Новые игры для старой ханафуды

А он так старался... не сомневался ни на миг. Бежал, догонял, вчера - даже продумывал встречу... Чуть не предал командира ради... всего этого. Усами посмотрел на свои руки, отяжелевшие от бесполезной силы, взял шляпу и методично смял ее в руках. И ведь даже не рассчитывал... не просил это оценить... может, хотя бы уважать потраченные силы... Пятерня сильно сжала лицо сама собой. С каких пор он достоин только этого «хотя бы»? Усами выдохнул, ощущая, что в груди от этого только сдавило, и закрыл ладонью глаза. Кадокура даже этого не заметил... Как же это было унизительно! Он оказался даже не рядовым - никем. Настолько незаметным, что Кадокура не желал убивать его в Абашири. Равно как и спасать. Отмахивался от него, как от абаширских мух. А в завершение - поддался, лишь бы показать насколько он, хокучин, надоедлив и слаб. Шляпа в руках Усами стала жеваным комком фетра и он ее отбросил, выходя наружу. Как же он был жалок... Как никогда. Он-то дурачок, думал, что Кадокура бросил ему вызов, и сам же этого испугался. Думал, тот - просто неуверенный человек... А тот его попросту презирал. Иногда. Когда не был равнодушен. И сейчас это продемонстрировал, потому что надоело... мешалось. Как помои для свиней, которые надо убрать. И может быть, не последнюю роль в этом играло происхождение. Биссеноми, не стоящий внимания ни как противник, ни как либо еще. С мерным металлическоим стуком Усами шаг за шагом спускался по винтовой лестнице. Он вытащил остатки ханафуды и снял карту февраля. Сразу под ней он увидел самую «дорогую» карту марта - сакура с занавесом. Усами хмыкнул сам себе. Стара ханафуда, но то, что «благородные» презирают тех, кто ниже происхождением, остается всегда. Сакура не для всех. Это раздражало... только вот сейчас пришлось признать, что он и впрямь - глупый деревенщина Токишиге. Он ошибался. Слишком многое себе придумал... То, что Кадокура насмехался и убегал, не было желанием раззадорить или сопротивлением. Его и впрямь ничто не задевало. И не было в этом и капли страсти. Не вкладывал он в это ничего. «Ничего личного.» И уж тем более, это не было игрой на равных. Неудивительно, что Кадокура постоянно его обыгрывал - во всех его действиях не было и толики какого-либо волнения - только холодный расчет. Пока тот, разумеется, не решил, что потратить время на этот план с поддавками будет выгоднее. Без сомнения, Кадокура все спланировал. В чайной его заметил и увлек за собой. Про стреногу подслушал и держал при себе ключ. И ни во что не ставил его как противника. Вот почему был так спокоен. Даже насмешки по ходу отвешивал... Будто мало было того презрения, что выказал этими поддавками. «Дурень» четко прозвучало голосом Кадокуры в его сознании. Усами встал на площади, глядя на пустые дороги. Опять, опять чертов тануки был прав... Добираться в гостиницу было неблизко, но Токишиге все равно пошел пешком через пустынные утренние улицы, предчувствуя, что физиономия и ворчание Кикуты будут последней каплей сегодняшних происшествий. И лучше, если эта капля упадет позже. Усами зашагал еще медленнее, глядя под ноги на мощеную дорогу. Было так рано, что конные трамваи пока не ходили, и даже у часовой башни не было ни единой души. Токишиге вспомнилось, с чего все вчера началось. О, этот айнский рыбак был прав - удачный день для Кадокуры! А для него... Усами посмотрел на пасмурное небо за голыми ветками вишен. В общем-то ничего не изменилось. Он... Конечно, он убьет Кадокуру. Если они встретятся однажды. Случайно. Когда он вернулся в гостиницу, Кикута только проснулся. - Где тебя носило? Усами принялся раздеваться вялыми руками. - Думал, что преследовал убийцу. - И? - Ошибся. Кикута хмыкнул. Впервые он видел Усами таким пассивным во время выполнения поручений лейтенанта