житухабандюгана.txt

      Журналист переступил порог катамарановского отделения милиции и обалдел.       Жилины были повсюду. Абсолютно каждый встреченный им человек выглядел как полковник Жилин, звучал как полковник Жилин и двигался как полковник Жилин, но ни один из них им не был. ― Вы обознались, уважаемый, Я – капитан Жилко, − отрапортовал Жилин с косым шрамом поперек носа. ― У-у-у, гражданин, к Полковнику это вам по коридору и налево, − указал Жилин-паспортист с наперстком на обрубке пальца спустя полчаса хождения по мукам. ― Жилочка, пойдем-пойдем, − пробормотал Жилин в коричневой кожанке, натягивая поводок немецкой овчарки. Жилочка еще раз громко гавкнула на Журналиста. Она-то уж точно не была полковником Жилиным, хотя и была работницей месяца на протяжении девяти лет подряд (Это Журналист понял по фотографиям на доске почета).       Они были один одинаковее другого. Клоны Жилина кружились вокруг Журналиста безумным хороводом, но сливались с грязно-зелеными стенами отделения, дубовыми дверьми и плинтусами, за которыми было похоронено не одно поколение Санаевых. Наконец, спустя час блужданий по лабиринту в логове хранителей правопорядка, Журналист приблизился к заветной двери, куда его отправил Жилин-паспортист, оставшийся далеко позади и лишь надпись на именной табличке остановила его от того, чтобы ворваться в кабинет, словно весенний ветер перемен:

«Полковник Жилин Сигизмунд Окакиевич»

