Беспокойное гнездо

Очень хотелось бы начать с типичной для фанфиков фразы: мол, яркие лучи солнца коснулись моей щеки. А потом стандартно ввернуть, что начинался очередной день, который, бла-бла-бла, казался совершенно обычным, однако сулил исключительные события. Да, а потом надо уделить внимание утреннему туалету и описать свою сьюшную внешность: высокая блондинка с модельной фигурой и всё такое. Вообще, это было бы правдой чисто по фактам. Но выглядело всё не настолько идиллически. Кое-кто не опустил штору, и солнце ударило наотмашь по глазам, как луч НКВД-шной лампы. В груди свернулся кисломолочный ком тревоги. Проспала! Режим у меня сбит без всякого джет-лага, и в выходные я физически не в состоянии подняться в пять и начать работу, как мечтается. Потом весь день только психую, что всё мне мешает, всё бесит и ничего не успевается. А сегодня ещё на горизонте маячили неприятности. Да, конечно, я сделала всё, что могла, для их устранения, но где гарантия? Тем более, всё касалось такой мутной и непонятной области, как сновидческое пространство. Я издала что-то среднее между вздохом, стоном и шипением и вылезла из кровати. Противный комок из груди переполз в низ живота – знакомое чувство в день экзамена. И универ давно окончен, а память осталась. Мой взор упал на синие гантели по пять кило, но было ясно, что сегодня не их день. Затем в поле зрения попала массивная и бесформенная фигура на стуле у стены. И это был не мишка из «Икеи», а зверь покрупнее. - Guten Morgen, - слабым голосом проговорил рейхсмаршал. Судя по виду, ему было нехорошо. Мне тоже не особо. По моему лицу было ясно: задай мне кто-то вопрос, хочу ли я тотальной войны, я бы точно сказала: «Да», хотя моя задача заключалась как раз таки в её недопущении. - Слышь, бомбовоз, ты вообще-то на мои шорты сел, - хмуро пробурчала я вместо приветствия. - Мм, извини, я не заметил. Врёшь, тебе было просто пофиг. Хотя... ну, человеку бывает пофиг, когда ему нездоровится, нет? - Ты в порядке? - Не очень, - признался он. – А ты? - Аналогично. - Я тут тебе чаёк сделал. - Спасибо... На прикроватном столике стояла кружка, от красной жидкости с ягодным ароматом шёл пар. Тут же лежала щедрая горсть конфет. Я была тронута, но сделать лицо поприветливее сил не обнаружилось. Всё тело казалось налитым свинцом, мышцы ныли, голова болела, даже зрение, казалось, просело. Ещё было ощущение температуры. Я перегрелась от информационных усилий, как плохонький 3G-модем. Мда... три g, или четыре, или, там, сколько? Интересно, какую перегрузку я хватанула в непривычном для себя пространстве, что мне сейчас так хреново?.. Да и Герыч тоже. Называется, были и мы когда-то рысаками, читай «истребителями», а сейчас вон тоже мается, как гражданская тряпка... Хотя чего я, в самом деле, он же не на «сушке» летал или каком-нибудь там «тайфуне», а на дохлом фанерном «фоккере», там ни скоростухи, ни перегрузок никаких особо и не было... С такими мыслями я потащилась в ванную. Там я пыталась придать более презентабельный вид своей фактуре. Росту во мне сто семьдесят семь сэмэ, а по фигуре я чисто худой «мессер». Волосы из натурально-русого перекрашены в алюминий. Раньше я носила очки. Но с год назад врачи поколдовали над моими гляделками и встроили мне цейссовскую чёткость и прицельность прям туда, так что с ненавистной конструкцией на носу я рассталась, и очень благополучно, без осложнений (тьфу-тьфу-тьфу). Когда я смывала остатки косметики с рук, внизу хлопнула дверь. Ну вот, началось! Сомнений не было, ведь родители уехали... - Есть кто дома? – зычно и весело раздалось внизу. Я метнулась в комнату за одеждой. - У тебя есть что-нибудь от давления? – измученным голосом спросил Геринг. - Ничего! У меня пониженное, - огрызнулась я. – Давай, хоронись лучше! Упрашивать не