая из кружки. Вэнь Нин смотрел на эту картину и охуевал, не зная, как реагировать. Чэнмэй гладил утку по спине, та прикрыла глаза и наслаждалась происходящим, он придирчиво осматривал вазон, что-то бормоча себе под нос. Цюнлинь подошёл ближе, вопросительно приподнял бровь. — Я спиздил это из Ланьлина. Мелкая захотела себе дерево апельсина, кто-то ей сказал, что влияет на удачу. Не знаю, как с удачей, но то, что с ним мороки дохуя, это уж точно. Еще и Даочжан любит сидеть здесь, разрывает всю землю на пол, и А-Цин вечно пиздит меня, потому что я топчусь по грязи. Я чё, домработница, чтобы убирать это? — А утку где взял? — Даочжан! — прорычал Сюэ Ян. — У него имя есть, это полноправный член семьи Сюэ! Мы украли его из парка. С нами ещё бобёр был, но он… пал смертью храбрых. — Как? — А-Цин испугалась и… ты не хочешь знать, поверь мне. Это кровожадная история в стиле семейства Сюэ и… — Вэнь Нин нежно улыбнулся, притянул его к себе и впервые нормально поцеловал. Не так, как в прошлый раз — нехотя, неловко, навязано, с чувством отвращения. А глубоко, страстно и желанно, держа его за талию, Сюэ Ян от неожиданности сжал утку, та забилась в его руках, клюнула Вэнь Нина и дала по съёбам. Вэнь Нин улыбнулся в поцелуй, потирая покрасневший лоб, и снова поцеловал, оглаживая поясницу, мокрую от пота спину и прижимал к себе. Сюэ Ян отстранился, облизал губы и прошептал: — Это так по-гейски, знаешь ли. — Ты и есть гей. — Не будем о деталях, ты обещал мне отсосать. — Прямо при Даочжане? — Боишься, что в яйца клюнет? — хмыкнул Сюэ Ян. — Не зря, он может. — Неужели с тобой это было? — Это страшная история, расскажу тебе, когда будем есть твой торт, но сначала подарочный отсос. — Прежде торт, я с утра ничего не ел, — засмеялся Вэнь Нин и, поманив Даочжана за собой, с тортом ушёл на кухню. — Хэй, а как же мой подарочный минет? Что ж ты, фраер, сдал назад?