Волчья упряжка

      Тяжелее всего было кого-то терять. Джек знал это на собственном горьком опыте: он терял людей и членов стаи, братьев из собственного помета, был рано отнят от матери. Однако, куда больнее было наблюдать, как хозяин рыл могилу в промозглой земле для двух собак. Старая Берта скончалась на месте, от сильного удара у бедной собаки не выдержало сердце. Новенький Зик же боролся до последнего, но с порванной глоткой он продержался до рассвета следующего дня, чем вызвал заслуженное уважение у Джека. Другие собаки пострадали куда меньше, отделавшись в основном испугом. Джек буквально ощущал, как Лео тяжело дышал от накатывающих слёз. Завернув бездыханное тело Берты в белое покрывало, он, прижав суку к сердцу, медленно опускал в яму. Огненный хаски сам с трудом сдерживал скулёж и прижимал одно здоровое ухо к макушке, наблюдая за похоронной процессией. Когда Ноэл опустил и Зика рядом с Бертой, Джек поднялся на ноги и сел рядом с хозяином. Тот не спешил закапывать могилу, а, опустив голову, долго молчал. Джек понимал значимость момента, поэтому терпеливо ждал, а затем, поддавшись какому-то сентиментальному порыву, задрал морду и завёл скорбную песнь: завыл. — Что ж, ребятки, надеюсь, вы продолжите свой путь, — пробормотал Лео и принялся закапывать яму. Для Ноэла терять собак было так же тяжело, как и членов семьи. Берта была самой старой его собакой, ворчливой, но опытной и дорогой его сердцу. Она принесла четыре здоровых помета, которые повышали его материальное состояние. Он помнил, как выкармливал её щенков, пока она нервничала и металась рядом, не доверяя человеку такую важную работу. Берта не раз кусала Лео, конфликтовала с другими собаками, но она была безумно верной своего промыслу: хождения в упряжке. Старая сука буквально не представляла своей жизни без постромков, перетягивающих шкуру, без ветра, свистящего в ушах, без напряжения в лапах и без заслуженного отдыха под северным небом после пройденных километров. Лео скорбел и по Зику, с которым успел проработать не так много, как хотелось бы. Однако белоснежный самоед, напоминавший плюшевого белого мишку, успел запасть в душу каюра. Несмотря на недавнее знакомство, пес все равно кинулся на защиту нового хозяина и, как настоящий герой, погиб в бою. Ноэл со слезами на глазах вспоминал, как мучился Зик в последние часы своей жизни. Самоед хрипел, дёргал лапами и все время пытался подняться, но от слабости из-за потери крови, никак не мог: лапы не держали его. Лео понимал, что должен был хоть как-то прекратить страдания пса, но рука у каюра не поднималась. И с первыми лучами кровавого рассвета, Зик так и замер на подушке, больше не пытаясь подняться. Джек проводил сочувствующим взглядом хозяина, который направился в хлев к другим собакам, чтобы хоть как-то справится со своим горем. Сам же пес зашёл в дом и сразу же подошёл к постели, встав на задние лапы. Она, девочка лет десяти-двенадцати, лежала под двумя теплыми ватными одеялами на правом боку, тяжело дышащая, с копной черных, как смоль, волос. Она была словно-то смутно знакомой для Джека, особенно её диковатый, лесной запах, который сейчас так остро смешивался с кровью и болью. Лу, с самого рождения запертая в теле волка, наконец, приобрела человеческий вид. Однако рана, нанесенная ее же сородичами, оказалась тяжелой. Лео Ноэл был в полной растерянности. Он ещё никак не мог отойти от потери собак, а об странной девочке ему и вовсе еще не хотелось думать. Однако Джек принял Лу в новом обличии, ведь она, несмотря ни на что, спасла и его и хозяина. Мокрым носом он ткнулся в бледную щеку девочки, надеясь, что она проснётся. Лу спала уже так третий день, и Джек каждый раз ждал с каким-то непреодолимым нетерпением, что она вот-вот откроет глаза. Ему хотелось завилять хвостом, облизать ей лицо, почувствовать маленькие ладошки