Косинусоидно, пероксидально, паранормально

Время такое странное понятие. Как только ты за ним следишь, так всё, минута сравнима с целыми часами, а вот если ты потерял его счёт, то и не заметишь, как пройдет весь день. Отстой. Спящая красавица сколько там спала? Сто лет? Кажется, рекорд побит. По ощущениям, вдвое. Тишину и давление на виски разрушил звук упавшего предмета. В другой комнате Андрей чем-то громыхал, но почти сразу перестал, стоило кровати заскрипеть под весом севшей Гели. Херовое настроение не заставило себя ждать. — Ты там что, — усмехнулась своим мыслям, — трупы прячешь? — Очень смешно, Ангелина, — он, как по первому зову, зашёл к согнувшейся вдвое Гельке, что прочувствовала всю прелесть застоявшийся мышц и голод, — переоденься, а то хуже фантомов выглядишь, — и бросил ей на спину какую-то то ли хлопковую, то ли шерстяную одежду. — Приму за комплимент, — скупо посмеялась, ощутив потянувший голод, — я думала, что в нынешнем состоянии буду смахивать на квазимоду, но нет, — прикрыла глаза, цыкнув от неприятных покалываний, — фантом в роли Катьки достаточно хорош. Похож. Даже очень. — Лучше помолчи, — недовольно продолжил мужчина, — силы побереги, а то свалишься от истощения. Гелька промолчала. — Слушай, Андрей, — несвойственно деликатно начала девушка, сильнее согнувшись от словно зияющей пустоты в левой стороне живота, — у тебя есть там машина или моцик какой? И карта, карта города и его окрестностей? Возня прекратилась и в нескольких метрах застыл мужчина, нажимая на шприц, выдавливая ненужный воздух. Тишина ударила в головы. Темные глаза потемнели ещё больше, полумрак комнаты сыграл несмешную шутку, перевоплощаясь в лёгкий бред в голове Гельки. Она безнадежно и взволнованно выдохнула, принимая молчание за ответ. — Откуда? — Ясно. Больно сжала простыни в кулаках, обессиленно закрывая глаза. Горький спазм заболел, гноясь под щитовидкой. Железные стены задавили на всё ещё уставшее сознание Ангелины, пережимая и перещелкивая что-то в больной голове. Ресницы лишь подернулись влагой слёз, но щёки так и остались девственно сухи. — Тебе бы в душ надо, — нарушил молчание Андрей, аккуратно беря здоровую руку девушки, каким-то хером находя вену, вливая лекарство. — Это...? — От бешенства. В течение нескольких дней надо будет принимать. Гелька ощутила опустошение. Ссутулила плечи, невесело усмехнувшись. И что теперь? Что, блять, делать? Если этот мужик тут даже бункер соорудил, то ясен перец, что он тут не в отпуске на недельку? Это же выходит, что и он выйти не может. — Ебаный в рот пиздец. — Солидарен. Девушка затряслась в приступе того самого смеха, когда нихера не смешно, но почему-то тебе весело. — Ты ахеренный собеседник, Андрей. Мужчина, не понимая, как он должен общаться со столь подростковым разумом, лишь молча вышел, давая Геле время на одиночество и обдумывание действительности. И вот настало то самое состояние горького понимания, когда ты хер пойми где, хер пойми с кем, хер с каким здоровьем, хер пойми с чем в голове, хер как отсюда выбираться и хер как хочется посцать. Ангелине было не до шуток, и это было настолько очевидно, что по её унылому выражению лица можно было понять, какая же атмосфера царит в бункере и в нескольких километрах в диаметре. Аховая. — Бля, — ноги совсем плохо держали исхудавшую тушку девушки, от того и подгибались колени, а у Гельки уж очень в тот момент сузился словарный запас. Да и чего объяснять маты того человека, который последние несколько дней только и делал, что создавал собственный язык? Её чудом Андрей понимал, она была сто пудов уверена, — бляха муха, — промычала от боли во всём теле, на ощупь добираясь до выхода из комнаты к блеклому свету в её углу. В глазах темнело с такой же периодичностью, с какой мигала обосранная и по-любому сделанная на чьей-нибудь кривой коленке лампочка. И когда под пальцами почувствовалась