Вирус

«Пора» Когда на комм падает короткое сообщение, Стас на мгновение прикрывает глаза и, глубоко вдохнув, задерживает дыхание, успокаивая зачастившее вдруг сердце. Мужчина тщательно одевается и покидает корабль. Команда еще спит — первое из трех оранжевых солнц Тортуги только-только показалось над горизонтом, а это значит, что время едва перевалило за полночь. От шлюза корабля до выхода с территории космопорта семьсот сорок шесть шагов. От космопорта до клиники Венькиного друга — три тысячи восемьсот пятьдесят два. От дверей клиники до палаты, в которой спит Дэн, еще четыреста семьдесят пять шагов и двести четырнадцать ступенек. Стас считает каждый шаг, каждый вздох, каждый удар сердца. Минуты растягиваются, время превращается в липкий кисель. Ставший вдруг слишком густым воздух забивает легкие, оседает горечью на языке. Оранжевое солнце медленно выползает на небо, окрашивая мир вокруг золотистым — совсем как полупрозрачные веснушки на бледной коже осунувшегося лица, которые Стас, конечно же, не считал (четыреста двенадцать на правой щеке и четыреста пятьдесят две на левой), просиживая часы у постели своего спящего навигатора все эти долгие два месяца — теплым светом. Белые-белые стены, белые-белые потолки, белый-белый халат Венькиного товарища. Белая-белая кожа в ореоле потускневших рыжих волос. Белые-белые пластыри, прячущие под собой острые стальные иглы капельниц. Слишком много белого. До рези в глазах и головной боли много. Стас подходит к спящему, опутанному проводами и датчиками навигатору. Доктор что-то объясняет, сыплет медицинскими и техническими терминами, и Стас кивает, отвечает на вопросы, уточняет детали, видя перед собой только подрагивающие пушистые ресницы и страдальческую морщинку между бровей, которой раньше, кажется, не было — да точно не было, уж он бы заметил. — Идемте. Нам лучше пронаблюдать за подключением процессора снаружи, — медик кивает собственному отражению в зеркальной стене палаты. — Почему? — Стас не двигается с места, продолжая вглядываться в исхудавшее лицо — своего, конечно же, своего — киборга. — Оставаться в палате небезопасно — мы не знаем, какую реальность создал себе киборг на время сна и как он отреагирует на пробуждение. — Я останусь. — Но… — Я останусь. Начинайте. Врач качает головой и, обреченно махнув рукой на потенциального самоубийцу, выходит из палаты. Стаса окутывает тишина. Абсолютная, полная, она словно укрывает его тяжелым ватным одеялом, забивая уши. Не слышно тихого попискивания многочисленных приборов, не слышно мерного гудения кондиционера, не слышно тиканья часов. Единственным, что нарушает эту тишину, становится тихое, почти беззвучное дыхание спящего. Которое на мгновение сбивается с ритма. Лицо киборга становится еще бледнее — хотя, казалось бы, куда уж дальше. Дергаются худые пальцы, сжимаясь в кулаки, и вдруг расслабляются, поглаживают простынь, ласкают грубую плотную ткань. Вздрагивают тонкие губы, складываются во вполне узнаваемое «капитан». Стас делает шаг, оказываясь совсем рядом, и вдруг видит, как из-под рыжеватых ресниц выкатывается прозрачная капля. Он отстраненно наблюдает, как эта капля ползет по ввалившейся щеке, падает на подушку и впитывается в пахнущую больницей и горем ткань казенной наволочки. А потом капитан кладет ладонь на худое, скрытое больничной пижамой плечо. И даже не морщится от боли, когда сильные пальцы сжимают его запястье. Он вглядывается в распахнувшиеся голубые глаза — и не находит в них ничего, кроме пустоты. Это стеклянные глаза, глаза куклы с человеческим лицом, а не его Дэна. В них нет ни тепла, ни света. В них нет души. Ледяная глыба, ворочающаяся на сердце, выпускает острые шипы, которые впиваются Стасу в легкие, мешают дышать. А потом кукла моргает.