у себя в холке. Он и сам не мог объяснить такое непреодолимое желание доброты и верности к ребенку, но чувства и инстинкты, как правила, не поддавались логике. Несмотря на свою подавленность, Лео ухаживал за Лу. Практически каждые три часа он менял ей повязку на боку, промокал бледный лоб и как-то отрешенно поглаживал по черным волосам. Ноэл не рисковал вызывать лекаря, потому что и сам не понимал, кто находился в его доме: сущий монстр, под личиной ребёнка или же, наоборот, невинное дитя, во власти зверя. Несомненно, в юношеские годы, ещё будучи зеленым солдатом, Лео слышал всякие байки про людей, способных принимать облик волка или медведя, а может, и рыси. Легенды о таких, кто не мог сдерживать свою ипостась под ликом луны, и о таких, кто с рождения мог быть заключен в шкуре зверя. Ноэл никогда не верил в подобные россказни, но, не мог отрицать, что его любовь к собакам, возможно, зародилась из-за этих дурацких сказок. Может, его умный Джек тоже скрывает в себе нечто большое? А вечно голодные близнецы-маламуты? Ноэл зашёл в дом, стряхнул с плеч снег и снял мокрое пальто. Джек слабо завилял хвостом и прижал одно ухо, как бы показывая, что он всё понимает, но всегда будет рад видеть своего каюра живым. Лео потрепал Джека по морде и присел рядом с кроватью. Аккуратно убрал одеяло, чтобы сменить повязку. На удивление, рана слишком быстро заживала, и вот, уже на третьи сутки, красные борозды на тонкой детской коже уже были розовыми царапинами. Но, несмотря на волшебное выздоровление, Лу никак не хотела просыпаться. Ноэл замечал, как это беспокоило и самого Джека, который буквально дежурил у кровати девочки. Шло время, но Лео не хотел возвращаться к работе. Джек старался игнорировать собственную тоску по управлению упряжки, но понимал, что без Берты и Зика, будет тяжко вести нарты. Поэтому все свои силы он отдавал хозяину, всё чаще проводя с ним время на крыльце, когда мороз так сильно не кусался. Они оба молча созерцали северное сияние, считали звёзды и настороженно слушали вой издалека. Другие собаки, отойдя от шока, разленились. Джек всё чаще видел, как близнецы Хин и Гин, после сытного обеда предпочитали лишний раз поспать, как Марта радостно рыла ямы, и вскоре вся округа пестрила небольшими холмиками, а Рой, как ни странно, начал проявлять к молодой лайке особый интерес. Хромой Локи, почувствовав себя истинным домашним псом, вовсе отказывался покидать территорию дома или двора, и почти всё время проводил на своей лежанке, которую ему сделал Лео. Джек и сам не мог похвастаться своим поведением. Он, если не проводил время у кровати с Лу, то практически не покидал Лео. Словно боялся, что каюр оступиться или сделает какую-то глупость. Джек был уверен, что другие собаки не ощущают душевного состояния Ноэла, поэтому оберегал хозяина, как мог. Если хаски видел, как каюр рано утром выходил во двор, то Джек непременно шёл с ним. Стоило Лео взяться за топор, чтобы наколоть двор, как верный вожак был рядом и внимательно наблюдал за процессом. Или же, если кто-то из старых знакомых приходил проведать Ноэла, то Джек не мог позволить себе расслабиться, пока не обнюхает гостей. И, лишь когда он убеждался, что никакой угрозы для каюра нет, возвращался на свой пост возле Лу. Однажды, проводя очередной безветренный вечер на крыльце, Джек слушал монолог Лео. Каюр в последнее время часто отдавался воспоминаниям и начинал вслух рассказывать то, что Джек и сам прекрасно помнил. Однако ему было в радость слушать хозяйский голос. —…ты выглядел свирепым с этим намордником, но я всё равно рискнул снять его с тебя. Ты зарычал на меня, но не спешил кусаться, да, помнишь? Не представляю, что тебе пришлось пройти, дружище, но я рад, что ты меня так и не укусил, — Ноэл слабо улыбнулся и опустил руку, чтобы погладить по голове Джека. Джек помнил их первую встречу