пришлось: знакомая фигура истаяла в воздухе – медленно и печально. О да, давление, оно такое. Моральное выливается в артериальное. У немёртвых эти закономерности выражаются ещё ярче, чем у живых. Ох, не зря я в детстве мечтала уйти в армию и тренировалась одеваться, пока спичка горит! Ровно через сорок секунд я бежала встречать гостей. В прихожей стоял Иван Кожедуб в парадной форме. В руках у него пламенел огромный букет тюльпанов. Так вот чей Ла-7 я видела во сне! - Здравствуй, хозяюшка, - улыбнулся он, вручая цветы. - С праздником тебя! Он был не один. Рядом, лучась более мягко и будто бы немного смущённо, стоял Амет-хан. - Спасибо за такую душевную встречу, - сказал он, - ну очень красиво всё сделали, просто чудо! Не аэропорт, а настоящий сад... Ага, есть-таки связь с моим сном – это он про яблоньки говорит. Ну, неудивительно, что у меня так болит спина и плечи, натаскалась я здорово. Хорошо, хоть Герыч помог. Надеюсь, он свалил подальше. От лёгкой нервозности я даже мысленно не хихикнула ироничности ситуации. Но я постаралась расслабиться. Вскоре мы уже непринуждённо болтали, поставив тюльпаны в бабушкину хрустальную вазу, и заваривали чай. Ваня был всё-таки какой-то обаятельный, естественный, в общем, свой. Амет-хан тоже. Хоть я его почти не знала: появлялся он у меня всего раз по пути к одной моей хорошей твиттерской знакомой. Но в нём было что-то интеллигентное и располагающее. Да что там говорить, они оба были хороши, приятно было и слушать, и смотреть. Вырисовывался интересный контраст: один этакий добрый молодец из сказки с типично славянской физиономией, а второй – татарский красавец с тонкими чертами, тоже из какого-нибудь сказания. Похоже, меня слегка попустило, и я покраснела от неудобных мыслей. Мне показалось, что было б интересно расспросить Амет-хана насчёт национального вопроса. Я читала: несмотря на давление властей, этот славный лётчик никогда не поддавался на то, чтоб назваться русским ради конъюнктурного удобства, и всегда подчёркивал, что он именно крымский татарин. А его семья из-за своей этнической принадлежности серьёзно пострадала во время событий сорок четвёртого года... Но, конечно, в праздничный день такие расспросы были очень неуместны, да и вообще это наглость – лезть с такими щепетильными темами к полузнакомому человеку. А между тем, мне и Кожедуба было интересно на ту же тему поспрашивать. Потому что вот таких, как он, обычно изображают как типичных русских. А сам-то он вообще украинец. Ха-ха, немного напоминает историю образцового арийского солдата Вернера Гольдберга, оказавшегося евреем – может, и неудачный пример... Равно как и момент для расспросов, опять же. Союз распался, а национальный вопрос никуда не делся и даже многократно обострился. Но все эти штуки вызывали у меня любопытство чисто человеческое, без задней мысли. Просто хотелось бы узнать, а как люди тогда относились к этой теме, и узнать на личном примере. Впрочем, как бы там ни было, но лучшей пропаганды интернационализма, чем сидящие рядом Кожедуб и Амет-хан, нельзя было и придумать. И я просто непринуждённо беседовала и любовалась ими. И преисполнилась очень мирного и лирического настроя. Но тут прозвучало новое торжественное приветствие: - Здравствуйте, товарищи! В гостиную, сияя орденами, вошёл Покрышкин, и я подумала: «Блять...» Не то, чтоб я к нему плохо относилась. Но в его присутствии я ощущала себя очень неловко и неуютно. Мне приходила в голову шальная мысль, что в этом что-то есть от моих странных переживаний рядом с Хартманном, но я так и не могла пока вывести закономерность... Причин для неприязни не было. Я очень уважала Александра Ивановича просто по умолчанию. И даже довольно-таки прониклась, прочитав «Небо войны» Да и знала, что у служивших с ним товарищей впечатление было о