Кружево Шантильи

Эва всегда дежурила во вторую смену во время ночных привалов на пустошах. Когда у неё интересовались по этому поводу, она всегда отвечала, что нравится смотреть на восход солнца, или что была ранней пташкой, ну и на крайний случай, что она была той ещё извращенкой, которой нравилось наблюдать за спящими компаньонами. (Последняя фраза была её коронной, чтобы такие, как Престон, больше никогда не задавали этот вопрос.) Настоящая причина — та, которую она держала глубоко внутри, вместе с воспоминании о Нейте и пронзительной болью в груди от призрачных детских криков, — была чертовски банальной… и одновременно такой сложной. Она всегда серьёзно относилась к своему дежурству, потому что не хотела быть уязвимой. Никогда. Засыпая под открытым небом, или же в старых руинах города на обшарпанном матрасе или на каких-нибудь лохмотьях, более-менее похожих на кровать, она оставалась в полном «боевом» раскрасе — так ей было немного комфортнее. И потом, когда она сменяла своего напарника и тот засыпал, у неё, наконец, появлялось несколько драгоценных часов на то, чтобы она смогла заняться собой и своей кожей. А после спокойно наблюдать за рассветом. Это было время, когда она чувствовала, что может дышать. Кожей чувствовать прохладный ветер, который шевелил кончики её волос, и даже порой чувствовать в воздухе озон, словно после дождя, словно никакой войны не было. Несколько недель, проведённых под открытым небом, позволили Эве убедить себя о медленном исцелении. Звёзды ещё не начали гаснуть, а солнце пока не успело показаться на горизонте. А с восходом начинается рутина: она достаёт свою косметичку, в которой аккуратно сложены пудра, купленная у одного коллекционера из Даймонд-Сити, чёрная подводка для глаз и красная помада. И вот она — последняя выжившая убежища 111, улыбаясь своей фирменной улыбкой навстречу новому утру, удерживая всех демонов глубоко внутри. Это было частью её экипировки и непробиваемой маской очарования. Даже Престон, похоже, забыл то, какой пугливой и незащищённой она была раньше. Но только сама Эва всё прекрасно помнила. Не сможет забыть. Не посмеет. Она должна всегда быть бдительной. Она должна следить за собой и за своими эмоциями. Должна быть осторожной. Эта связь с прошлым была камнем преткновения, но она же и стала её силой. Кроме, как… Чтож. Она только что позволила ему докоснуться до себя? Они были в паре сотен метров от рейдерского лагеря. И он просто положил свои руки на её, показывая правильное положение на винтовке. А по телу словно током прошлось от этого обыкновенного касания. Они путешествовали вместе всего несколько недель, а она уже чувствовала, будто знакома с ним всю жизнь. И, о, Боже, она забыла, что такое простое действие, как касание, может быть настолько невероятным. Момент прошёл быстро, но он разжёг уголёк теплоты в её душе, и как-то раз, на очередном ночном патрулировании их небольшого лагеря, она застала себя за тем, что наблюдает за тем, как он спит. Похоже, её шутки обернулись против неё самой. Делает ли это Эву ещё большей извращенкой? Скорее, она ощутила себя подростком, борющимся с противоречивыми чувствами, не понимая, что происходит в её голове. Она доверяла ему. Переживала за него. Он ей нравился, в конце-концов. Но она не понимала его. Роберт Джозеф МакКриди был человеком этого мира, к которому Эва никогда не принадлежала, но всё же она не могла не думать о том, что он был единственным, в ком она нашла что-то близкое к своему дому. Он казался таким же одиноким, словно… его мир тоже остался где-то в прошлом. Словно… Безумие. Невозможно. Эва постаралась избавиться от этих мыслей, просто смотря на восход… но, может, это и не будет плохой идеей позволить кому-то, вроде него, стать её другом.