Заведомо ушедший

Вздохнув, Малфой проводил Гермиону тоскливым взглядом. Он уже не раз пытался окликнуть её, но это ожидаемо не давало никакого эффекта, что заставляло его злиться или впадать в уныние. — Мерлин, Грейнджер, как бы я хотел, чтобы ты сейчас прочитала мне свои любимые нотации или проворчала что-нибудь о моей манере вести беседы. Гермиона суетилась на кухне, и Малфой, наблюдая за движениями её рук, задался вопросом, почему она всё ещё остаётся здесь, а не возвращается в свою квартиру. Если раньше её держал тут он сам, то сейчас, когда его присутствие никак не ощущалось, она вполне могла жить у себя, изучая те же самые книги. Но почему-то этого не делала. — Грейнджер, — ещё раз без особой надежды протянул Драко и, не получив ответа, вновь погрузился в мрачные мысли. С тех пор, как он перестал существовать для всего окружающего мира, прошло ни много ни мало восемь дней — он считал. Уже наступал на пятки девятый, и Малфой, честно признаться, чувствовал подступающий холодок где-то между рёбер, который вызывал растущую с каждым часом панику. Когда-то давно, будучи подростком, он наткнулся в семейной библиотеке на любопытный томик в мягкой обложке неприметного тёмно-серого цвета. Что его тогда удивило, так это тема: книга была о магловских традициях. Вряд ли кто-то смог бы ему внятно ответить, как эта книга попала в библиотеку Малфой-мэнора, но факт оставался фактом. Тогда Драко поначалу решил, что в ней содержатся какие-то советы против маглов, но, открыв первую страницу, поразился: это была обычная магловская книга без движущихся картинок и магических терминов. Пожалуй, больше всего Малфоя тогда заинтересовали отличия того мира от всего, к чему с детства привык он, но уже тогда явственно понимал, что отцу знать о его новых увлечениях совершенно точно не стоит. Чревато. И сейчас, осознавая своё нынешнее состояние, он вздрогнул, когда в его голове всплыл один факт, который выглядел удивительно зловеще, особенно с учётом того, что время от времени где-то между лопатками его пробирал мороз. До отчаяния мучительный и практически могильный. «Спустя девять дней после смерти человека Бог принимает его душу покойного, и он уходит в мир иной». Девять дней. Драко не слишком хорошо помнил, кто такой Бог, но срок в девять дней, исходивший завтра, пугал его до дрожи в руках, заставляя ладони покрываться липким потом, и парализующей паники, из-за которой он едва мог нормально мыслить. Когда на суде он спустился до несвойственной ему искренности, когда ударился в высшую степень самобичевания, когда открыл душу Грейнджер — каждый раз Малфой надеялся на шанс начать всё сначала, но совсем не на посмертное оправдание напополам с язвительным злорадством.

