Беспокойное гнездо

- А ну сюда иди, скотина! Вместо этого я подскочила к нему сама, как рысь. Геринг стоял у стены и смотрел на меня не то виновато, не то с сомнением: «Даст по роже или нет?». А я сама затормозила. На это у него, может, и был расчёт? А был ли вообще? - Герунечка-красотунечка, - ядовито сюсюкаю я, - скажи мне на милость, о чём ты думал, когда решал поступить так, как поступил? А? Он осторожно произносит, выдержав секундную паузу: - Да ни о чём. Я... без задней мысли. И не то, чтобы я что-то вот прям «решал»… Шикарно просто. Меня будто обдаёт жидким азотом. - Ну ты сучара, - медленно цежу я. Яда в моём тоне столько, что, плюнь я сейчас в Геринга, он упал бы замертво. Быть токсичной я определённо умею.       Нет, мне не стыдно ни за казарменную лексику, ни за агрессию. И поделом тебе! Или можно наплевать, что я испытала за эти несколько дней?!..       Однозначно иногда забываю, с какой одиозной личностью живу. И вот иногда развешу сопли в сахаре, мол, то да сё, Геринг не такой плохой человек...       Да. Он, конечно, не садист и не маньяк, как парни из СС. Но вот это вот его «ну, я не подумал», «ну, я не решал» - это какой-то кошмар! Ничему его жизнь не учит. И смерть тоже.       По идее, отдавать отчёт в своих действиях, соображать, что и какие последствия повлечёт – это должен делать любой политик. Да и вообще любой адекватный взрослый человек. Но разве ж Гера адекватный? Я не говорю даже про то, что его на протяжении нескольких лет никто полностью трезвым не видел, я про то, что он сам по себе долбанутый. Ну, а насчёт взрослости... Говорят же, что для мальчика первые сорок лет самые трудные – а кто-то и до пятидесяти хернёй страдает.       Конечно, эти размышления накрыли меня только потом. Намного позже. А с чего всё началось? Да с того, что Гера исчез.       Пропал.       Растворился в воздухе.       Да попросту говоря, СЪЕБАЛСЯ!       Я помню, что сама же говорила раньше: это нормально.       У него иное существование, чем у живых, свои дела, свои задачи, природа их таинственна, не моего это ума дело, и если он где-то пропадает, то так тому и быть. И уж если он наведывается к кому-то ещё из ныне живущих, то ревновать попросту глупо. Да и вообще он никому ничего не должен. Кроме Небесных властей, чьё существование и функционирование я представляю лишь очень приблизительно, так что допускаю возникновение любых ЧП.       Да, разумеется, я обо всём этом в курсе!       Но отчего ж так плохо-то, а?..       Дело было до банального просто. Я сидела на работе в обеденный перерыв и листала ленту твиттера.       А твиттер – место удивительное. Вот чем он мне нравится, так это тем, что там куча всяких странных. ВКонтакте быдловатый, фейсбук занудный, инстаграм выпендрёжный – а в тви самое то. Вот у меня и образовалась целая компания оригиналов, типичных творческих и германофилов. Не в смысле фанатов Герыча (по ходу, я одна такая двинутая), а тех, кто без ума от Дойчланда. А ещё в твиттере можно найти каких угодно чудаков в плане ориентации, десятки гендеров, хоть лопатой греби – так я там даже собратьев-авиасексуалов нашла!       И что немаловажно, среди моих приятелей есть люди, живущие тонкими материями: те, кто умеет так же, как и я, общаться с героями прошлого, видеть то, что простому глазу недоступно, и переживать то, что обывателям непонятно. Когда я первого такого товарища нашла, то просто счастью своему не поверила, а там потом обнаружился и другой такой, и третий, да и ещё, и ещё, со мной на контакт даже представительница рептилоидов с планеты Писек вышла! Да и между собой люди стали общаться – в итоге целый спиритический кружок нарисовался, мама не горюй.       Где б, думаете, я ещё таких единомышленников нашла? Смотрю, и просто душа радуется. Но иногда не очень.       Дело в том, что почти у каждого моего коллеги по спиритическому цеху имеется пассия. Если говорить по-современному, краш. Наверно, можно порассуждать, поисследовать и написать целый трактат про это явление или, если угодно, институт. Для кого-то это влюблённость. Для кого-то вроде музы для художника. Для кого-то вроде духа-хранителя или божества, как у синтоистов. Для кого-то важная точка в системе личных координат. Для кого-то друг (которого душные дяди и тёти привыкли устойчиво обзывать «воображаемым», хотя часто он реальнее олухов из мяса и костей, что ходят с тобой на те же пары или на ту же работу). Для кого-то это незримый возлюбленный. А для кого-то всё сразу.       