нём сугубо положительное. Но, чёрт подери, он был такой положительный, что это как раз и напрягало! И это невозможно было списать на «топовость» и забронзовелость. Я поняла: легче всего это объяснить попсовыми мистическими классификациями. Да всё заключалось в том, что Покрышкин был джедаем! Ну, или по Лукьяненко и «Дозорам» - светлым. Понятное дело, что такой тёмной ситхессе, как я, рядом с ним становилось некомфортно. Да, а что? Вы до сих пор не поняли, что я, вообще-то, тёмная? Ну вы даёте, ребят. То, что я довольно мило и в целом адекватно себя веду, не значит, что я «солнышко». Да и в принципе ситхи не обязательно неадекватные придурки, которые только и норовят истерить и табуретки ломать. Вот Геринг на том и выезжал-то кстати, всю свою сознательную политическую жизнь. При мысли о нём я скукожилась ещё больше. Приветствие и какие-то светские фразы выговаривала через силу. А ну как ощутит что-то неладное? На Бабу-Ягу Покрышкин не походил, но казалось, он сейчас настороженно оглядится и произнесёт: - Фу-фу-фу, нерусским духом пахнет... Хотя а что он, не знает, что ко мне летает немчура? Ну, может, и знает, но предпочитает как-то не заморачиваться. По крайней мере, ничего у меня ни разу прямо не спросил: а чего это я... Ну, а что значит «чего я», тут объект со свободным международным статусом (будь он неладен) – да и чисто географически находящийся в центре Европы (sic!), так что было бы нелогично, если б он был закрытым. То есть открытым только для одной стороны. Да ё-моё, это было бы посягательство на независимость! Тут, вообще-то, моя суверенная Беларусь и мой суверенный дом, и я сама решаю, кого пускать, кого не пускать... Пока я молча кипела от мысленных диалогов, начали подтягиваться другие лётчики: Талалихин, Юмашев, мой земляк Гастелло, Луганский, Голубев (я помню, что в честь него называлась улица возле моей минской общаги)... Но окончательным украшением компании стали двое. Дверь снова хлопнула, и у порога показался Чкалов: весёлый, широкоплечий, с красиво-грубоватыми чертами как нарочно для плаката. Взъерошив пятернёй густые волосы, он приветственно крикнул: - Здорово, соколики! Ну, как было не узнать его характерное волжское оканье! Тут же раздались ликующие возгласы, и многие кинулись навстречу герою жать руку и обниматься. Было видно, что настроение у Чкалова превосходное. Самому ему повоевать не удалось, он погиб на испытаниях в тридцать восьмом, а в Испанию во время гражданской войны его не пустили. Но дело его жило, он был плоть от плоти и кровь от крови советских ВВС. Поэтому девятое мая было и его днём, и его победой тоже, и за собравшихся тут соратников он радовался от всей души. Оказалось, что явился Чкалов не один. Когда дружеское оживление поутихло, следом за Валерием Палычем таким же лихим пружинистым шагом в зал вошёл Гулаев и зычно объявил: - А вот и я! Всех с праздником! - О-о-о! – снова загудели товарищи-лётчики. Блин, как же мне не хватало двух этих хулиганов. Именно они были для меня самыми тут родными, понятными и близкими. Почему? Сложно объяснить двумя словами. А, нет - просто. Чкалов и Гулаев были крутыми и ебанутыми, и это мне дико нравилось. Я с ними как-то здорово нашла общий язык. Как говорится, есть контакт! Он и сейчас был. Со всеми перездоровавшись, Гулаев торжественно повернулся ко мне и сказал: - Янина Владимировна, мне необходима ваша помощь. - Какая? – с готовность отозвалась я. - Кулинарная. Ща буит мясо, - хищно усмехнулся он. Вот я не удивлюсь, если Колян произносил эту фразу перед боем. - В общем, хлопцы, шашлыки будем делать! – пояснил он. - Ты чего, опять свинью в самолёте приволок? – присвистнул нарисовавшийся рядом Речкалов. - Ага, - довольно усмехнулся Гулаев. - Чё, живую опять?! - Нет, ну я не дурак, я учусь на своих ошибках. Я её