Цуруми. - Тогда отсыпайся, пока я попробую что-то выяснить днем. А вечером обсудим. Усами кивнул не глядя и заполз под одеяло. Спать не хотелось, и он просто лежал, отвернувшись от Кикуты и вперив бессмысленный взгляд в дощатые стены. Он был просто опустошен. Хотя чему было опустошаться? Разве у него было что-то свое? Нет. Ничего не было только для него. Дом - с кучей братьев и сестер, командир - с кучей других замечательных помощников, даже винтовка и та - казеная... Кадокура вернулся засветло - сторонники господина Хиджикаты еще сопели в общей комнате ровным рядком. Только Огата, когда он проходил мимо, открыл глаз, зевнул, широко открыв рот, и перевернулся на живот, накрывая собой винтовку. Кадокура хотел было присоединиться к остальным, но преследующий его запах солода напомнил, что кое-какую гигиеническую процедуру стоит провести до того, как лечь спать. Захватив по пути бутылку воды, он направился наружу, радуясь, что Хиджиката выбрал гостиницу на окраине города, рядом с просекой в лес. Отмывая пятна сусла Кадокура не мог перестать думать о вчерашнем. Кажется, Усами, наконец, понял, что в их встречах нет совершенно ничего интересного. Неудивительно. Легенд, что они выдумали друг для друга в Абашири все равно бы не хватило, чтобы надолго увлечь такого резвого вояку, как он. Кадокура вздохнул и потер щетину. Теперь, наверное, можно будет вернуться к своей размеренной жизни. Он не планировал произошедшее так рано, и это было рискованно, но признал, что так, наверное, вышло лучше. Да и когда-нибудь пришлось бы действовать, пока Усами не надоело играть с ним настолько, чтобы убить со скуки. Кадокура вздохнул, понимая, что вместо облегчения его одолевают смешанные чувства. Наверное, он просто удивился, что даже неподготовленный толком план сработает так ладно и что хокучин перестанет интересоваться им так легко. Кадокура хмыкнул, и умыл лицо. Просто переоценил себя. Ему надо почаще слушать Киравуса. А Усами... Усами просто показывал ему свою силу. Усами получил, что хотел, и ему надоело. Может, тогда, когда он стоял у окна пивоварни, он даже жалел о времени, потерянном в гонке за скучным тануки. Кадокура почесал голову. Можно еще неделю не мыться. Или две. Он должен радоваться. Впервые повезло, и по крупному. У него осталась его невезучая жизнь. И по крайней мере, один сэн. В следующую неделю не повезло никому. И сторонники Цуруми, и сторонники Хиджикаты не нашли даже следов присутствия заключенного в Саппоро. Одного Кикуту немного радовало, что он ошибался, предполагая, что Усами будет ему мешать во всем, включая бытовые удобства. В частности, ходивший по седьмому слух о том, что рядовой Усами Токишиге любитель «громко творить ночные чудеса своими руками» к удивлению прапорщика не оправдался. Рядовой как падал по возвращению на футон, так и лежал до утра в одной позе. Хотя при этом, постоянно выглядел невыспавшимся на следующий день. Кроме того, Кикута ожидал, что Усами будет одергивать его за желание выпить знаменитого пива, без конца цитируя лейтенанта-трезвенника, но тот вместо этого смотрел на бутылку, как Арико на луну, но сам пить отказывался. В одном Кикута был, однако, прав - Токишиге действительно и вел, и чувствовал себя странно. Усами всегда считал себя чем-то вроде пули, непременно летящей в цель. Сейчас же у него складывалось впечатление, что мишень убрали, а он даже не летит - а просто застыл в подвешенном состоянии. Может, даже в прострации. К концу недели собственное слюнтяйство стало раздражать, и Токишиге решил хотя бы снять напряжение, едва уснет Кикута. Все было хорошо, но стоило ему прикоснуться к себе, его фантазии предстали совсем не собственные руки, и закончилось все знакомой насмешкой в его голове. «Дурень». Замирая, и с недовольной гримасой подтягивая пижамные штаны, Усами