шероховатость двери, Гелёк с натужним скрипом и створок и костей открыла неустойчивое по всем фронтам сооружение, заходя ломкими шажками на холодеющий ступни кафель ванны, с таким громким стуком закрывая дверь, что она аж долбанула звуком по ушам. Геля с таким благоговейным вздохом оглядела белого друга, что грязные джинсы сами слетели к её ногам. — О да, Андрей, — сипловато закричала Гелька, — это то, что нужно! — и послышался звук текущей струи. В ответ ей только промолчали, но девушке было как-то по боку, что он там себе понадумал про неё. Ей было ахуенно, и плевать, что она ощутила торжество при виде унитаза, причем явно староватого, но не потерявшего, благо, свои функции. Закончив, девушка, как в каком-нибудь взрослом фильме, сбросила одежду наземь, еле отодрав от липкого тела футболку и лифчик с трусами, сразу же закидывая их вместе с собой в душевую кабинку, заходя в неё в сгорбленной состоянии. Точно квазимода, а не вполне симпатичная девушка подросткового возраста. С особым удовольствием начала крутить-вертеть краны, слыша бультыхание там, внутри, будто эта кабинка голоднее Гельки, отчего оная почти истерично прохихикала, шустро, насколько это возможно в её состоянии, поставила леечку на специальную подставку, прикреплённую к стенке. И вот наконец хиленький напор подался из леечки, обдавая Гелю леденющим жаром. — Сука, блять! — заорала девушка, ощутив ледяную воду на своей спине и в волосах, отпрыгивая от усиливающегося напора, прижимаясь к такому же холодному кафелю, тут же завизжав, подскальзываясь, падая на тощую жопу, получая водицею прямо по матерящемуся ебалу, — ах ты мандавошка ебливая! — но вода стала настолько сильна, что Гелька могла не только ртом воду пить — носом выхарбивать, — Андрееей! — кое-как встала недобитой черепашкой на четвереньки, заголосив пуще прежнего, — пиздабол старый! Ты мне не сказал, что у тебя только холодная вода! — Ты не спрашивала, бессовестная! — вовсе не смеясь, а негодуя, прокричали ей, судя по звукам, из той самой комнаты, в которой Ангелина принимала сон. — О таком не спрашивают! — отплевываясь, уже более спокойно произнесла Гелька, поднимаясь, как капитан Америка, только не он сам, а капитан неудачница по жизни. — Не спрашивают про возраст женщины, а про наличие горячей воды ещё как, бесстыдница, — совсем по-старушачьи пробубнил вполне недовольный Андрей, — прикройся чем-нибудь, я щас зайду. — Не-не-не, — запричитала Гелька, но на всякий случай прикрылась помокревшими футболкой и трусами, больше походившими на половые тряпки, — а вдруг ты всё-таки насильник какой? Я знаю тебя от силы несколько часов и пока не успела проникнуться доверием, — излишне взволнованно продолжила Геля, порядком труханув, — а у тебя здесь, судя по всему, бабы давно не было, — смешливо закончила девушка, слыша громкое закрытие двери и такие же топающие шаги, — я не со зла, я по факту! — зачем-то крикнула, словно оправдываясь. — Прямолинейность твоя не самая лучшая сторона, Ангелина, — обиженно сказали из-за стены, — если бы ты действительно волновалась сейчас об этом, то ты бы додумалась закрыть дверь хотя бы на крючок, — чопорно и до тошноты правильно низко пробухтели, скрываясь в другой комнате, от чего голос стал слышиться совсем тихо, пока он вовсе не пропал. Геля немного устало выдохнула, поднимаясь с весьма двусмысленного положения. Аккуратно спустила лейку, включая совсем хиленький напор, и с матами стала обмывать себя водой. Как бы она не дёргала кран с красной наклеечкой, но так ничего горячего из него не вышло. После тела перешла к одежде. С силой пытаясь стереть кровь с рукава футболки, излишний запашок с трусов, пыль и грязь с джинс и вонь с лифака, Гелька стирала вещи с помощью мыла, которым она перед этим вычищала тело, после предварительно закутавшись в полотенце, висящее на вешалке. Развесила все на эту же полотенцесушилку и