предварительно того, - рубанул ребром ладони Николай Дмитрич. – Там, правда, с кусков маленько юшки натекло, ну ничего, это я подчищу, - беспечно закончил он. - Коля, бля... – только и произнёс Покрышкин, покачав головой. Я поймала себя на том, что стою и тихо ржу. Нет, правда, я обожаю этого придурка. Я вообще без ума от придурков (да это уже и так понятно). Вообще, мне полегчало. От физического недомогания по причине перегрузки почти ничего не осталось. А на душе тоже стало веселее. Тем временем, с моим домом происходило что-то необычное: пространство расширялось! Скоро моё буржуазное, но скромное по размерам обиталище начало напоминать небольшую турбазу. Но обстановка оставалась привычной, новые детали интерьера вписывались в прежнюю обстановку идеально: например, была одна картина – а на увеличившейся стене возникли ещё две в подобном стиле («Вот это круто», - подумала я, - «вот бы мне все свои художественные задумки так воплощать, и не надо кисточкой возить да мучиться!»). Прилегающая территория тоже поменялась, и вот уже вместо обрыва за нижним двором нарисовалось что-то вроде парка с лужайками – ого, и такое бывает! Все эти метаморфозы происходили незаметно и гладко. Все окружающие то ли их не замечали, то ли не подавали виду, то ли считали всё происходящее чем-то абсолютно нормальным и в порядке вещей. А я только бродила, рот открывши... Бывает расширенная вселенная, а у меня получался расширенный дом – и от этого я так обалдела, что в голове только вертелась навязчивая фраза из какого-то видоса: «Таких приколов я ещё не видел, парни». А к парням, между тем, присоединились девушки - из Таманского Краснознамённого полка, в частности, и две Марины – Раскова и Чечнёва. Других я не всех помнила, но сразу же узнала задорную Серафиму Амосову и скромную Валю Лучинкину. Вот как раз с ними мы и пошли во двор кашеварить. Это была сугубо наша инициатива. Так-то вообще острой нужды в готовке не возникало: с собой было привезено много всякой праздничной снеди. В отличие от нахала Руделя, наши лётчики прекрасно сознавали, что тырить чужое млеко, куру и яйки без всякой компенсации как-то неправильно. Да и вообще у меня тут всё-таки обычное частное жилище, пусть и с волшебными свойствами. И, увы, способностями скатерти-самобранки мой дом не обладал. Хотя... а может, это пока что?.. Как бы там ни было, мы пошли разводить костёр. Вся эта тема с шашлыком была из той серии, когда некое особенное, «эксклюзивное» блюдо готовится не от насущной необходимости, а чисто чтобы потом повспоминать эту эпичную историю. Так, мы, конечно, сообразили, что затея с шашлыком «ну такое себе»: его ведь предварительно надо было замариновать. А я была без понятия, где Колян взял это мясо, но не исключала, что оно ещё недавно бегало и визжало. В общем, решили тупо устроить жарёху на углях. И всё это сопровождалось кучей всяких шуток и прибауток. В том числе насчёт того, что сейчас мы будем жрать порубанных фрицев. Фима и Валя поморщились, а мне было прикольно. Когда я посмотрела на свинину и вспомнила Герыча, вообще начала угорать, как дурная. Не, ну а что, опять же? Я ситх, и мне наплевать. Считаю, что нехорошо кого-то целенаправленно травить и унижать. А шутить можно буквально над чем угодно. Так что да, мне нормально. мы поискали, чем бы облить дровишки, чтоб лучше горели. Скоро Гулаев вышел из-за двери подвала с прозрачной бутылью и воскликнул: - О, керосин! Вот это я понимаю! И изобразил, будто лихо опрокидывает содержимое в себя. «Нет, ну это Катамаранов от авиации», - фыркнула я. Некоторых из героев – тех, кто мне поближе – я потихоньку приобщаю к современности. Порой рассказываю о современной политике, моде, увлечениях – и в том числе показываю на ютубе всякую прикольную белиберду. С Гулаевым мы смотрели Лапенко, и