решил больше опыт не повторять. Не стоит пока дразнить себя. Слишком уж хорошо он помнит, что в действиях Кадокуры было лишь демонстративное желание нейтрализовать или отыграться. Кто кого - и не более того. И он даже не может сказать, что дело было в трусости Кадокуры - ведь, даже тогда, в Абашири, ночью накануне «уборки мусора» он прогнал его. Даже полагая, что они больше не встретятся. Усами вздохнул, потирая глаза. Ему все виделось искаженным, и теперь он лишь расплачивается за то, что слишком счастливо жмурился. Он-то думал что самообманывался лишь бы не слышать сожалений, которые не сможет простить... а на деле... «Дурень». У сторонников Хиджикаты в то же время было шумно каждый день. Все, кроме Огаты, сидели тесным кружком каждый вечер, обсуждая последние наблюдения. Снайпер в свою очередь предпочитал греть ладони и стопы, единолично оккупируя печку - весна пока не принесла достаточно тепла. Хиджиката с улыбкой скосил глаза в его сторону. - Никак не отогреешься с Карафуто? - Там не так отогреваться принято. Не сговариваясь, Кадокура и Киравус на всякий случай отодвинулись друг от друга. Последний с любопытством посмотрел на Огату. - И как же? - Водка, «стенка», баня, веник. - «Стенка»? Никогда не слышал. - Само собой. Первое правило «стенки» - никогда не говорить о «стенке», - фыркнул Огата. - Тем более что на Карафуто организатором сего варварства был один из татуированных заключенных. - И что же это за «стенка»? - Что-то вроде английского подпольного бокса, но без четких правил с множеством борцов. Насколько я понял, сразившись на «стенке», Сугимото и компания получили копию татуировки главаря. - Наверняка Ганнсоку, - хмыкнул Кадокура. - Верно. - Огата перевернулся к печке спиной. Киравус мысленно поклялся, что ни за что не потрафит детективу-жопорою, вопросом «как вы догадались, Кадокура-сан», но тот прочел это на его лице. - Второго заключенного, который бы оценивал человека по тому, как он машет кулаками, я не знаю. Моя голова уж точно это помнит. - Этот Ганнсоку оценил ее пустоту? - фыркнул Киравус, демонстративно постучав себе по лбу. Кадокура быстро спустил его повязку ему на глаза, но тот не унимался: - Или он одним ударом открыл истину, что старший надзиратель Кадокура - слабак? - Вообще-то лично у меня не было с ним проблем в Абашири. Однажды уложив меня одной левой на бегу к Ушияме, он перестал нарушать порядок в мои смены. - Ты в свои смены от него прятался? Кадокура закатил глаза, снова опуская повязку Киравуса, как забрало. - Нет, просто он после моего нокаута пояснил, что ему достаточно ударить человека, чтобы понять, чего он стоит. И по его мнению, раз уж я вышел его остановить и не смог, я был тщедушным, но способным проявить стойкость в нужный момент. - Настолько стойким, что был уложен одной левой... - Сейчас сам сляжешь... Когда они прекратили кататься по полу и снова умостились у огня, к печке присел Арико. Огата только повернул в его сторону единственный глаз. - Значит, тебе не удалось достать копию его татуировки? Огата вместо ответа скривился, но прежде чем что-то успел ответить, из восточного угла усмехнулся Хиджиката. - У всех свои правила ведения боя. Снайперу по правилам «стенки» наверняка не сыграть. Но теперь нашей задачей будет достать кожи и копии любым способом. Вспомнив Ганнсоку, Кадокура всмотрелся в огонь. Он знал лишь еще одного человека, чьим единственным способом вести диалог было насилие. Вспомнить только одну улыбку Усами, когда он несся за ним во время штурма Абашири... Кадокура отхлебнул чай и снова уставился в пламя. Только для хокучина, в отличие от Ганнсоку, важнее было балансирование на грани жизни и смерти вместе с «собеседником». Кадокура застыл, не замечая, как огонь начал слепить глаза. Ох! Если задуматься, он организацией покушения в