No time to die.

POV Бетт       — Не уезжай, прошу. Трэвис… — я снова срываюсь, прижимаюсь к нему всем своим телом, судорожно сминая его рубашку в своих руках и сдерживая всхлипы.       Фелпс молчит, только дрожит в ответ, крепко стискивая меня в своих объятиях, и громко вздыхает.       — Бетт, я не могу иначе… Прости, так нужно. Я делаю это ради нас. Потерпи немного, я скоро приеду, нужно будет просто уладить пару проблем. — он говорит это, гладя меня по взрагивающей спине, потом осторожно берёт моё лицо в свои руки, смахивает слёзы, легко целует мои щёки, нос и лоб, а потом накрывает мои губы своими.       Я сразу же отвечаю на этот слишком солёный, прощальный поцелуй, в который Трэвис вкладывает всю свою боль.       Яркие воспоминания периодически всплывают у меня в памяти. Как сегодня. Только я не плачу, потому что сил на это уже не остаётся. Я была полностью высушена. Первую неделю я не могла даже встать с кровати, меня словно парализовало. Ни есть, ни пить, ни спать мне не хотелось, не говоря уже о разговоре с кем либо. Сал пытался меня поддерживать, следил за мной, уговаривал меня поесть хотя бы чего — нибудь, но я даже не смотрела на него, а продолжала глядеть в одну точку. Не знаю, что со мной происходило тогда, но зато я очень хорошо помню, как я услышала его голос.       Да, это был он. Трепетный, взволнованный голос Трэвиса заставил меня не только оторвать взгляд от невидимой точки на обоях, но и встать с кровати.       Я очень хорошо помню наш разговор. Помню, как я впервые улыбнулась после его отъезда, как вся семья наблюдала за мной, радуясь моему оживлению, как Лиза плакала и веселилась. Именно в этот день я назвала её мамой. Помню, как я потом посмотрела в зеркало и ужаснулась, увидев там не себя, а какое — то привидение. Бледная, исхудавшая девушка с огромными посеревшими глазами, со слишком большими скулами смотрела на меня, трогала свои щёки, потом рёбра, которые вылезли из — за долгого голода.       Мне стало страшно. Настолько ужасно я выглядела тогда, что сразу же попросила Лизу помочь. Через три дня обильного откармливания я всё же смогла немного поправиться и выглядела гораздо лучше. Звонки становились всё чаще и чаще, а ждала их, как новой порции наркотика, но потом они снова прекратились.       Именно в такие моменты моя жизнь снова обрывалась. Не знаю, что тогда мною управляло, но это точно было не стремление к жизни. Я на свой страх и риск убегала из дома по ночам, а утром Ларри находил меня в своём домике. Такие моменты я особенно не любила, потому что именно тогда начинались нравоучения.       — Ну и зачем ты опять сюда пришла? — он всегда задавал один и тот же вопрос, а я не знала, что сказать.       «Не знаю, почему. Может, потому что раньше мне здесь было хорошо? Может, потому что это место напоминает мне о нём? Ты даже не представляешь, насколько это место памятно для меня.» — именно после таких мыслей у меня всегда появлялась нагловатая ухмылка, увидев которую, Ларри обычно цокал и уходил.       Но сегодня мне было особенно плохо. Сама не понимаю, почему, но я в дождь вышла на улицу. Я хотела почувствовать, как ледяные капли, словно иглы, пронзают мои горячие щёки, воспалённое лицо, всё тело.       Ливень был настолько сильным, что уже через несколько минут я была насквозь мокрой. Было ужасно холодно, но я почему — то испытывала какую — то эйфорию. То, что я сошла с ума, я знала уже без всяких психологов.       После своей «удачной» вылазки из дома, я снова забралась на дерево, а через несколько минут туда же поднялся Ларри. Я снова приготовились к поучительным речам своего братца, но на этот раз Ларри ничего мне не сказал, а просто присел рядом, вздохнул и вытащил бутылки из рюкзака.       Мой взгляд сразу зацепился за цветные этикетки, которые красовались обычно на крепких напитках. Поймав мой взгляд, Ларри ухмыльнулся, откупорил бутылку и протянул мне, а я резким движением поднесла её к губам и начала слишком жадно глотать игристую жидкость, чувствуя, как она обжигает моё наутро, как тепло разливается по всему моему телу.       — Заболеешь ещё, а Трэвис потом как жить — то будет, если узнает, что ты умерла от простуды. — как — то слишком иронично хмыкнул он и тоже выпил.       — Плевать, Трэвис не звонит, и я даже уже не знаю, что с ним. — голос дрогнул от очередной лжи, и на глаза навернулись слёзы, которые я быстро смахнула, но Ларри и это заметил.       Брат снова вздохнул, а потом прижал меня к себе, обнимая за плечи. Он был таким же тёплым, как Трэвис, поэтому я решила немного забыться, закрыла глаза и попыталась представить себе Фелпса. Дождь продолжал биться о стёкла, и в голове снова стали всплывать воспоминания.       Ночь, дождь, домик, только я, он и это дикое желание. Тогда я была такой же пьяной, только не от крепкого бренди, а от этой бешеной любви. От этого чувства, которое заставляет меня жить, от которого сердце бьётся в разы быстрее. Да, в объятиях Ларри мне было так же хорошо, но всё равно что — то не давало мне покоя.       Ларри был другим. Даже запах у него был не таким родным, как у Фелпса. Осознав свою ошибку, я отстранилась, снова всхлипнула и уже не сдерживала слёзы. Джонсон снова прижал меня к себе, пытался успокоить, и, хочу сказать, у него это получилось. Я уснула рядом с ним, полностью доверилась брату, потому что мне хотелось снова почувствовать это тепло и согреть свои ледяные руки.       Проснулась я уже в своей кровати и сразу подумала, что всё это было сном, но ужасная боль в горле и голове сразу напомнили мне о вчерашнем ливне. Но вместо того, чтобы позвать Сала и попросить помощи, я старалась не шевелиться и страдальчески улыбалась.       Я думала о смерти. О том, что наконец — то она сможет забрать меня отсюда и увести к нему. Я ждала её, чувствуя, как боль сковывает горло всё сильнее и сильнее, как начинает гореть всё моё тело. Наконец я смогла закрыть глаза и увидеть перед собой его лицо. Оно было так близко. Я слышала его голос и снова ощущала небывалый прилив сил, жизнь, которая начинала бурлить во мне.       Сал говорил, что это был простой жар, что Трэвис снова успел позвонить. Все так удивлялись тому, что какой — то обычный голос может лечить человека. Может, от физических травм не может, но от душевных, я уверена, что да. Совсем скоро я наконец — то смогла поправиться, конечно, не без помощи близких мне людей и каждодневных звонков Трэвиса.       Фелпс говорил обо всём, только не о культе и не о Форестхилле. Я сразу поняла, что эта тема была под запретом, поэтому даже не задавала лишних вопросов, мне хватало только его голоса. Именно это родное чувство, возникающее в такие моменты исцеляло мои душевные раны, заставляли меня расцветать, как говорила Лиза.       Через три дня я снова начала ходить в школу. Несколько раз я пыталась забрать оттуда документы, чтобы уехать к Трэвису и продолжить учёбу в школе Форестхилла, но Фелпс и это предусмотрел, поэтому все нужные бумаги у меня забрать не получилось. Сал тоже не стал мне помогать с этим, поэтому я прекратила всевозможные попытки и смирилась со всем этим дерьмом. Мне оставалось только ждать Трэвиса и надеяться на то, что с ним всё будет в порядке.