Как бы там ни было, принцип один: нам краши строить и жить помогают. Но не всем. Причины могут быть различны.       Самая частая – что краш приводит в слишком сильное волнение (какую бы природу оно ни имело), и человек не может нормально функционировать. Чаще всего это напоминает классические выкрутасы при влюблённости: вот уж действительно, как ты математическую формулу посчитаешь или квартальный отчёт подобьёшь, когда в голове твоей вместо цифр и переменных лишь сладкие уста такого-то и такого-то?       Ну, ещё, конечно, бывает стекло. Это другие эмоции – связанные с острым состраданием. Тоже не позавидуешь. Стекло, как выражаются на спиритическом сленге, жрут. Духовно потребляют. Но не каждый духовный ЖКТ справится со стеклом. Тут нужна практика. А некоторые и с годами не привыкают. Но потребление продолжают всё равно, потому что стекло вызывает зависимость. Непроста мистическая жизнь, ребята, что и говорить, а всё из-за эмоций. Однако опыт показывает, что это не самое худшее. Хуже, когда эмоций нет. А такое как раз бывает, когда исчезает краш. А с ним – источник энергии. Кроме крашей, источников уйма – вот в моём случае взять ту же самую авиацию. Это – эгрегор. От них тоже можно подзаряжаться, но флюиды (тж. именуемые вайбами) от них всё-таки менее ощутимые. Как ни крути, ничто не сравнится с человеческим теплом... Так вот, сижу я, никого не трогаю, листаю ленту. И вижу какой-то прям энергетический всплеск, прямо кипящие брызги. Та возгорелась, другая, третья, четвёртый там с пятым что-то аж на крашевой тяге пишут-строчат, что ноутбуки дымятся. Одним словом, загляденье. Ведь даже если выброс энергии не приводит к созданию какого-то творения (тж. именуемого контентом) И тут... Поймите меня правильно. Я умею радоваться за других людей, но есть загвоздка – за других можешь порадоваться, когда и у самого что-то есть, когда можешь быть в этом уверен и в любой момент убедиться. А в ту минуту меня ждало разочарование – притом, как выражается наш президент, «жэсточайшэе».       Иными словами, я позвала Геру, и... в ответ звенящее молчание. Или, наоборот, глухое? Да какая разница... Мой зов – сначала игривое мурчание, а потом обеспокоенный возглас, а потом и крик – провалился в пустоту. Вот тут-то мне и поплохело.       Вообще-то не сразу, потому что неладное я не заподозрила. Опять же, мало ли куда отлучился. Но вот когда я позвала его и через час, и через два, и к вечеру, и уже идя домой с работы, и дома – вот тогда меня охватила тревога. Липкая, пульсирующая, противная.       Когда я зову, то не ожидаю, что тот, к кому я обращаюсь, подхватится и прискачет ко мне сразу, а потом встанет предо мной как лист перед травой и отрапортует по всей форме. Но это выглядело примерно так, как если бы самолёт пропал с радаров.       Вот он был – и вот его нет. И в каком бермудском треугольнике ищи-свищи – непонятно. И найдёшь ли хоть когда-нибудь – это ещё очень большой вопрос.       Это вот самое отвратительное, самое тоскливое – ощущение неизвестности, перерастающее в чувство тупой безнадёжности.       Мне сложно это как следует описать, потому что здесь всё на каких-то очень тяжело описуемых, тонких, но всё-таки безошибочных и явственных импульсах. Но когда Гера куда-то уходит, то пусть даже он не докладывает и не извещает буквально словами через рот - но я точно знаю, что он улетел, но обещал вернуться. А тут... Ни ответа ни привета. И непонятно, то ли беспокоиться за него (хотя кому я вру? - мне кажется, самое худшее с ним уже произошло), то ли за себя.       Знаете, наверное, я эгоистка, но больше мне страшно именно за себя. А почему? Да потому что чувство просто адское. И не дай Бог его кому-нибудь испытать. Хотя, наверное, и кто-то из моих товарищей его тоже когда-либо испытывал.       