Абашири первым «начал диалог»... Кадокура устало потер лицо. Глупо, наверное, это выглядело на языке Усами. Что-то вроде «передайте этому молодому человеку, что он мне до смерти интересен, но сам я подойти стесняюсь». Скривившись, Кадокура безразлично уставился в чай. Какое это сейчас имело значение - хокучину, кажется, «общение», наконец, наскучило. А сам он хотя бы ноги вовремя унес. На следующий день он в этом убедился. Проходя с Киравусом мимо городской ратуши, он заметил Усами и уже однажды виденного им прапорщика в гражданском. Оба стояли не более чем в сорока шагах и что-то высматривали. Хокучин его тоже увидел, однако поспешил отвернуться и поторопил напарника с посадкой в конный трамвай. Возможно, конечно, Усами подозревал, что сторонников Хиджикаты тут больше чем двое, или дело было в сопровождающем его прапорщике... Но и позже, когда Кадокура трижды за неделю замечал хокучина в одиночестве, тот спешил посмотреть в другую сторону и сменить маршрут. Видимо, решил преследовать настоящего убийцу. Усами и впрямь был сосредоточен на задании. Однако, про себя признавал, что слишком запаздывает: он знал очень хороший метод поиска, но реализовать его пока не мог. Следовало воспроизвести действия маньяка, но при этом надо было сильно возбудиться, а он не решался снова столкнуться со своими нынешними фантазиями. Поэтому, приходилось таскаться по улицам. Не просить же, в конце концов прапорщика Кикуту становиться моделью в следственном эксперименте. Это даже звучало жутко - от повторного бреда о лунах и окопах он сам импотентом станет. Вернувшись в гостиницу в очередной бесполезный вечер, Усами застал негодного на модель прапорщика за одиночной игрой в шахматы. Усами дернул галстук, презрительно косясь на доску. - Я думал, что бесполезнее провести время, чем мы в последнюю неделю, невозможно. Но праздности, нет, оказывается, предела. - Шахматы хорошо расслабляют и настраивают на логическое мышление... - Особенно когда играешь сам с собой, - Усами закатил глаза и плюхнулся на футон. - Не иначе мастурбация мозгами. А еще меня извращенцем называют. Выглядит хуже, чем эти русские «поддавки». - Я же не поддаюсь сам себе. Смысл поддаваться есть только если играешь с кем-то. - Тратить силы, лишь чтобы выказать противнику свое презрение? - Скривился Усами и вздохнул. - Так себе смысл. Кикута хмыкнул, переворачивая к себе другой край доски. - Все-таки тактик из тебя никудышный, Усами. Не говоря уж, какой собеседник... - Это еще почему? - взвился Токишиге. - Поддаются куда чаще по другим причинам. - И по каким же? - С явным сомнением на лице спросил Токишиге. Кикута хмыкнул, не отрываясь от игры. - Либо в целях ввести противника в заблуждение для собственной выгоды, либо, чтобы просто подбодрить его. - Глупость какая... - Усами откинулся на футон, но слова Кикуты не шли у него из головы. Заблуждение или подбодрить? Заблуждение или подбодрить?.. Усами даже не мог выбрать, что ему нравится больше, и наконец, с неуверенной улыбкой проворчал: - Глупость. Кикута снял с доски слона и спустя миг добавил: - А ты как-нибудь спроси у братца Никайдо, почему старший лейтенант Цуруми однажды позволил Цукишиме прилюдно ударить себя на поле боя. Эту историю Усами знал наизусть - каждый раз при ее повторении он сетовал, что его там не было, чтобы ударить в ответ зарвавшегося сержанта. - И? При чем тут это? Почему Цуруми-доно это позволил? - А это тебе лучше знать, - отмахнулся Кикута. - Ты же в его любимчиках. Усами фыркнул, но отвернувшись от Кикуты, расплылся в улыбке. «Человечки» едва ли не танцевали. Он узнает. Завтра же узнает у Кадокуры, зачем тот поддавался. Ох, скорей бы уже рассвет! Найти Кадокуру в Саппоро было для него лишь вопросом времени. Он помнил все места, в которых видел его на прошлой неделе и, выбрав