***

Стук в дверь вырвал его из потока неутешительных мыслей, вынуждая повернуть голову на раздавшиеся голоса друзей. Горькое разочарование затопило всё его существо вместе с пониманием, что он не может привычно окликнуть Блейза, пошутив насчёт его манер, или ухмыльнуться Панси, спрашивая об очередном ухажёре, тем самым заставляя подругу неоднозначно фыркнуть. Драко оставалось только наблюдать со стороны, как с ними общается Грейнджер, чувствуя, как от самого сердца расползается противная глухая боль, сущность которой настолько крепко переплеталась с изводящим его холодом, что Малфой уже даже не мог различить, было это следствием проклятия или нет. — Ничего не прояснилось? — голос Панси, до странности тихий и дрогнувший, заставил его сжаться от прилива тепла. Слизеринцы, хоть и дружили, совершенно не умели проявлять чувства, а потому их общение складывалось в типичной манере аристократичных семей, но сейчас, буквально кожей ощутив волнение всегда внешне спокойной и выдержанной Панси Паркинсон, он впервые всерьёз задумался о том, насколько много значат для него друзья и как они в действительности переживают за него. Такие вещи казались ему чем-то необычным, эдаким неопознанным объектом, но Драко ведь не раз наблюдал подобные проявления дружбы от того же Золотого трио, хоть тогда это и выглядело для него до невозможности отвратительным и до абсолютности плебейским. И только сейчас он начинал осознавать, что неотесанным глупцом с зашоренными чужими взглядами на жизнь глазами в этой истории был он сам. А его враги, которых он презирал и унижал, на самом деле были самым живым и самым настоящим, что он когда-то мог знать. — Пока нет, — Грейнджер вздохнула так тяжело, словно он был для неё самым близким человеком. — Я перерыла, кажется, уже все справочники, которые только смогла найти! Перебрала даже древние свитки и статьи из газет, исследования всевозможных колдомедиков и тех, кто занимался тёмной магией… Ничего! Малфой перехватил взгляд Панси, брошенный в этот момент на Грейнджер, и в нём, как бы та ни относилась к Гермионе, накалялась смесь уважения и надежды. Если уж обычно скептически настроенная Панси верила в Грейнджер, то либо всё было так плохо, либо наоборот стоило ждать лучшего. И он бы очень хотел, чтобы в его случае это был второй вариант. — Грейнджер, похоже, совсем приуныла, — тихо заметил Блейз вслед Гермионе, когда та ушла на кухню за чаем. — Что и удивительно, — недоумённо пожала плечами Панси. — Тебе так не кажется? — Мне — нет, — хмыкнул в ответ Забини с нечитаемым видом. — Вот где ты проницательная, а где… либо не хочешь признавать очевидного. Я ведь прав? — Что ты несёшь, Забини? — Панси нахмурилась. — Я практически уверен, что малышка Грейнджер неравнодушна к нашему белобрысому засранцу, — почти что пропел Блейз, с наслаждением глядя на то, как проступает осмысление на лице подруги, и добил: — И он, бесспорно, тоже. — Что? — Малфой вскочил, собираясь дать другу подзатыльник, но сник, осознавая, что его всё равно никто не видит и не слышит. — Забини, чтоб тебя! Как бы Драко ни хотелось отрицать даже вероятность собственных чувств, он не мог не признать, что Грейнджер вызывала в нём целую гамму эмоций, и о наличии некоторых из них у себя он и не подозревал. За то время, что они провели вместе, он определённо успел привязаться к ней, ведь стоило ему представить, как пустеет кухня, как из гостиной пропадают её бесконечные свитки с записями и толстенные талмуды, на сердце становилось до того мрачно, что с этой беспросветной темнотой посоперничали бы и Запретный лес в худшие времена, и подземелья его собственного дома. Но назвать это каким-то конкретным определением он бы себе точно не позволил. — Думаешь, это всерьёз? — А ты видела, с каким рвением она хватается за любую версию и зарывается в книги, лишь бы найти ответы? — Блейз кинул взгляд в сторону кухни, с которой слышались шум чайника и позвякивание кружек. — Как она расстраивается, если версия не подтверждается, а время уходит? А ты помнишь её выражение лица, когда Драко пропал? — Но это же Грейнджер, — сомнения Панси можно было, пожалуй, даже потрогать рукой, настолько они были ощутимые. — Защитница сирых и убогих, любительница помогать всем вокруг, упорно верящая в то, что людям нужно давать второй шанс. Разве нет? — Да, но… вспомни её в самом начале нашего «сотрудничества», — он изобразил кавычки пальцами обеих рук. — И сравни с последними неделями. Тогда ею, может, и двигала любовь к справедливости, но сейчас чувство явно другое. Раньше в ней как-то не наблюдалось тоски и грусти, разве что жалость. Малфой фыркнул, вспоминая, как однажды Грейнджер, пылая от негодования, объясняла ему разницу между жалостью и состраданием. — Жалость, Малфой, это эмоция снисходительная, — она приподняла бровь и прищурилась. — А сострадание, оно же сопереживание, выражение эмпатии, как будто человек искренне переживает, — она сделала акцент на последнем слове: — вместе с тобой. Ясно тебе, хорёк белобрысый? Ему оставалось только закатить глаза и нарочито мучительно выдохнуть. Спорить с ней у него не было ни сил, ни желания, однако Грейнджер будто было мало. — Ой, только не говори, что не понял, — язвительно протянула она. — Вроде бы вторым на курсе числился… Малфой возмущённо запыхтел, но отвечать посчитал ниже своего достоинства, тем более что она явно старалась уколоть его и вывести на диалог. И он уж точно не даст ей такой возможности. Драко издевательски улыбнулся. — Допустим, — Панси закусила губу, но определить по её виду, насколько Забини оказался убедительным, было невозможно. — Но что насчёт Драко? — О, тут ещё интереснее, — от его хитрой ухмылки у Малфоя начало сводить челюсти. — Наш дорогой друг так силился не показать своей заинтересованности, что постоянно выдавал себя. Перестарался, так сказать. — Ты можешь говорить яснее? — рассердилась Панси, сверля Блейза взглядом. — С твоими загадками у меня голова уже кругом идёт, а нам, знаешь ли, и без того ребусов в жизни хватает, если ты забыл! — Простите великодушно, мадам, — Забини сверкнул улыбкой, красноречиво играя бровями и рисуясь, заставляя Панси нетерпеливо цокнуть языком. — Ты хоть раз наблюдала за их взаимодействием? От них же искрило за три квартала, и неважно, спорили они или просто разговаривали. Там мелькали такие всплески пламени, неужели не замечала? А его взгляды, стоило ей отвернуться и уткнуться в очередной фолиант? — По-моему, ты придумываешь, — в её голосе сквозило столько скепсиса, что им можно было подавиться, но Забини всегда был весьма устойчивым к проявлениям характера Панси. — Или тебе просто захотелось сочинить душещипательную историю между ними, что ты сам в неё невольно поверил. — Вы слишком черствы и недоверчивы, мадам, — недовольно заключил Забини. — Может, это единственный шанс нашего друга на счастье, а вы… — А я всего лишь хочу спасти его от смерти, — отрезала Панси. — Какие бы чувства между ними ни витали — если они, конечно, есть, — это отнюдь не так важно, как избавление его от проклятья. А мы даже не знаем, где он сейчас и… На этих словах её голос дрогнул, и она, шмыгнув носом, вытерла упрямо набегающие слёзы, подступающие к глазам и, не встретив сопротивления, скатывающиеся по бледным щекам. — Я больше всего боюсь, что окажется поздно, понимаешь? — тихо проговорила Панси. — Даже думать об этом я и то опасаюсь. — Не ты одна, — с Блейза наконец спало шутливое настроение, которым он пытался поддержать подругу, и он, приобняв Панси, успокаивающе погладил её по руке. — Знаешь, мне почему-то верится, что Грейнджер что-нибудь придумает. Не зря же она вечно спасала задницы своих дружков. Поэтому мне хочется надеяться, что и в этой ситуация, пусть она и кажется нам безвыходной, Грейнджер что-нибудь откопает... — Мне тоже. За этим разговором оба не заметили, как в комнату вернулась Грейнджер, гремя чашками с блюдцами и железным подносом. Завидев обнимающихся друзей, один из которых явно успокаивал вторую, она напряглась. — Что случилось? Грейнджер растерянно переводила взгляд с одного на другую, когда они, вздрогнув от неожиданности, отстранились друг от друга. Пожалуй, сейчас Малфой мог бы заметить, насколько Блейз был прав. В тёмных омутах её глаз перемежались страх, неуверенность и боль. — Что-то случилось? — при повторном вопросе конец фразы сорвался на хрип, выдавая волнение своей хозяйки. — Грейнджер, поставь чай на стол для начала, — пришёл в себя наконец Забини, осторожно забирая из её рук поднос. — Не хватало ещё, чтобы ты всех тут кипятком обварила. — Что случилось? — в третий раз это прозвучало фальцетом, вынуждая Панси поморщиться. — Ничего, успокойся, — коротко ответил Блейз. — Садись. В этот момент Малфою внезапно захотелось врезать Блейзу за то, что он тянет резину, не объясняя ничего и заставляя Грейнджер переживать. Сменяющие друг друга ничем не прикрытые эмоции оставляли её совершенно безоружной, в чувственном плане нагой, и это вызывало у него одновременно восхищение и тревогу. За неё. Когда в четвёртый раз Забини наградил её неоднозначным «ничего», он порывался было подойти к другу в ярости, но замер. И остановило его совсем не то, что он, в общем-то, вряд ли бы смог что-то сделать, и даже не тот факт, что за эти «ничего» всё-таки последовал рассказ, а осознание, которое выбило из него весь воздух и словно отключило все звуки вокруг. Забини, Мерлин его успокой, оказался прав. Чертовски прав.