без лишних мыслей вышла из ванной, только и всего резко хотя жрать. Пусть всё тело после сна и было излишне слабо и беспомощно, но Гелёк не привыкла показывать свою какую-либо слабость. Сквозь небольшие стоны и охи девушка доползла до еле слышного запаха из определенного конца бункера. — Я тебе овсянку сварил, — сидя за каким-то столом со стоящим на нём компьютером произнес мужчина, стараясь не смотреть на истощенную, но от того не менее настороженную Гелю, которая сразу же схватилась за чайную ложечку, не веря своим глазам: перед ней стояла мисочка с граммами ста жиденькой каши. Но для неё это было лучше любого деликатеса. Искоса посмотрела на спину Андрея, находившегося в другом помещении, к которому не прилагалось дверей. Он сидел не так уж и далеко, но Геле отчего-то стало неловко перед ним. Она поспешила отогнать это странное чувство, со скрипом отодвигая деревянный стул и садясь на него. Перед ней стояла неглубокая тарелка. В тарелке овсянка. В руке ложка. В животе пустота, сравнимая с расстоянием между планетами Солнечной системы. Девушка гулко сглотнула, набирая в прибор немного каши. Силой воли положила лишь ее в рот, вместо всей гребаной миски. Как только языка коснулась горячесть еды, Гелёк всеми своими силами старалась не ускоряться и не класть овсянку слишком быстро. Как только во рту становилось очень горячо, она останавливалась, пережидая секунду-другую, после вновь начиная поглощать нехитрый завтрак. А как только тарелка опустела, а в животе ни на грамм ничего не изменилось, Ангелина взвыла, стиснув зубы, требуя ещё пищи, но умом-то понимая, что чревато есть что-то ещё. Прежде всего для её же здоровья. Андрей даже не обернулся. Девушка недовольно сжала ложку, до боли, пытаясь стереть гнев вместе чуть ли не со своими капиллярами на ладони. Наконец, бросив её на пол, она дохромала до кроватей, уваливаясь лицом в подушку. Между груди, внутри, будто что-то интенсивно гноилось, слоем за слоем словно бы отмирая от тела подростка, и она, сама того не понимая, уничтожалась морально. Геля не смела и думать, что ей безумно тяжело, что её тело совершенно не подходит для подобных голодных игр, но ей было больно, безумно больно. Да и кто бы мог подумать, что это место давило излишне сильно на психику девушки? Никто. В голове что-то перестраивалось, её словно там что-то щекотало, навязчиво сжимая куски мозга изнутри. Будто красивым тембром голоса кожа мурашками покрывалась: Геля бы даже посмеялась, если бы тело судорогами не извивалось. — Скажешь, когда успокоишься, — лишь бросил напоследок мужчина, продолжая бдить над компьютером, на мониторе которого девушка мельком заметила чёрно-белые неизменяющиеся пейзажи. Геле было херово. Она хотела кушать ещё и ещё, но жуткая усталость внезапно навалилась на неё, выбивая и это желание из обезвоженной тушки. Будто ты выдохнул после глубоко вдоха и больше не дышал, оставаясь в том состоянии подавленности грудной клетки, словно духом падая на лопатки. Казалось, сердце решило долбиться о ребра спереди и сзади, чтобы Ангелина понимала, что она очень даже жива, и если она сейчас же не поднимется и не откроет глаза, то остановится и отдохнёт уже оно. Мокрая волосня разместилась по всему периметру подушки, лезя в рот и нос. Воображение решило немного поиграться, выдумывая обычные волосы змеями с головы стервы Горгоны. Девушка только тогда ощутила отвратный запах изо рта. Будто у неё пищеварительная система решила открыть маленькую аптеку в рамках организма Гельки, после решая разъесть стены бункера противным смрадом изготавлеемых таблеток из аммиака и сероводорода. По ощущениям, конечно. — Чо ж такая поебень только со мной происходит-то, а? — проныла полушёпотом в какую-то мутноватую наволочку, но сразу же заткнулась, стоило смраду ударить по ноздрям девушки. Геля скривилась, устало прикрывая глаза. Отодвигание стула, скрипящий звук