точку на пересечении координат, направился туда. Кажется, такое называлось географическим методом расследования, а Усами верил, что хороший убийца должен быть хорошим детективом. Он не ошибся - выглядывая из-за широкого газетного листа, он заметил Кадокуру в сопровождении Киравуса и Ушиямы уже через час. Присутствие здоровяка меняло план - приходилось следовать за ними повсюду, чтобы для начала узнать место их постоя. С другой стороны, из-за сложения Ушиямы можно было держаться от троицы подальше, не теряя их из виду, хотя на этот раз маскировку Усами выбрал более тщательно - полуседые усы с бородой и очки делали его неузнаваемым. Преследование не было утомительно в такой хороший весенний день, к тому же, он мог заодно выяснить ход мыслей компаньонов Хиджикаты и приглядываться к другим горожанам, в поисках убийцы. Сложным было лишь одно - сдерживаться, когда Киравус хлопал Кадокуру по плечу и оба над чем-то смеялись, или когда рука Киравуса убирала лепесток сакуры у того с плеча. И особенно, когда палец Кадокуры прослеживал путь капли на вспотевшей бутылке Саппоро. В каждый из таких моментов Усами жутко тянуло вытащить из кармана «зайца с мужиком», но пулеметная очередь, которую извлекли бы сейчас его руки из сувенира, могла бы привлечь внимание окружающих. Так что приходилось просто сидеть и скрежетать зубами. Как сушеная сардинка, будь она неладна. Троица потянулась обратно только к вечеру. Заметил ли Кадокура слежку, Усами не был уверен, но так или иначе ему удалось пробраться под самые окна гостевой комнаты сторонников Хиджикаты. Оттуда пахло вкусной темпурой и раздавался смех, а в глубине комнаты Усами четко различил гнусавый переливчатый голос, заставивший его кулаки сжаться. - «Отличная» идея - брать на поиски убийцы здоровяка Ушияму. - А ты, что же, предлагаешь ловить «на живца», Огата? - Если бы убийца выбирал по габаритам, Огата вряд ли предлагал бы такое. Раздались смешки. - В отличие от твоих охотничьих навыков, Киравус, навыки Огаты на практике работают. - И как же, надзиратель задниц? Усами услышал вздох, и улыбнулся. Наверняка под тяжелые веки только что закатились кое-чьи глаза. Его пальцы машинально и бесшумно пошевелили остов «зайца и мужика», так что они просто потрясли молотками. Киравус не унимался. - Где работают охотничьи навыки Огаты? На лебедях пойманных вручную? На некоторое время повисло молчание. - По крайней мере, они помогают избавиться от преследователей. - Не припомню, чтобы ты подстрелил хоть одного хокучина. Ты и в кита-то не попадешь, даже если стоять на нем будешь... - Для того, чтобы уйти от преследования, как выяснилось, и не нужно было стрелять. Достаточно было поддаться, чтобы преследователю стало скучно. Охотники, как и говорил Огата, в охоте ценят азарт. Без него - охота теряет свою суть. - Надоесть надоедающему. Хитро. Тук.тук. Усами долго смотрел на игрушку в своих ладонях, а когда его руки переломили ее пополам, на его лице не дрогнул ни один мускул. - Что там такое? - Да содзу, наверное, сломалась. Услышал Токишиге, переступая за ограду. Перед сном Кадокура вышел в сад, и наткнулся на обломок игрушки. С любопытством повертев молоточек «мужика» он решил поискать в траве отломанную половинку. «Заяц» был обнаружен тут же, и Кадокуру ничуть не удивило, что вместо усов на его мордочке красовались две точки. Кадокура вздохнул, запрокинув голову. - Я думал, ты только задницами научен любоваться. А тут сакура... Кадокура поспешил бросить обломки игрушки в траву, и обернулся к Киравусу. - Вообще-то я собирался пойти отлить. Хочешь со мной? - Нет уж, я со времен твоего неглиже на Акан никак не отойду. Никакой сакуры не хватит, чтобы глаза это пережили во второй раз. Кадокура криво усмехнулся и направился к просеке. Кое в чем Киравус был прав - Абашири отучила его