так же хорошо, как и первый удар от прежнего хозяина или же первый восторг от хождения в постромках. Да, тогда хаски был озлобленным шматком свалявшейся шерсти и свежих ран, поэтому продавцу пришлось сковать его пасть тугим намордником. Тогда Джеку казались абсолютно все люди врагами, источающие сплошную опасность, и он готов был обороняться до последнего. Однако удивительно, что капля доброты смогла вытащить его из глубокого колодца отчаяния и страха, сделав самым верным существом в мире. Когда из дома послышался стон и сдавленный всхлип, то Джек подорвался с места первым. Он так и застыл на пороге, смотря, как Лу, сидевшая на краю кровати, рассматривает свои детские ладошки так, словно они были чем-то странным, инородным. Хаски приблизился к девочке и уткнулся мокрым носом ей в колено, на что испуганная девочка грубо отпихнула его и зарычала, как настоящий волчонок. Джек отнюдь не обиделся, но весьма удивился. Мотнув мордой и чихнув, он отошел, уступая место Лео. Увидев Ноэла, Лу отреагировала куда более приветливее, она даже захотела подбежать к каюру, но с удивлением обнаружила у себя всего две ножки, на которых было ужасно тяжело стоять. Она бы точно рухнула на жесткий пол, но Джек вовремя среагировал и встал рядом с ней, и Лу неосознанно ухватилась за шею пса. Лежащий в углу на своей подстилке Локи настороженно и с опаской наблюдал за всем этим, то и дело поджимая уши. — Лу! — Лео кинулся к девочке и подхватил её на руки. Она оказалась даже легче, нежели, когда была в теле волчонка. Однако чёрные спутавшиеся волосы в точности напоминали ее роскошную шкуру, а кроваво-красные глаза не изменили своего странного оттенка. Не зная, как управлять своими ручками, она неловко схватилась за рубашку каюра, пытаясь обнюхать его. — Ну-ну, девочка, полегче. Как же я рад, что ты проснулась! Джек, посмотри на нее, ты же тоже рад, приятель, да? Да! Джек искренне был рад не только потому, что Лу, наконец, проснулась, но и тому, что Лео оживился. Маленькая девочка буквально вдохнула в хозяина что-то светлое, положительное и так нужное ему, чтобы вновь бодро заулыбаться после смерти собак. Джек неустанно вилял хвостом, наблюдая, как Ноэл пытается отцепиться от ручек Лу, которая, в свою очередь, очень хотела схватить его за лицо. Они оба понимали, что понадобится время, чтобы Лу адаптировалась в новом теле. Тем не менее, Джек всё ещё помнил, что девочка могла в любой момент стать волком, тем самым страшным зверем, которые убили Берту и Зика. И лишь воспоминание о том, как Лу кинулась на своего сородича, перебивало в Джеке настороженность и обиду. Ему искренне хотелось защищать её так же, как она осмелилась вступиться за Ноэла. Времени и правда требовалось много. Лу отказывалась воспринимать свое человеческое тело и вела себя точно так же, как и раньше, пребывая неуклюжим волчонком. Она не хотела ходить на двух ногах, предпочитая передвигаться на четвереньках. Она лаяла и рычала, когда Локи или другие собаки старались поближе с ней вновь познакомиться. К Джеку она так же относилась с опаской, ярко помня былые обиды, но уже была не так сердита и позволяла огненному хаски находится рядом. Лу продолжала есть из миски, как собака, пила так же, отчего Лео совершенно не знал, как переучить этого ребенка. Она убегала и огрызалась на каюра каждый раз, когда он хотел причесать её спутанные локоны или одеть в одежду потеплее, раз теперь она была лишена роскошного меха. Однако, как подмечал Джек, Лу всё равно была счастлива оказаться вновь в доме Ноэла. Он замечал на бледной детской коже в районе поясницы так горько знакомые ему следы от бича. В тот день, когда он радовался её продаже, Лу проходила через боль и одиночество. Джек так же всеми силами старался помогать Лео воспитывать неугомонную девчонку. Он вел себя по-истине терпеливо и сдержанно, хотя мог бы