Коляну очень зашло. Всё это породило приколы про «штурвала как такового и нет» и некую Зинку, которую засосало в аэродинамическую трубу. Помню, радости моей не было предела, когда оказалось, что Лапенко заценили мои твиттерские (а не я тут одна такая странненькая). Теперь я балдела от того, что этот специфический юмор понравился Гулаеву. Но так-то это было неудивительно, ведь он сам воплощал то же «бешеное» начало, что Игорь Катамаранов. Кстати, Чкалов тоже – может, и ему потом эту весёлую хрень показать? Но это после. А пока что образовался другой кинопросмотр. Как-то так у нас повелось на постсоветском пространстве, что какой же праздник без телевизора? В Новый год концерты, на День Победы тоже, а сначала парад, а потом весь день кино. Телек у нас дома был, но старый и маленький. В принципе, нам хватало, не жаловались. Но тут тоже произошла трансформация: когда я прошла в зал, увидела, что чуть не всю стену занимает огромная «плазма» - ни дать ни взять домашний кинотеатр! И бойцы собрались перед экраном. Правда, я заметила, что что-то явно не в порядке. Талалихин уж как-то очень смущённо замер с пультом в руке, а щёки его заливал неестественный румянец. Он будто сделал что-то плохое, хоть и нечаянно, и сейчас не знал, куда деться со стыда. Покрышкин стоял в воинственной позе с крайне возмущённым видом. За кинокадрами он следил так, будто прицеливался во врага и раздумывал, кого атаковать первым. «Так, они включили какую-то современную шнягу», - сообразила я. Когда до меня дошло, что за фильм показывают, то я покраснела точно так же, как Талалихин. Мда, хуже и быть не могло. Им попался этот позорный новодел под названием «Истребители». И когда озадаченные зрители пришли в себя, то начали раздаваться комментарии: - Что это у них за корыта вместо самолётов?! И это будто бы нормально? - Похоже, для режиссёра да... - Не было такого! Наглое враньё! То есть мы, получается, по сравнению с фрицами какие-то дикари убогие, у них новенькие «мессеры», а у нас летающие гробы?! – возмутился Кожедуб. Ответом стало негодующее солидарное гудение. Сыпались и другие ремарки: - И кто им форму шил? Кто носить учил? Чего это на них пилотки, как на немцах, сидят? - Что?! Что это она сказала, как это «учить вас некогда»?! Позвольте, а как они вообще себе лётное дело представляют?! - Точно, вообще непонятно, как их на фронт пустили... Пыталась я смотреть этот фильм. Ещё до того, как меня накрыло темой авиации. И уже тогда испытывала непонятное, но стойкое ощущение, что что-то там не так. И что этого «не так» ну очень много. Когда до меня постепенно дошло, то ещё с неделю я ходила в режиме фейспалма. Сейчас этим жестом отреагировал Амет-хан. Затем он отнял руку от лица и негромко произнёс: - Как думаете, товарищи, это вопиющая халатность или вредительство? От него как-то неожиданно было слышать эти официозно-гэбэшные термины, но, видно, его достало до печёнок. - Не знаю, не знаю, - отозвался сквозь зубы сидевший рядом Гастелло. Пока что они решили смотреть дальше – наверное, пытаясь определить, до какой степени падения могут дойти киноделы двадцать первого века. Занятие это очень прикольное, я обожаю обзоры Бэд Комедиана, да и сама люблю позмеючить насчёт всяких киноляпов. Но сейчас я была готова сдохнуть со стыда. Пусть даже не имела и не могла иметь отношения ко всем этим вещам. Но чувство было, будто горю в подбитом самолёте - вот только очень долго, потому что это происходит в аду. Называется: ну, как вы там, потомки? Прости, Ваня, мы всё проебали... А между тем пытка впечатлениями подошла к точке кипения. Чкалов не выдержал и вскочил, сжав кулаки: - Слушайте, да это форменное издевательство! – И прибавил, чуть понизив тон: - Например, как они вообще додумались так парашюты надевать? - Ну, не знаю, - протянул