Повторяюсь, описать это переживание сложно. если вкратце – это чувство полнейшей внутренней пустоты. И холода. И даже не так, более того – какой-то выхолощенности, выеденности, выпотрошенности.       Это переживается так, будто из тебя вынули душу. Незаметно. И вот ты спохватился – а души-то и нет. Был человек – и нет человека. Остался только препарированный труп.       А, может быть, и того хуже – картонная оболочка.       Самое худшее – когда задаёшься вопросом: а был ли мальчик? Был ли ты на самом деле? Жил, дышал? Существовал ли в принципе? Или ты – это какой-то симулякр и искусственная структура, которая только пытается подделываться под окружающий мир, притворяться человеком?       Понимаю, звучит как шиза. Да ещё и пафосная до тошноты.       Ну а что делать, если реально доходишь до отчаяния и хочется...       Что, сдохнуть? Да нет, пожалуй, что нет. Тем более, как может сдохнуть то, что уже мертво? А именно мёртвым ты себя и ощущаешь.       Ощутив таковой себя, сначала я запаниковала и кинулась перво-наперво проверять пульс – а может, всё-таки есть призрачный лучик надежды и что-то во мне теплится?       Увы, мой результат был неутешительным.       Я по-прежнему шутила, делилась какими-то наблюдениями, работала, строила планы, даже вроде бы творила – начала рисовать картину. Всем этим я пыталась заполнить пустоту.       И чем больше я прислушивалась то к себе, то к новостям из ленты, тем становилось хуже. А всё из-за пресловутой штуки под названием «хорни». Она-то всё и спровоцировала. Честно говоря, до сих пор не понимаю, что подразумевают люди, которые так себя называют и сигнализируют о таком состоянии. По словарному определению, это нечто вроде похотливого настроя. Хотя выяснилось, что в это слово каждый вкладывает что-то своё и зачастую – это просто внутреннее горение любви. Я же ходила как в воду опущенная. Знаете, это чувство, когда все вокруг любят и радуются, а ты без пары, и закрадывается чувство, что ты то ли чем-то провинился, то ли вообще априори хуже всех...       Тем из моей магической компании, у кого муза не одна, немного легче. Другое дело я... В общем, довольно описаний. Но сказать, что мне было паршиво – это просто ничего не сказать. В этом состоянии меня морально поддержал Манфред, и благодаря ему я не впала в совершеннейшее отчаяние, но это уже совсем другая история. Скажу лишь одно – он всё равно не мог мне заменить Германа. А к нему я, как оказывается, очень прикипела. Вот вечно над ним прикалываюсь, всё мне хихоньки-хаханьки, а без него белый свет не мил – это как раз и выяснилось... Я провела в таком душевном раздрае три дня. К вечеру третьего дня стал улавливаться слабый, очень слабый, сигнал, точнее, появилось предчувствие, что мой блудный рейхсмаршал где-то рядом и мне скоро стоит ожидать его возвращения. Вот тут-то я и начала закипать... Что и говорить о том моменте, когда я наконец увидела ЕГО. ...Гера зашёл так, будто гонял за хлебом в соседний магазин и не было его минут сорок, не больше, а из магаза он ещё и успел два раза позвонить. Я не берусь описывать то, что творилось у меня внутри. Но если опустить все ругательства, что прозвучали у меня в мыслях, получится стандартное литературное выражение – «в душе у неё бушевали смешанные чувства». ...Невольно вспомнился один случай из тридцать третьего года, когда эти долбаны, пардон, нацисты, захватили власть. А именно, вечер тридцатого января. В общем-то, я ему и напомнила. Я вышла тигриной походкой, точнее, вразвалочку а-ля «гроза района» и елейным голоском произнесла: - Чё, пацаны, Machtubername? (1) Геринг посмотрел на меня извиняющимся взглядом и произнёс: - Ну, видимо, да. Он прекрасно понимал, на что я намекаю. Это было описано в недавно перечитанной книге Готтендорфа: «Прежде чем отправиться на заседание правительства, Геринг заехал домой, чтобы снять костюм и переодеться в коричневую форму; обращаясь к Эмми, он сказал: «Довольно странно чувствуешь себя в тот момент, когда давно задуманное дело оказывается выполненным!» Он пригласил жену приехать вечером в отель «Кайзергоф», где заказал ей номер, из которого она могла полюбоваться на факельное шествие; на всякий случай, в целях безопасности, он