воспользоваться своим положением в стае и вновь напомнить ей, кто здесь вожак. Локи, проводивший все время в доме, не мог поверить своим глазам, видя, как вожак буквально прогибается под странной человеческой девочкой, от которой пахло отнюдь не привычным для людей запахом. Она по-прежнему источала запахи леса, дикости, опасности. Хоть Локи и не было с ними в тот злополучный вечер, однако он прекрасно помнил и тот раз, когда его потрепали за лапу. Собственная кровь вперемешку со злостью и жаждой убийства существа из леса запечатлелась в его памяти так, словно ему вновь нанесли клеймо на шкуру. Он откровенно боялся Лу и шарахался от неё, когда она, в порыве игры, слишком близко оказывалась к его лежанке. Так и не выдержав постоянного присутствия Лу, Локи покинул свое любимое место и вернулся в хлев к остальным собакам. Зато как радовался Джек тому, что Лео начал хоть чем-то заниматься. Теперь все его свободное и не совсем время занимала неутомимая Лу, которая, к слову, начала делать определенные успехи. Находя определенные хитрости и уловки, Ноэл все же заставлял девочку подниматься на ноги и использовать свой рост, чтобы что-то взять со стола. Да и Лу сама, переполненная своим любопытством, подражала тому, как каюр держал чашку с кофе или листал газету. Она начинала понимать предназначение своих коротеньких припухлых пальчиков и уже вовсю использовала их. Однако Джеку пришлось на собственной шкуре испытать некие попытки Лу взаимодействовать с окружением посредством своих ручек. Болезненные щипки, неловкие шлепки или ощутимые хватки на хвосте, либо на единственном здоровом ухе. Она так активно изучала хаски, что позабыла о своих обидах, на что Джеку оставалось лишь терпеливо сжимать челюсти и прикрывать глаза. Зато, пока она увлеченно выворачивала ему хвост, он мог спокойно вылизывать ей волосы, стараясь привести те в порядок или же вечно грязные ножки. Постепенно Лу очеловечивалась, но как бы Ноэл не старался, она не говорила. Единственное суразное слово, которое девочка могла издавать — собственное имя. Она могла весь день шататься по двору хвостиком за Лео и сердито бормотать себе под нос: «Лу!». Но каюр не терял надежды и продолжал вечерами читать девочке, повторять по слогам простые слова, пока она пыталась попробовать на вкус страницы той или иной книги. Казалось, она понимала всё, что ей говорил Лео, но повторить простецкое «ложка» — для неё было сродни поднять целый дом, то есть невозможно. Джек же понимал, что Лу прекрасно общается на волчьем наречии, и из её звероватого поведения никак не уходили оскалы, порыкивания или скулеж. Джек отчетливо знал, когда она дурачится и игриво нападет на него, а когда злится по-настоящему и пытается цапнуть его за ухо. Время продолжало идти, и Джек уже откровенно скучал по своей работе. Безусловно, маленькая Лу скрашивала их дни, но хаски понимал, что каждый раз еды в его миски становилось меньше. Если Лео не занимался развозкой почты, то, соответственно, не получал дохода, а ему необходимо было содержать еще шестерых собак и маленькую девочку. И самого себя, конечно же. Джек знал, что управлять нартами можно и пятью и четырьмя собаками, главное, чтобы было желание у самого каюра. Но Лео словно бы избегал всех намеков на возвращение к промыслу, стараясь найти другую работу в городе. Тогда на Джека и напала великая тоска, и он уже не обращал внимание на лакомства, на приставания Лу и на рассказы Ноэла. Он лежал во дворе и гипнотизировал взглядом накрытые брезентом нарты, вспоминал, каково это — нестись по бескрайним снежным полям, тянуть сани под треск постромков на шкуре, ловить языком ветер и просто быть самым счастливым псом на свете. В один из таких дней Джек просто не смог встать на лапы. Он не притрагивался к миске несколько дней подряд, а увлеченный заботой об Лу, Ноэл поздно спохватился.