Гулаев, - у нас на станице один мужик был, полоумный. Допивался до белой горячки. Так вот, случалось, он как надрызгается, так голый по улице бегает, а на башку исподнее напялено. Ну так, может, и они точно так же? Прокатился хохот, но ясно было, что вообще-то тут остаётся только плакать. Это был один из самых зашкварных проколов. Все мы знаем эти вечные приколы: кто-то там в фильме не с той кокардой ходит, у кого-то портупея задом наперёд. А здесь куда похлеще: парашюты были надеты так, что при раскрытии лётчик, может, и сохранил бы в итоге какое-то внутреннее, душевное достоинство – а вот физическое было бы утрачено бесповоротно. - А я бы посмотрел, как этим дурням яйца поттяпало! – ухмыльнулся Гулаев. - Чего там смотреть, гаси кино, - мрачно велел Покрышкин Талалихину. - Срамота, - смачно припечатал Чкалов - совсем как завхоз из фильма «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещён». Точно, а я-то думала, кого он мне по типажу напоминает! Но надо было спасать ситуацию. У меня от нервов пропал голос, и пришлось откашливаться. - Это вы очень неудачно включили, - прохрипела я, - давайте поищем что-то из старого. Фух, хорошо, что каналов у нас много. Есть надежда, что найду Тот Самый фильм, на который вся надежда... Наконец-то! Слава Тебе, Господи. Вот звучит музыка композитора Шевченко, вот плывут знакомые титры. По рядам героев снова прошёл ропот, но уже одобрительный. Естественно: на экране классика - «В бой идут одни «старики»! Луганского дружески похлопал по плечу Юмашев: - Ну что, Сергей Данилыч, будем ваше кино смотреть? - Ох, так уж и моё, - с широкой улыбкой потупился Луганский и пробормотал: - Будем-будем... Эх, любимый фильм - над ним я в школе на девятое мая ревела в три ручья. А снимался он частично по книге «На глубоких виражах» Луганского. Естественно, автору было приятно! И кино-то он это видел не однажды, но каждый раз ведь греет душу. Я как «автор поменьше» только глубоко, со сладкой завистью вздохнула. Вот бы и по моим произведениям кто-нибудь что-нибудь не снял, так хоть бы нарисовал... «А почему бы и не Варя, например», - подумала я, но устыдилась дерзкой мысли. Кстати, насчёт рисования: немного беспокоило, что лента не оригинальная, а раскрашенная. «Мда, это хуже», - промелькнуло в голове. Помню, сколько было шума вокруг «Семнадцати мгновений». Едва ли не об осквернении тогда орали! А потом потихоньку начали красить то одно, то другое: как фотографические открытки до революции, аккуратненько, карандашиками. Кажется, чёрно-белые уже и вовсе не крутят... Интересно спросить у Дани, как на тот первый эксперимент с цветом отреагировал Шелленберг. А лётчики отнеслись весьма благосклонно – впрочем, неудивительно, работа была бережна и хороша. - А ведь здорово сделали, прямо оживили, - похвалил Покрышкин и обратился к сидящему рядом Речкалову: – С цветом ведь гораздо лучше, правда? Ой, да, я забыл, вам же, в сущности, плевать (1), - ехидно прибавил он. Речкалов только угрюмо глянул на него исподлобья, но смолчал: не хотел в праздничный день ругаться. Ага, не такой уж Александр Иваныч и светлый, выходит? Я и фыркнула, и слегка помрачнела: терпеть не могу шутки, связанные со зрением. Проблема ушла, а осадочек остался. Зато рассеивалось неприятное впечатление от фильма. Который киноделы на голубом глазу ещё и снимали сначала под рабочим названием «Штурмовики». И вовсе не потому, что изначально хотели рассказать про пилотов Ил-2 и историю «летающего танка». А почему? ХЗ, типа звучит красиво. А что это совсем другой вид военной авиации, так оно и фиолетово. Хорошо, что мои гости этой истории не знали. Сейчас они ностальгировали под песню о смуглянке-молдаванке, и я вместе с ними – хотя тех событий не проживала (да и слава Богу). Но притом я всю жизнь умудряюсь выпадать из