Журналист почувствовал себя опустошенным и глубоко несчастным. Будто его только что предал и бросил на произвол голодных волков в глухой, зимней тундре самый лучший друг. Его переиграли и уничтожили. Журналист обнял себя за плечи и медленно сполз по холодной стене. Ему хотелось опустить лицо в острые как булавки колени и втихомолку плакать, пока его не выведут отсюда за шкирку. Никогда еще он не чувствовал себя так одиноко и при этом таким одураченным. Даже тот случай, когда ему обещали пулитцеровскую премию на первое апреля, а потом передумали, был сравним с этим, как муха сравнима с котлетой: связь вроде как есть, но мнимая. Журналист мужественно поборол жалкий всхлип, но подбородок его предательски задрожал. Он закрыл лицо руками. ― Э-гей, Голубчик! – окликнул его до боли знакомый голос с лестницы, − не потерялись?       Журналист поднял глаза и увидел его.       Полковник Жилин Дмитрий Юрьевич, собственной персоной, в черном плаще, сапогах берцах на тугой шнуровке (Журналист бы хотел себе такие, но все время забывал спросить, где Полковник их взял) с пикантной родинкой на подбородке и в ореоле ангельского свечения медленно спускался ему навстречу. Полы плаща развевались при ходьбе, словно крылья ворона.       Журналист не смог сдержать трогательного вздоха, полного искренней, детской радости, сердце заколотилось как белка-эпилептик, которую схватил припадок посреди пробежки по колесу.       Но Журналист совладал с собой. Он поправил очки в роговой оправе и деловым тоном ответил: ― Я искал вас, но я вовсе не потерялся. Просто… Просто немного устал! Да. Эти коридоры, знаете ли, на одно лицо, словно китайцы в окопах. Белоснежное свечение за спиной полковника исчезло, когда он поравнялся с Журналистом. ― Ох, эти новые лампы у нас здесь… Они на соточку ватт больше, энергию жрут очень сильно, а толку никакого. Вот такая вот модернизация у нас. ― Ясно. Они двинулись по коридору в сторону кабинета Жилина. ― Вы знаете, нас с Сигизмундом Окакиевичем часто путают, мы… Эм-м-мэ, довольно похожи. Но мы не родственники, просто однофамильцы. Просто он специализируется по преступлениям внутри сюжета, так сказать, а я – текстовик. Сигизмунд Окакиевич вообще интересный такой товарищ, знаете. Это наш старейший сотрудник и мне вот кажется, иногда, что вначале всего был стол, за которым Сигизмунд Окакиевич собс-на и работал, а потом вокруг него все наше отделение построили. Жилин засмеялся своим визгливым, истеричным смешком, а потом добавил «шутка». Журналист выдавил из себя усмешку. ― А в соседнем отделении, там, в старом городе вообще умора, ни за что бы не поверил, если бы сам не видел, − монотонно продолжал следователь, − там пятеро братьев работают: Степан Олегович, Семен Олегович, Сергей Олегович, Станислав Олегович и Святослав Олегович. И все Жилины, представляете! ― Поразительно. Как удивительна ноосфера постсоветского пространства. ― Э, да-а-а. Уж. ― Жилин − это ведь весьма распространенная фамилия. Иванов, Петров и Жилин. Они уже подходили к кабинету Жилина, но тут Журналист увидел нечто странное даже по меркам этого места: у кулера стоял человек, который был абсолютно не похож на Жилина. Он был невысок, коренаст, у него были грубые черты лица, нос картошкой, зеленые глаза с хитрым прищуром, прическа с косой челкой и мелкая бородка. И даже его усы были какими-то странными, будто бы фальшивыми. Журналист уставился на него, как баран на новые ворота. ― Че надо? – пробурчал человек, и Журналист не смог дать внятного ответа, что именно ему надо. ― Голубчик, пойдемте, − Жилин тактично уволакивал Журналиста вглубь коридора. Опер у кулера посмотрел им в сторону и повертел пальцем у виска. ― Глеб Леонидович, ну что же вы, − Жилин укоризненно покачал головой, − а еще интеллигентный человек. А на людей пялитесь. ― Дмитрий Юрьевич, не поймите меня неверно, но он выглядел… Очень нетипично для этих краев, так скажем. ― А это вот… Майор Толя Постебайло из Москвы. Его к нам сюда прислали, потому что сейчас проходит государственная программа, от Багдасарова. «Мент по обмену» называется… Слышали про такую? ― Вопросы отпадают, прошу прощения. Они вошли в кабинет Жилина, повергающий в шок аскетичной серостью своего убранства, будто бы в этом кабинете работал не человек, а робот или клон без индивидуальности, и Жилин затворил дверь. ― Ну-с, Голубчик, как успехи? ― Я все еще работаю над третьим текстом, хотя, если быть откровенным, я в заблуждении. Он выглядит как самый обычный юношеский фичок средней руки с неоперившимся стилем и претензией на «крутость», «жесткость» и «взрослость», но с ним что-то не так. Если это стилизация, то пугающе дотошная! А если нет, то мы подозреваем не мерзкого графомана с морбидным чувством юмора, а невинное дитя, постигающее азы фило… Филологии, наверное? Азы… Сплетения слов в предложения, а полученных предложений в искомый текст, вот. Так будет… Правильно. ― Ясненько.       Полковник приподнял стекло, служившее столу защитным покрытием, и вытащил из-под него файл. В нем была очередная ксерокопия. ― Тут третьего дня еще один текстик подвезли. На месте преступления просто бойня, я такого с 74-го не видел. Он протянул файл Журналисту. Журналист читал вдумчиво, он буравил листок взглядом. Текст ему не нравился. Они молчали с добрых пять минут. ― Пока сложно что-то конкретное об этом персонаже сказать, как вы понимаете, но… Он довольно мрачный и пессимистичный человек по натуре, начитан и у него настолько свое виденье действительности, что всей этой красотище, по большому счету, место в ориджиналах. ― Чувство юмора у него в «норме», − Журналист скривился и пренебрежительно отбросил текст в сторону, − знаете, только этого не хватало. Мне доводилось встречать таких вот… Деятелей. Начитаются Сорокина, причем, что примечательно, только его, а потом начинают ему неумело и тупорыло подражать. И думают, что они самые остроумные и оригинальные на этой площадке. Басня Крылова: «Мартышка и альтернативная постмодернистская литература» от авторов: «Яблоня, Ричард Сапогов и Грач», тьфу. ― А причем здесь, простите меня, Сорокин?.. Я просто, знаете ли, не любитель подобного. ― А вы посмотрите внимательно. Инженер-химик у него Мартин, твою мать, Алексеевич. Журналист фыркнул и скрестил руки на груди. ― Я и от первоисточника-то не в восторге. Нет, я понимаю, это прорыв и детище своего времени, который нарочно травестирует и проституцирует продукты соц-арта, но, на мой взгляд, это переоцененное дерьмо, которое выехало за счет того, что попало в нужное время и за счет того, что в СССР шок-контент не завозили… Жилин подпер щеку ладонью. Его неофициального напарника снова разрывало. ― Ближе к сути, Глеб Леонидович. Журналист осекся. Он напрочь забыл, что он хотел сказать. ― В таком случае, я продолжу. У нас есть зацепка. Жилин подчеркнул посвящение в верхнем углу листа жирным, свинцовым карандашом. ― Предыдущие тексты никому не посвящались. Нам остается выяснить, кто такой этот М. В. Б. и это нам объяснит… Не все, но многое. Вы поищите и… Я поищу. ― Я сделаю все, что в моих силах. Сошлись на этом.       Возвращались домой вместе. Падал липкий, прошлогодний снег, Жилин кутался в свой черный плащ, а Журналист еще долго рассуждал о том, как постмодернистская литература пожирает свой ядовитый хвост.