***

Он не слышал ни слова из их разговора, очнувшись, только когда хлопнула входная дверь, и саркастично подумав, что скоро этот стук будет вызывать у него рефлекс, как у собаки Павлова, о которой буквально пару недель назад ему что-то рассказывала Грейнджер. Те самые пару недель назад, когда у них ещё была возможность разговаривать. Больше всего сейчас он жалел, что за все те часы, проведённые вдвоём у него в квартире, он не додумался до той простой вещи, которая осенила его лишь после вспышки гнева, вызванной поведением Блейза. Ответ на вопрос, заданный Драко когда-то существом, лежал на поверхности, но он сам отталкивал его, не желая видеть правду. Ещё в школе Забини подкалывал его насчёт чересчур бурного отношения к гриффиндорской зазнайке, обходившей его по всем предметам, но он отмахивался, цедя что-то про воспитание и превосходство крови. Сейчас, вспоминая те пламенные пассажи, пылкость которых, похоже, и тогда не укрылась от друга, Малфою хотелось блевануть. Жизнь упорно намекала ему на совершённые ошибки и их исправление, но он предпочитал сказываться слепым, тупым, глухим. Каким угодно, лишь бы не признаваться себе и тем более другим — ведь он всегда был чрезмерно зависим от чужого мнения — в том, что он неравнодушен к Гермионе Грейнджер. Безнадёжно влюблён. Он мог бы даже сказать «смертельно влюблён», если бы это не звучало столь пророчески. Усмехнувшись, Малфой закинул ноги на подоконник, устремив взгляд серых глаз к катившемуся на закат солнцу. Пожалуй, сейчас он ощущал себя примерно так же, как это солнце, только вот оно к утру начнёт новый круг, а воскреснет ли он сам — большой вопрос. Если бы он вовремя перестал захлёбываться в собственном пессимизме и самобичевании и приоткрыл глаза, позволяя себе увидеть реальность такой, какая она есть, возможно, всё сложилось бы иначе. Его упаднические мысли были прерваны громким всхлипом со стороны дивана. Обернувшись, Малфой почувствовал горечь: она снова плачет из-за него, и он снова не может её успокоить. Размахнувшись, Драко яростно впечатал кулак в стену, не задумываясь о содранных в кровь костяшках и мгновенно заискрившей боли. — Малфой, я скучаю, чёрт возьми, — выкрикнула Гермиона в пустоту, вновь заходясь в истерических рыданиях. — Я тоже, — сквозь зубы просипел он, сгорая от ненависти к самому себе и на краю сознания слыша неверящий шёпот. — Малфой?