современности. Когда-то мне было очень тоскливо и погано, и я жалела, что родилась «не в своё время». А сейчас просто предпочитаю наблюдать за всем со стороны и... ну да, таки немножко с высоты. Тысяч этак с двух. И что плохого в том, что компании обычных живых людей я часто предпочитаю компанию героев? А она, кстати, слегка менялась время от времени: кто-то приходил, кто-то уходил, я уже даже немного терялась в новых именах. Вообще, ещё раньше незаметно настал тот момент, когда мне уже не надо было хлопотать: всё устроилось само собой, и шло гладко и культурно. Ощутив-таки усталость, я пошла к себе наверх, легла и задремала. Когда проснулась через четверть часа, то показалось, что что-то изменилось. Что-то неуловимое. Так бывает перед дождём. Свет, воздух, запахи – всё делается слегка другим. Не сразу. Но что-то страгивается в общей картине и обозначает точку перехода... момент перед более резкими, заметными изменениями... Так могло произойти: сталинские соколы уже начали покидать моё жилище, беря курс на другие места – а сборы, они чувствуются в атмосфере. Но изменение касалось другого. Выглянув из комнаты, я заметила, что лестница ведёт не на кухню, а в помещение аэропорта. Сновидение ночью вышло тяжёлым, но, выходит, оно сыграло роль посвящения? Что, если теперь можно переходить из одного пространства в другое? Вот это шикарно... Я не сомневалась, что дело в особой дате, что в обычные дни это недоступно – но ведь всё равно же здорово? И потому решила сполна насладиться новым опытом и устремилась в зал. Там я и увидела всю компанию героев: пока что они прогуливались туда-сюда, останавливались поболтать возле яблонек, так что только головы торчали из цветочных облаков, ходили курить, отхлёбывали чай на ходу. Типичное «еврейское прощание», когда вроде как собрался уходить, но ещё долго тусуешься в дверях. Ну, и опять же, очень органично для аэропорта. Лётчики были грустны и задумчивы после пронзительной киноленты. Так, словно каждый из них сам только что потерял товарища. Хотя все они были живы – вернее, теперь жили Вечности, и смерть им больше не грозила. Но они всё равно приглушали голоса и тяжело, однако с тайным наслаждением вздыхали. В учебнике литературы это называется «катарсис», а на современном сленге – «пожрать стекла». Так вот, я даже не знаю, что им больше понравилось, гулаевская свинина на углях или быковское «стекло». А вообще, в жизни должен быть баланс пищи и материальной, и духовной. Вот на разговоры о духовном потянуло Луганского и Юмашева. Первый был писатель, а второй художник. Это мне ужасно импонировало. Само по себе впечатляет, если лётчик не только боевой ас или выдающийся испытатель, но ещё и творческий человек. Да, это особый уровень крутизны. А ещё, признаюсь честно, это позволяло мне ощутить с ними скромную, неявную, но всё-таки близость и подобие. Также не считаю чрезмерным признать, что они оба нравились мне чисто внешне, а созерцание красивых лётчиков я считаю особым видом возвышенного наслаждения. - А вы, говорят, пишете, - начал Луганский. - Притом я лично слышал, что про нас, пилотов, - поддакнул Юмашев. - Ой, - растерялась я. – Ну так, есть, кхм... немного... А откуда вы знаете? - Да вон Александр Иваныч как-то упоминал, - кивнул Юмашев на проходящего Покрышкина. Конечно же, он прислушался и подошёл к нам: - Вы о чём, товарищи? - О творчестве! Хотели тут Янину Владимировну расспросить, о чём она пишет. Вот есть же неловкие моменты. Иногда реплика: «Расскажите о себе» - это лучший способ кого-нибудь заткнуть. Я стушевалась. Но кое-как совладала с собой и начала по стандартной схеме. Рассказала про дедушку, про самолётики из Сычково над головой, про то, как много лет провела словно в летаргическом сне и всего с год назад «прозрела», открыв для себя небесную