Фрагменты

Те твои голосовые на повторе который день. Неоткрытых смс штук двести, Но все они не от тех. Ночь рассеивается вместе с туманом. Только в мыслях ни малейшей ясности. И в голове эхом — все те сдержанные, жесткие, правильные фразы на репите снова и снова. Мура таращится в темный экран телефона — но ни одного звонка, ни одного сообщения. Кипа непрочитанных от ребят, от Багиры, от подружек и от поклонников… А тот, кто нужен, не напишет и не позвонит. Потому что так правильно. Потому что так нужно. Потому что у него, черт возьми, принципы. А у Муры ни принципов, ни его. Я не знаю, что мне делать, Я стала забывать, Как наши тени хороши на стене отеля. Все, что у нее осталось — воспоминания. Будто на зацикленной пленке выцветшие кадры того, о чем не смела мечтать. О том, что в снах возвращается снова и снова. Как он впервые не стал ее отчитывать в своей отечески-строгой манере. Как не отмахнулся своим фирменным «потом поговорим». А просто посмотрел на нее долгим усталым нечитаемым взглядом и резко притянул к себе, выдохнув обреченно:       — Что ж ты творишь, Мурашова… Может быть, он за нее испугался. Может быть, просто ударил адреналин. Может быть, сказалось накопленное напряжение. Ей было неважно. Это не имело никакого значения. Только в полутемном номере, где в тусклом свете лампы метались тени, Женя впервые была так самозабвенна и искренна. И знала, что не пожалеет ни на секунду. Только не знала, что после ее не отпустит. Я не в своей тарелке точно И, кажется, твою мать, Я в чужой постели… Ваня. Леша. Артур. Какие-то коллеги, друзья детства, сослуживцы, одноклассники и бог знает кто еще. Влюбленные, очарованные, мечтающие затащить в постель — каждый со своими чувствами и мотивами. А ей впервые не льстит. Не интересно. Не нужно. Смотрит на рассыпанные по полу хризантемы, на свою форму, скомканную где-то в углу. И не понимает категорически, как вляпалась во все это. Ни один, ни десяток Артуров не заменят ей единственного мужчину. Можно сколько угодно строить глазки, сияюще улыбаться и флиртовать. Под ребрами — гнетущая пустота. Бабочки сдохли. Ты обескрылена. Как же так, как же так, Что же ты делаешь с нами? Ты же не дурак Путать волны с цунами. Их накрыло цунами. Смело, раскидало и уничтожило. А он все ищет какую-то тихую гавань и мирный прибой. Багира поправляет ему галстук в комнате отдыха и беззлобно подшучивает насчет очередной Маши-Даши-Саши. На столике в хрустящем целлофане чахнут алые розы. А Мура до боли впивается ногтями в ладонь — лишь бы не закричать.       — Ненавижу розы, — срывается с нервно закушенных губ. Булатов вздрагивает, не смотря на нее. Тянется к букету и сдавленно чертыхается, когда острый шип неосторожно входит в ладонь. Бурчит что-то про нерадивых флористов, косится на часы и наконец выходит за дверь. Мура смотрит ему вслед, будто прикованная к тесному диванчику. Хотя больше всего хочется сорваться с места, догнать его в коридоре и, наплевав на субординацию, правила приличия и вездесущие камеры, просто спросить: чем эта Маша-Даша-Саша лучше нее? Умнее, красивее, взрослее, правильнее, мудрее? Вместо этого закрывает глаза. Вспоминает. Уж этого-то он у нее не сможет отнять. Не могу, не хочу, Лучше давай мы врагами Будем, а не так Врать, что стали друзьями. Отец-командир. Бесстрастный и беспристрастный. Строгий, но справедливый. В меру заботливый и службой поглощенный не в меру. Они сидят у костра в редкий момент передышки. Мура даже не вслушивается толком в новые указания. Гудят ноги, ломит спину и жутко ноет рана — медикаменты закончились еще два дня назад. Булатов, будто почувствовав ее взгляд, прерывается на полуслове, отвлекаясь от карты. И что-то в его коротком, но внимательном взгляде прожигает сильнее боли.       — Жень, как плечо? Мура поспешно утыкается взглядом в кружку с травяным чаем. На какой-то миг кажется, что даже по этой паре фраз сидящие рядом ребята поймут все как очевидную истину.       — Все нормально, Бать. Командир скупо кивает и вновь возвращается к карте. Жене больно дышать. Как же так, как же так, Что же я делаю с нами? Я молчу, пока вместе, и реву ночами. Не могу, не хочу больше так. Я люблю тебя, теперь ты знаешь. Ну, хоть так… Ни слова. Ни полслова. Не выдать себя — кредо диверсанта. А еще — влюбленной по уши дуры, намечтавшей себе невесть что. Женя стискивает зубы и заставляет себя молчать. Когда он улыбается чему-то, смотря в телефон. Когда отечески подтрунивает насчет «нового ухажера». Когда сидит рядом на совещании. Когда просто смотрит на нее, наконец. Утром они сталкиваются в пустом лифте один на один. Муре только и хватает сил, что выдавить скомканное приветствие. Давят стены. Давит близость. И тишина тоже давит — густая и вязкая. Женя тонет в ней, как муха в варенье. И отчетливо понимает: так больше нельзя. Увольнение, перевод — все, что угодно, но не молчание. Еще немного — и она просто перегорит как спичка под резким порывом ветра. И, в очередной раз глядя, как за окном полыхает рассвет, Мура решается. Глубоко выдыхает, как перед прыжком в ледяную воду, и быстро, не давая себе ни секунды на размышление, отбивает короткую эсэмэску. Отключает мобильный и рушится на подушки. А чувство такое, будто шагнула с обрыва. Все, что мне осталось — ненастоящее счастье в инсте, Чтобы и тебе казалось, Что не ты вообще, А все они те. Женя не знает, кого пытается убедить. Батю, себя, окружающих. Она может жить без него. Все у нее получается. Галерея глянцево-радостных фотографий в соцсетях — лишнее тому подтверждение. Роскошный букет на Восьмое марта от загадочного поклонника. Нелепый огромный плюшевый медведь в день рождения. Вино, подружки, вечеринки, кафе. Очередной поклонник из прошлого… А что у нее в настоящем? Я тебе не признавалась ни разу, Боялась, что Ты пошлешь меня к черту. Да, это гордость. Женя привыкла, что ее добиваются. Влюбляются, бегают, поддаются. Но изначально знала, что с ним будет все по-другому. Правильнее сказать — ничего не будет. Эту железобетонную стену ей все равно не пробить. Молчать — правильнее всего. Держаться — как завещала гордость. И любить — несмотря ни на что. А всего-то оставалось — обнять тебя да и все, Все само собой бы сказалось.       —… Бать, ну ты как?       — Живой, как видишь. В гудящем голосами ИВЦ Багира первой замечает Батю в перепачканном камуфляже, измученного, но довольного. Мимолетно касается ладонью его плеча и спрашивает что-то про ребят — а Мура только сейчас может выдохнуть полноценно. И мысленно клянется себе больше никогда не вестись на уговоры Пригова помочь Кошкиной в ИВЦ. Булатов переводит взгляд на нее. Все тот же пристальный, нечитаемый. У Жени по спине — дрожь волнами от накативших лавиной воспоминаний. А еще от того, насколько он близко сейчас. Как под гипнозом поднимается и на ватных ногах шагает к нему. Становится как-то решительно все равно, что подумает Рита, Петров, сотрудники за мониторами… На секунду прислоняется к пропахшему дымом камуфляжу и только потом набирается смелости посмотреть командиру в глаза. А Батя вдруг улыбается. Молча обнимает в ответ.