любоваться многими вещами, а порой - даже замечать их. Семь лет в почти автономной тюрьме - довольно долгий срок. Его жизнь прошла там и похоже там и осталась, где бы он ни бродил теперь. Прав был и Усами - можно было вытащить его из Абашири, но Абашири из него - нет. А впрочем, была бы его жизнь другой, без этих семи лет? С его-то везением? Нет. Но разве это ново? Нет. Вот и переживать нечего. Все, что осталось, - достойно прожить остаток жизни, следуя за господином Хиджикатой. Вот уж кто точно умеет жить в любом возрасте. На обратном пути он увидел во дворе Нагакуру и Хиджикату, практикующихся в схватке на мечах. Огата сидел рядом на крыльце и наблюдал за ними одним глазом. Наконец, мечники разошлись с поклоном, и Хиджиката повернулся к снайперу: - Хочешь попрактиковаться? Огата запустил пятерню в волосы. - Нееет. Я не очень хорош во владении мечом. И не думаю, что у меня будут противники вроде вашего Инудо, делающего из мести ритуалы. Хиджиката осмотрел клинок своего меча, и помедлив, также убрал его в ножны. - Дело не в ритуале. Сознательно или нет, Инудо старался выбрать оружие, которое позволяло бы ему смотреть мне в глаза. Нагакура убрал меч и спрятал ладони в рукава. - Инудо был одержим. Хиджиката посмотрел вдаль, потирая запястья. - Скорее им овладела смертельная обида. Кадокура подошел к ним, не заботясь о том, чтобы скрыть любопытство. Огата укутался в плащ, но с крыльца встать не торопился. - Смертельная обида - это оксюморон. Мечники хмыкнули почти одновременно, а Кадокура спустя несколько мгновений спросил: - Почему? Огата поднялся, отряхивая плащ. - Либо ты обижаешься, либо - отправляешь обидчика к шинигами. - Хочешь сказать, тот, кто не убивает обидчика, на деле стремится лишь показать свою обиду? Огата усмехнулся напряженной задумчивости на небритом лице. - Лишь? О, вы не представляете, Кадокура-сан. Убить куда проще, чем заставить признать неправоту или сожалеть о деяниях. Нагакура просунул ладони в рукава до самых локтей и посмотрел на Хиджикату. - Это верно. Даже Инудо говорил, что более всего стремился сломать твой дух, Тошидзо. Кадокура отвел глаза. И оттого, что ему не хотелось вспоминать работу на Инудо, и оттого, что он нелепо боялся, что глаза выдадут вопрос, сквозящий в его голове. Если рассуждать по аналогии совершенно непонятно, что хотел сломать в нем Усами - духа в нем едва хватало на влачение скучного существования. А значит, из мотивов оставалась обида. Но разве он чем-то отличался от других противников? Он и врезать-то наглецу толком не смог. Кадокура вздохнул и отошел к поляне, где бросил обломки игрушки. Он приставил «зайца» так, что он замахивался на спину мужика. Потом повернул наоборот. Если бы он признал неправоту или выразил сожаления, у Усами совсем не осталось бы причин его преследовать. Разве что, убить. Кадокура ткнул нестриженым ногтем в мордочку зайца и швырнул обломки далеко за изгородь. Когда он вернулся на крыльцо, там стоял только Огата. Снайпер всматривался вдаль, но больше было похоже, будто принюхивается. - Что ты выбросил? - Так, мусор... - Осторожнее надо. Вдруг кого задело бы. Кадокура вздохнул. - Снова выступим на рассвете? - Да, старик вечно торопится. - Разве? - Не говорите, что не замечаете, Кадокура-сан. Хиджиката спешит, потому что потерял много времени в Абашири. Он видит, что жизнь его подходит к концу, и его стремления скорее походят на агонию, чем на желание успеть воплотить идеалы. - Важно не количество прожитых лет, а важно иметь то, за что можно бороться. Иначе можно стать мертвым до срока. - Его слова? - усмехнулся Огата. - Его. - Звучало бы славно, если бы сам он не торопился. А так выходит, его стимул жизни - страх смерти. - А разве бывают другие? Огата посмотрел на последние лучи ярко-красного заходящего солнца. - Бывают.