соприкосновения его ножек с полом, тяжёлые шаги в сторону заебанной девушки. — Я должен сходить кое-куда, — Гелёк стала подниматься ясностью разума сквозь накатившую дрёму, чувствуя важность произносимых слов. Повернула голову в сторону Андрея, только в это мгновение понимая, что он очень хороший человек, раз помог такой паскуде, как Гелька. — Рассказывай, — тихо произнесла, уставая лишь от одного звучания чужих оттенков голосов, — рассказывай всё, раз уж оставляешь меня одну в этом стрёмном месте. В чём оба человека, находящиеся в этом помещении, были солидарны на каком-то ментальном уровне, так это в том, что не доверять друг другу в этой ситуации даже не глупо — минус в пятисотую степень, начиная от скудных мозгов Гели, заканчивая интервалом между познаниями Андрея, входящими в бесконечность, единиц всех клеток мозга, коих больше дохера, неразумно и безрассудно. А ещё Геля, пусть и нехотя, но признавала, что если мужчина уйдёт, то она со своей лёгкой руки сама же себя погубит. Она не была способна ухаживать за собой. Андрей это тоже понимал, но видимо дело, спланированное ещё до прихода девушки он не мог боле откладывать на потом. Геля искоса посмотрела на него, не вынуждая себя подняться и сесть разговаривать с ним, как с важным человеком. Андрей лишь вздохнул на такое проявление невоспитанности и усталости, но смолчал, переведя строгий и наставляющий взгляд на девушку. — Я понимаю, что оставлять тебя одну чревато последствиями, — он запнулся, словно услышав в своих словах непростительное оскорбление, — но я просто обязан тебе рассказать... кое-что, — он сам, будто не веря, что произнес эту фразу, прикрыл глаза, очень громко и заметно сглатывая вязкую слюну, — ты сейчас не сможешь нормально передвигаться, говорю сразу, — он, как видя будущее, спешно сказал пока не понятое гелиным мозгом предложение. Он внезапно замолчал, чувствуя всю тяжесть будущих слов. Девушка, что хотела не подавать признаков жизни всю речь мужчины, нетерпеливо и грубо закатила глаза. Она была готова ляпнуть очередную грубость и бестактность, но в итоге решила понапрасну не тратить слов и усилий, — я понимаю, возможно, для тебя сейчас прозвучит глупость, невозможная и непринятая разумом, как что-то реализ... — Господи, да скажи же ты прямо, — не выдержала Ангелина, непроизвольно некрасиво кривясь лицом, — хватит мять кота за яйца, аристократ из рода ораторов, — сплюнула девушка. Андрей опешил, но потом усмехнулся, под нос благодаря Гельку за комплимент. Глаза Гели грозились превратиться во вращающиеся колесами очи, оттого что испытываемые девушкой эмоции от разговора с мужчиной питали и производили лишь раздражение и снисхождение. Даже общее нехорошее состояние организма Ангелины было отодвинуто на второй план, только отголосками усталости и тягучей замученности вибрируя в мышцах и внутренних органах. Атмосфера располагала, и Андрей даже ею проникся, на ментальном уровне ощущая чувства лежащей напротив девушки. Где-то внутри своего сознания, своей личности, он осознавал, что отнюдь не испытывает к Ангелине теплых чувств спасителя к спасенному; мужчина улавливал, что эта на первый взгляд амёба способна с зазрениями совести, безумно эмоционально, но убить его, стоило ей лишь добежать до ближайшего предмета интерьера; он это чувствовал на том самом уровне, когда говорил ей слова, поэтому не хотел нервировать и без того истощенную Невинскую; но будь это осознанная мысль в здравом уме и при обычных обстоятельствах он бы счёл такие размышления и чувства на базе инстинктов бредом воспалённого воображения, не видя в девушке ничего особенного, кроме чёткого выделения её из массы других своим дурным тоном и неумением вести себя в обществе учёного человека, рядом с которым минимум нужно было хотя бы не материться. Андрей был староватых нравов, в которых он считал нужным кротость девушек и их ауру