житухабандюгана.txt

      Журналист прикусил кончик карандаша. Что-то не сходилось. И это его злило. Но больше подстегивало.       Он перевел взгляд с одной фотографии Жилина, висящей на фанере перед его длинным, острым носом, на другую. Изображенный на ней замученный мужчина непонятного возраста в милицейской форме и фуражке остервенело колотил ладонью по микрофонам репортеров, и повторял, словно мантру, что все будет хорошо. Нет, Журналист не умел слышать фотографии, просто он лично был на этом мероприятии.       Журналист почесал карандашом за ухом. Его взгляд совершал путь по красной нити из пункта А с коротким названием «скетчи», к пункту Б, именовавшемуся более грозно и пафосно: «Братья по Крови». Жилин образца «братьев» был молод, плечист и хлесток, как прут американского клена, в его взгляде была сталь, в осанке уверенность, а вместо кожи свинец. Всем своим естеством этот молодой офицер с неподвижного фото так и говорил: «Сломай меня, мир, если сможешь».       Взгляд опустился вниз, к следующей точке невозврата: до боли в зубах знакомый Журналисту анфас Полковника Жилина, унылый как танцплощадка в шесть утра и угрюмый как российская действительность на фоне грязно-зеленых стен отделения. Его трупно-бледная кожа, его чуть вздернутый нос, придававший лицу некоторую строптивость и даже капризность, родинка на подбородке… И быковско-балабановские некрофильские мотивы в его серых, как асфальт, глазах. Журналист сделал приписку под фотографией: «Первый сезон». И, наконец, замыкавший этот хоровод одного милиционера сегмент: киборг-убийца с пистолетом в руках и красным диодом в глазу, пришедший не то прямиком из преисподней, не то из влажных, ночных фантазий технократа-мазохиста, порожденный пером сценариста, который уж очень хотел впаять отсылку, и ему было плевать, насколько это уместно. Журналист неуверенно нацарапал на белом пространстве под полароидным фото римскую «два». Доска, занимавшая приличную часть стены в его комнате, была почти полностью (исключением было фото лидера в верхнем углу, полностью истыканное булавками, иглами, ножницами и снарядами для игры в дартс, с нелестной припиской поперек лица: «сгинь в аду») увешана фотографиями Жилина из разных периодов времени. С матерым следователем соседствовал мальчик-пионер, державший в крошечных ладошках синичку, а под ними располагался пловец, на пике буйного, юношеского цветения, обвешанный медалями и в нелепой резиновой шапочке. Персонаж получался нестабильный. Характер не может скакать так сильно. Или может, если брать разные отрезки времени? ― Кто же ты, черт побери, такой? Не личность, а праздничный винегрет какой-то. Журналист отошел на несколько шагов, чтобы посмотреть на общую картину и замер от ужаса. Его долговязое, тощее тело сковал ледяной ужас. К горлу подкатил ком. Журналист выронил из ослабевших рук кружку с горячим зеленым чаем. Коллаж на доске выстроился в пошлое «сердечко» и Журналист сам не понял, как это произошло. ― Не-не-не-нет, друзья мои, так дело не пойдет! С пунцовыми щеками, дрожащий от злости и непонятного, но удушающего смущения, Журналист принялся срывать фотографии с доски и развешивать их в обратном порядке. Получилось то же самое. Тогда он попробовал развесить их в хронологическом порядке. И это опять не дало никаких плодов. Отчаявшись, он развесил фотографии полковника Жилина по кругу, а в центре круга разместил злосчастную фотографию Лидера Рукавов. И воткнул ему между глаз швейцарский нож со стола. И показал средний палец. Для закрепления. ― Так-то лучше, − проворчал Журналист, обхватив костлявыми, тонкопалыми кистями торчащие как у гончей бока. Непонятно откуда взявшиеся любовные линии, к которым вообще никаких предпосылок не было, совершенно не входили в планы человека, чьей единственной невестой были искусство журналистики и говорящая коробка из анналов катамарановского НИИ. Журналист убрал прядь волос с запотевшего лба и шумно отдышался. А ведь завтра утром ему ехать в центр города, чтобы встретиться со Следователем на нейтральной территории. Час от часу не легче.