дал ей заряженный револьвер... Гитлер, Геринг и Гесс любовались вечерним парадом штурмовиков, стоя у открытого окна рейхсканцелярии. Геббельс установил здесь же микрофон и повел, впервые в истории, прямой репортаж о празднике, который передавали все радиостанции Германии. Геринг не упустил случая завладеть микрофоном и обратился с приветствием к гражданам страны...» И всё бы ничего, но «после окончания шествия Эмми и Цилли возвратились домой, на Кайзердамм, и стали ждать своего хозяина, но он явился только в четвертом часу утра и принялся объяснять: сначала, мол, отмечали создание правительства, а потом — день рождения принца Ауви… «Не мог же я отказаться от приглашения принца!» — оправдывался Геринг, всю жизнь испытывавший почтение к членам императорской семьи. Но Эмми не стала сочувствовать его трудностям: она была обижена тем, что он не взял ее с собой на банкет по случаю победы Гитлера и не повез на прием к кронпринцу. Эмми объявила, что немедленно уезжает в Веймар, в свой театр, на репетиции «Фауста», где ей дали роль Гретхен. Напрасно Геринг убеждал ее, что она и так хорошо знает роль и что ему будет одиноко без нее — Эмми была непреклонна. Она уехала и не появлялась после этого в Берлине целых три недели. Таковы женщины! Внимание к себе они ставят превыше самых важных государственных дел и ухитряются отравить ядом своей ревности минуты самого возвышенного торжества!». Сказать, что тут у меня во время чтения бомбануло – это ничего не сказать. Автор, блять, причём тут половая принадлежность реагирующего?! Да любому человеку было бы неприятно подобное поведение! А Гера, я уж не знаю, где он там пропадал и с кем на этот раз, но вот реально в своём репертуаре. Всё как тогда. То есть ты не мог хотя бы, блять, позвонить?! Передать через кого-то весточку? Да и вообще, тебе на самом деле было влом взять с собой любимую женщину? Нет, ты радостно ускакал тусить с камрадами. То есть ты о ней вообще не подумал в принципе? То ли забил, то ли забыл? Ну пиздец, поздравляю, ты повёл себя, как чмошник. И автору вопрос тогда: это что, красивое поведение? Правильно Эмми обиделась, имела основания. А ты – «жееенщины»... Лишь бы ляпнуть! Вот об этом-то я и думала, потихоньку наливаясь злостью и сверля Геринга тяжёлым взглядом не хуже Руденко. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Искра, буря... - Я виноват, - сдавленно пробормотал Геринг. - Охренительное признание из твоих уст, - процедила я. – Просто сенсация. Да уж. Чтобы он да признал свою неправоту – это что-то в Роминтенской пуще сдохло. И мне было ещё более погано оттого, что я бы уж точно не стала ни гнать его, ни изолироваться и отдаляться – ведь я в тот момент больше всего боялась новой разлуки... Где уж тут выдерживать характер, как Эмми. И я ненавидела себя за эту слабость. И его за то, что меня довёл. И от всего этого вскипала всё больше и больше. Поэтому в результате всех этих бурных внутренних процессов я и сказала ему то, что сказала: - Ну ты сучара. Геринг тяжело вздохнул: - Спорить я, пожалуй что, не буду... Я не выдержала и кинулась к нему: - Да я тебя сейчас придушу! Он смиренно отозвался: - Да... Пожалуйста. Мне оставалось лишь процитировать даму из Балашихи: - Чего, блять?! И тут я обратила на его прикид. Он был в том самом мундире, в котором сдавался в плен американцам. - Так ты ещё и нарочно эту форму на себя напялил, да? – проговорила я. – То есть ты предвидел, что тебя ожидает? Ты подготовился?! - Я осознал, - тихо отозвался он. - Ах ты ж... Я наконец накинулась на него и вцепилась ему в мундир. - Ты издеваешься?! Ты вздумал устраивать фарс? – Руки тряслись, я загребала пальцами ткань и словно терялась, что делать дальше – но в конце концов прорычала: - Снимай немедленно! Не дожидаясь ответа, я рванула пуговицы ворота, кое-как сорвала у него с шеи Железный крест (он живо отправился в груду шарфов на полке в прихожей)... Герман осторожно скользнул рукой к портупее, чтобы помочь мне. Я оценила такт, однако позже, пока что даже это наполняло меня лютостью – пальцы не слушались, когда я расстёгивала пуговицы. И я бросила пустое, вместо этого схватив его за горло: - Гадёныш!.. Его шея была такой податливой, мои пальцы будто провалились, утонули в этой мягкости, и это было так противно! Так, что меня обдало волной жара! И одновременно хотелось вдавить подушечки глубже – а он чуть слышно захрипел - хотелось сократить каждую мышцу, больше, больше – а лицо рейхсмаршала наливалось краской, а шея была такой отвратительно-нежной, тёплой до жара, и там что-то шевелилось внутри едва ощутимо, и это ещё больше раззадоривало, и я давила, давила, шипя ругательства, а Герман демонстративно прикрыл глаза и обмяк, опустив плечи и разомкнув покрасневшие губы... Когда из его горла вырвался краткий, тихий, более отрывистый хрип и что-то чуть сильнее трепетнуло внутри, я ощутила окончательный удар сладкого стыдного отвращения и разжала хватку. Герман начал судорожно глотать воздух и вздыхать, не открывая глаз, и бормотать: - Oh mein Gott... oh mein Gott... Как же меня это взбесило. - Да не причитай ты, как бабка, - процедила я. – Я ещё даже не начинала экзекуцию! Да за то, что ты утворил... Порвать ему воротник было сложно, но казалось, именно это и есть моя цель – хотя одна пуговица отскочила с рубашки, и в просвете мелькнула его кожа, светлая, безволосая кожа, и эта голубоватая венка возле ключицы... Я с разгону прижала Геринга к стене – он глухо ткнулся в неё спиной, я это ощутила – и если мне недоставало массы, то я с лихвой компенсировала это злостью. И, пропадавший все эти дни непонятно где, такое чувство, что в иных галактиках и мирах, он теперь оказался так близко, так, что я ощущала тепло, идущее от его большого тела... От тяжёлого, взволнованного дыхания и сглатывания так шевелилась слегка эта его пухлая, провисшая складочка под подбородком – ох, эта чёрточка, так сводившая меня с ума... - ...я тебя не то, что придушу, я тебя покусаю! – прорычала я и впилась зубами ему в шею. Геринг сдавленно вскрикнул. Я не собиралась делать больно всерьёз, не хотела вредить - да, всего лишь дурачество, я только изображала укус, это было что-то среднее между ним и поцелуем... Но лишь только мои губы коснулись кожи моего несносного мерзавца Геры, как я разгорелась и прихватила зубами как следует – так, что он даже смутно дёрнулся от неожиданности... А потом было поздно, хотя с раскаянием я стала целовать место укуса, но от досады будто с исступлением, ах, я сосала и смаковала его неприлично гладкую, мягкую кожу, сходя с ума от этой пухлой вкусноты... да я его съесть была готова в тот момент, но послышался его озадаченный стон: - Ох, больно, что ж ты делаешь!.. Я спохватилась и, переводя дух, прянула назад, на автомате сразу же стерев ладонью влагу с его покрасневшей, намученной кожи. - Bist du verrukt? – с укоризной воскликнул Геринг. – Тут же синяк теперь будет... Я огрызнулась: - Да на тебе клеймо негде ставить! Подумаешь, отметиной больше, отметиной меньше!.. Надо было отдышаться. Я отвыкла от подобных практик. - Ну так что? – выдохнула я, выигрывая время. И на всякий случай упёрлась ему в плечи, всё ещё прижимая к стенке. По идее, должна была б нависнуть, но крупней тут была отнюдь не я. Хотя мы с рейсмаршалом одного роста. - Что «что»? - Признавайся, где был! - Никак нет, не могу, - проговорил Геринг. – Это живым знать не положено... Я сообразила: это, небось, судебное и мистическое. Что ж, понятно. Но спросила я для проформы. - Значит, так, да? Хорошо! Дело настолько секретное, что и предупредить не мог? - Мог. - Почему не сделал? Я шарила руками по его кителю, то оглаживая, то сминая и вцепляясь, будто каждые пару секунд изменяла намерение. - Я забыл. - А жезл свой маршальский ты дома не забыл?! Моя рука стремительно скользнула к его брюкам. Всё, китель можно не теребить, есть объекты поинтереснее. Геринг от греха подальше замер, а я аккуратно, но решительно расстегнула ему ширинку. Ох ты ж ёпт... готовность номер один... - Тут должна быть шутка про пистолет, но её не будет, ты же знаешь, что я прихожу к тебе без оружия, - вкрадчиво промурлыкал Геринг. - Не заговаривай мне зубы тупой хренью, - угрожающе пробормотала я, - ты для этого не в Нюрнберге... Однако кое-какие подобные ощущения тебе не помешают. ...