тему. - Это здорово, что авиацией интересуетесь и разобраться пытаетесь. Таких, как вы, маловато, - вздохнул Луганский. - Самиздатовского творчества всего-то горсточка, - покачал головой Юмашев. Это он про фанфики говорил, если что. - Куда там самиздату! – махнул рукой Луганский. – И официальная культура хромает. Да взять хоть тех горе-режиссёров. Оскандалились, хоть и благое дело задумали... Ах, идеалист. Это он ещё про «Фонд кино» и эпичные распилы денег на военных фильмах не знает. - Тему войны освещать нужно, но делать это надо правдиво и на совесть. - Ну, я-то про первую мировую пишу, да и у меня не то, чтобы «правдиво», я ведь магический реалист, - ушла в оборону я. - А поподробней? - А почитать дадите? Ох ты ж ёпт. По спине пробежал табунчик мурашек. Ну вот так всегда: то я жалуюсь, что меня никто не замечает, а то чужой интерес повергает меня в нокаут. У многих начало двадцатого века ассоциируется либо с хрустом французской булки и последними балами уходящей эпохи, либо с чем-то в духе Максима Горького. А я умудрилась напихать в свой сборник об авиаторах Великой войны садизм, танатос, кровь-кишки, наркотики и поехавшую психику – в общем, отборную чернуху. И была не уверена, что на наших героев это произведёт хорошее впечатление. Чёрт, у меня есть ещё и роман, но тут всё сложно. Если краткость сестра таланта, то я стопроцентная бездарность. Однако пришлось собрать в кулак самообладание и почти несуществующее лаконическое красноречие. Я пояснила, что это история про немецкого лётчика, который решил бросить вызов законам мироздания и попытался пробраться из Вечности обратно в мир людей, не выдержав разлуки с любимой. - А что, - заметил Юмашев, - это очень любопытно, и насчёт неправдивости вы зря: для обычного живого человека это магия, а для нас самый что ни на есть реализм, тут всё дело в восприятии. - Но вот можно вопрос? – вмешался Покрышкин. - Да? – упавшим голосом отозвалась я. - А почему всё-таки лётчик - немецкий?! Уффф... Да. Я подвисла похлеще прежнего. И дёрнул меня чёрт упомянуть национальную принадлежность! Я молчала и понятия не имела, как объяснить этот естественный для меня (и свершившийся) факт. Рассказать им ту эпичную историю о Франкфурте и дивном озарении – с которого вообще началась моя тяга к небу? Ага, и каким-то боком придётся намекнуть на того, КТО меня тогда спровоцировал?! Нет, Ян, даже не думай! Я что-то замямлила про родственников в Германии, про давний интерес к этой стране, но Покрышкин с лёгкой досадой пожурил: - Это-то всё, конечно, прекрасно, но вот почему бы вам не взять как прототип своего дедушку? Ну, правда, зачем нам какой-то Герман Фальк, когда можно написать про советского сокола Алёшу?.. Мне определённо не нравилось, какой оборот принимает беседа. Но ещё больше мне не понравилось кое-что за спинами лётчиков. Слона-то я и не заметил – только сейчас посмотрела на табло и увидела, что там вместо надписей иероглифическая каша, как в битом файле! Я похолодела. С одной стороны, всё правильно, незачем кому ни попадя видеть там немецкие фамилии. А другой стороны, когда, когда оно приняло такой вид?! Непосредственно перед прилётом наших или сразу как я покинула пространство сна? То есть тогда ничего не зафиксировалось, и... - Здоровеньки булы! Нет, конечно, я прикалываюсь. Приветственная реплика была нейтральной, я даже не помню, какой. Важней были не слова, а кто их произносил. В проёме стеклянных дверей, сунув руки в карманы, стоял Деточка. Лопоухий и ясноглазый, как пионер, он второй за день заставил меня вспомнить злополучную комедию про летний лагерь. Потому что в следующий миг в наступившей тишине Эрих наивно-нагловатым тоном произнёс: - А чё это вы здесь делаете? __________ 1) Прикол в том, что советский ас Григорий Речкалов страдал дальтонизмом