молчаливого превосходства в заумных разговорах с ним или другим представителем учёности, если, конечно, дама была деловой, тонкой натурой со знанием своего дела. Как и так понятно, консерватизма мужчины Геля не разделяла, именно поэтому материлась как сапожник и творила всякую херню, недоступную вежливой барышне прошлого века. Геля же почти ничего не ощущала при монологе Андрея, ей хотелось просто напросто заснуть и проснуться, желательно, дома или на крайняк в знакомой заброшке. Он что-то заговорил, медленно и оченно, давая девушке время на обдумывание его речей. Лёгкий морок слепил глаза Гельки, обволакивая их туманом утреннего дня; в ушах от смеси тишины и низкого голоса зашумело, заполняя уши лишь пустословием, нечто тем, что не имеет в себе никакого смысла да и не должно. Правильно сказал Андрей: покажется бредом сивой кобылы. Девушка могла видеть себя со стороны, но при этом находясь духом в своём теле; она не поняла, почему же в голове начали возникать подобные образы, но когда Андрей красноречивой паузой закончил свою речь, Геля пребывала в состоянии снисходительного шока. — То есть...— она прокашлялась от возмущенного понимания глупости произнесенного, — если в твоё отсутствие придет какой-то чел с тупой мордой и хернёй за спиной, я должна впустить его и спокойно дожидаться тебя, когда ты поджигаешь здания? — смешно было говорить, но смеяться отчего-то не хотелось. Мужчина смотрел ровно и уверенно, а Гелёк даже на локтях приподнялась в порыве самых искренних чувств непонимания и яростного негодования, — потому что у него есть машина времени во втором экземпляре, и её наличие очень важно вашей группке очумелых ручек? — её интонация выражала ту эмоцию, когда человек пытается добиться шутки в том месте, где её быть не должно, а когда он осознаёт это слишком явно, то ещё боле пытается добиться самой глупой, но настоящей выходки юмористического характера, — это... — она вновь легла на живот, настороженно смотря на мужчину, ведя с ним негласную борьбу, в которой изначально было ясно, кто выграет, — какая-то херня, в которую я верить не хочу. А всё-таки время очень интересная штуковина. У кого-то его столь много, что и считать разучиться можно, если всё-таки рискнешь; а у кого-то его совершенно нет. Люди встречаются каждый день, видятся на работе, дома, в парках, сидя в школах, на парах, где-то ещё, и всё, совершенно все, сами того не осознавая, пользуются временем, как чем-то обыденным. Но в жизни бывают и такие встречи, которые имеют большой вес в нашем существовании, дают нам повод жить дальше, раскрывают нас, как личностей, дают нам возможности и отбирают их. И по ощущениям они такие короткие или наоборот излишне длинные. Гелька ещё не понимала, как мало времени отведено их с Андреем знакомству. Знала бы она всё с самого начала, возможно, выбрала бы какой-нибудь другой путь, иной выбор, сделала бы что-то не то или бы не корила себя понапрасну. Ах, это если бы... — Лекарства под твоей кроватью, — сказал будто бы скучающим голосом Андрей, — специально принес тебе поближе, чтобы ты не перенапрягалась, — он удивлённо обвел глазами успокоившееся лицо девушки, когда-то пестрившее естественной красотой, но сейчас лишь красовавшееся синяками под глазами, впалыми щеками и словно бы тихим звуком треска костей друг о друга, внезапно осознавая, что никто бы не поперся с ним сжигать к чертям собачьим сторожку лесника, — сделай то, что я попросил, — спокойно выдал мужчина, поднимаясь со стула, скрываясь в безмолвии в трескавшем свете другого помещения, игравшего тенями, как чем-то обыденным. Лицо Ангелины застыло в непонятном выражении неизбежного конца чего-то не столь важного, сколь редкого и спокойного; брови приподнялись, а губы немного приоткрылись. Она неожиданно поняла, что больше вряд ли увидит этого человека: ей что навязчиво шептало это в уши. Может, эта всезнающая Зона?