А трусы-то какие шелковистые. О да, Гера всегда знал толк в комфорте... Давненько я этого не делала, но тут... кхм... ну да, в общем... блять, да как это написать-то... В общем, я решила, что взять рейхсмашала за яйца не только в моральном плане – это вполне здравая и своевременная идея. ...ч-чёрт, но они же мне так нравятся, такие горячие, крупные, нежно-бархатистые на ощупь... Хотя сейчас-то я их трогала и сжимала пока что через ткань. Но от предвкушения уже начинала пламенеть – и Герман тоже; он протяжно, сладострастно простонал и облизнул налившиеся кровью губы с чувственным изгибом. - Что, Герочка? – проворковала елейным голосом я. – Признаёшь себя виновным? Раскаиваешься? Обещаешь, что больше не будешь так делать?.. - Признаю... обещаю... – сдавленно выговорил Геринг и охнул. - Пиздишь, как дышишь, - прошептала я. - Не дышу, – почти беззвучно отозвался Геринг. Я мягко, бережно ослабила нажим и убрала руку, и опять взяла его за шею. - Да уж, Герочка, тебе так и так остаётся только один вариант – не дышать... Как же я это токсичность люблю и обожаю. Да, такое ощущение было, что внутри у меня бурлит кислота, готовая вот-вот взорваться – Гера действовал на меня просто как адский катализатор, я отбросила уже все свои обиды и не желала разбираться ни в мотивах, ни в загадках, я желала только его, и чем больше наполнялась этим желанием, тем разнузданнее и злее становилась. О нет, я больше не выдержу прикосновений к его шее!.. Хватит! И я схватила его за руку и рванула к себе: - А ну пошли! Я тянула его в сторону кабинета, и он сообразил – да, туда, там разложенный диван! Когда мы, возясь и поминутно переводя дух, ввалились в комнату, я толкнула рейхсмаршала на диван, и он поддался, и потом я налетела на него, как коршун и принялась терзать его несчастное обмундирование: - Ах, раз ты военнопленный, проведём обыск! - Да что ты искать собралась? - Молчать! Не твоего ума это дело! Наша возня перемежалась и судорожными объятиями, и поцелуями, и непристойным шёпотом – подозреваю, это напоминало драку двух котов. Верх одерживала, конечно, я. В общем, такова и предполагалась моя позиция – сверху. Чем дальше я избавляла Геринга от ненужных предметов одежды, тем больше спирало дыхание – о, ещё вопрос, кому тут пытка и кому тут казнь! – и тем сильнее дрожало всё тело, да что там говорить, меня накрывало таким приходом, что сводило зубы – и вот это вот было неправильно, как будто вхолостую весь этот импульс, нет, моя челюсть должна смыкаться совершенно не там... - У, иди сюда, ты, жирная скотина! – шипела я ему на ухо, одновременно вцепляясь в бок. Да, мне нравилось унижать его. Такое ощущение, будто я действительно ненавидела Геринга, и его внешность, и его стать, но нет, это было исступлённое обожание – неадекватное именно из-за своей жадности. Я исхватала, истрогала его всего, погружая то ногти, то зубы в податливую мягкость его плоти – и бока, и бёдра, и плечи, и грудь, и, конечно, его роскошный живот... А потом оседлала и довела дело до конца в грубой, напористой атаке, ещё больше распалённая созерцанием того, как тяжело и жарко колышется его тело под моими толчками... Я знала, что дома никого нет, но когда Геринг не выдержал и уже просто не справлялся с ощущениями, я рявкнула: - Не ори, блять! Хотя мне-то было ох как приятно, что он орал! Но я совершенно не желала быть ни ласковой, ни мало-мальски приличной, уж если быть мне сегодня быдлом – так до конца! Конец же сего действа накрыл нас обоих сильнейшим изнеможением, так что какое-то время мы просто валялись рядом на диване, все в тонкой испарине, и тяжело дышали. Но – опять же, надо было соблюсти роль, и я собрала силы в кулак, встала, оделась с максимально строгим НКВД-шным лицом и отчеканила, глядя на распростёртого Геринга: - Ну что, Гера, ты всё понял? Хоть ещё раз поведёшь себя так безобразно, пеняй на себя! Я бросила на него выдержанный сталинский взгляд и с лёгким кавказским акцентом и вкрадчивой угрозой произнесла: - Выебу. Рейхсмаршал покорно прикрыл веки, и тень улыбки тронула его уста. Кажется, он был не против. ___________ 1) Захват власти (нем.) - тж. в значении знаменательной даты, т.е. самого дня захвата