Маленькая леди

Рождество… Не существовало времени, которое было бы мне дороже. Это был сезон чудес, тихих надежд и бесчисленных знаков Божьей милости. Дом наполнялся ароматом свежей выпечки и хвои, а сердца — ожиданием тех маленьких и больших сюрпризов, что способны преподнести лишь самые близкие люди. В то рождественское утро мы собрались за завтраком, когда Адам и Аврора обменялись между собой многозначительными взглядами. Я сразу почувствовала, что они скрывают какую-то тайну. — Вы… должно быть, шутите! — невольно вскрикнула я, прижав ладонь к груди. — Нисколько, — с невозмутимым спокойствием ответил мой брат, продолжая намазывать масло на тёплый тост. Однако довольная улыбка, едва заметно игравшая на его губах, выдавала его с головой. Он выглядел человеком, совершившим величайшее открытие своей жизни. И, быть может, именно так оно и было. Аврора ожидала ребёнка. Эта простая новость озарила комнату ярче рождественских свечей. Дети всегда казались мне самым совершенным чудом, которое Господь дарует семье. В доме, где за последние годы стало непривычно тихо и где память о потерях всё ещё жила в каждом уголке, появление новой жизни представлялось благословением. Мне казалось, что звонкий детский смех способен исцелить даже самые глубокие раны наших сердец. Так вот, Рождество. В этот год Адам был исполнен решимости собрать под нашей крышей всех соседей и друзей. И, как это часто бывало, если мой брат что-либо задумывал, ничто не могло помешать исполнению его намерения. Приглашения были разосланы задолго до праздника, и почти все приняли их с величайшей любезностью. Даже Её Величество Королева вместе с наследным принцем почтили нас согласием провести рождественский вечер в нашем доме. Но не само торжество мне хочется описать. Куда милее моему сердцу воспоминания о тех часах, что ему предшествовали, — о приятной суматохе, наполнявшей каждый уголок дома, о шуме шагов, смехе и бесконечных приготовлениях. Именно в такие мгновения дом по-настоящему оживал. Едва мы закончили завтрак, как один экипаж за другим стал подъезжать к парадному входу. Приезжали наши друзья, дальние родственники, соседи и давние знакомые — люди, дорогие нашему сердцу, а также те, чьё общество было столь же приятно, сколь и полезно. Особняк уже был украшен зелёными ветвями падуба, плюща и омелы. В Большом зале возвышалась великолепная ель. Ночью Адам вместе с несколькими мужчинами привёз её из леса, и теперь от неё всё ещё веяло морозом. Она источала запах сырой хвои, свежей древесины и самой зимы — тот аромат, который неизменно напоминает человеку о рождественском чуде. Пока слуги расставляли последние украшения, ко мне подошла Аврора, держа в руках целую корзину ветвей омелы. — Мне нужно развесить омелу по всему дому, — сказала она с видом человека, которому поручено важнейшее государственное дело. — По всему дому? На каждом углу? — Именно так. Я с самым серьёзным видом задумалась. — А если под одной из них случайно окажутся Адам и Её Величество? Аврора замерла, будто действительно представила эту картину. Спустя мгновение она совершенно невозмутимо ответила: — В таком случае мне остаётся лишь выразить соболезнования моему супругу. Мы расхохотались так искренне и громко, что на наш смех стали оборачиваться уже прибывшие гости. Несколько дам с любопытством выглянули из гостиной, а один пожилой джентльмен даже снял очки, полагая, что произошло нечто чрезвычайное. Но ничего необычного не случилось. Мы лишь стояли рядом с рождественской елью и смеялись так беззаботно, словно снова были двумя маленькими девочками, для которых Рождество оставалось величайшим чудом на свете. К полудню Аврора уже всецело вступила в свои обязанности хозяйки дома. Она встречала гостей с неизменной улыбкой, приветствуя каждого так, словно именно его появления ожидала больше всего. Никто не догадался бы, что под её сердцем уже росла новая жизнь. Я же незаметно исполняла поручение, которое с необычайной серьёзностью дал мне Адам. — Моя супруга не должна чувствовать ни малейшего недомогания, — сказал он утром. — И мой ещё не родившийся ребёнок тоже. Проследи, чтобы Аврора вовремя отдыхала, ела и не забывала пить горячий чай. Я лишь улыбнулась и обещала исполнить его просьбу. С тех пор всякий раз, когда представлялась возможность, я приносила Авроре чашку горячего чая или что-нибудь перекусить. Порой приходилось сопровождать гостей, потерявшихся в бесконечных коридорах нашего дома, иногда — передавать распоряжения слугам или следить за тем, чтобы в каждой гостиной вовремя разожгли камин. И среди всей этой непрерывной суеты я не переставала украдкой наблюдать за Авророй, убеждаясь, что она не слишком утомлена. Однако даже самые выносливые люди имеют предел своим силам. К тому времени, когда до начала праздничного ужина оставалось около часа, я почувствовала, что ноги больше не желают меня слушаться. Голова слегка кружилась от бесконечных разговоров, шагов и шума. Я тихо ускользнула в малую библиотеку. Всего на четверть часа. Лишь для того, чтобы перевести дух. Я не стала зажигать свечи. Комната тонула в мягком зимнем полумраке, который проникал сквозь высокие окна. Подойдя к одному из них, я остановилась, прислонившись ладонью к холодному стеклу. Во дворе один за другим останавливались экипажи. Лошади выпускали в морозный воздух густые клубы пара, лакеи торопливо распахивали дверцы карет, а новые гости, кутаясь в меховые накидки, поднимались по широким ступеням нашего дома. Издалека доносились приглушённые голоса, смех и рождественские колокольчики, а здесь, в библиотеке, царила почти благоговейная тишина. — Элизабет. Я резко обернулась. Мужской голос, прозвучавший за моей спиной, заставил меня вздрогнуть. — Эдмунд… Вы меня напугали. Он едва заметно улыбнулся. — Кажется, впервые вы назвали меня по имени. Он подошёл ближе, но остановился на почтительном расстоянии, опершись плечом о широкий подоконник. Между нами оставалось не больше шага. — Сегодня вы необыкновенно прекрасны. — А вы, как всегда, — ответила я слишком поспешно, стараясь скрыть румянец, вспыхнувший на щеках. Был ли он следствием испуга или причиной ему служило нечто иное, я и сама не могла сказать. Он ничего не ответил. Лишь смотрел. В этом и заключалась самая опасная черта графа Орлова. Он редко говорил о чувствах, зато замечал всё. Каждый взгляд. Каждую ложь. Каждое дрогнувшее дыхание. — Я слышал, вы отказали мистеру Брауну. — Довольно поздно до вас доходят новости. Уголки его губ едва дрогнули. — О смерти Франциска я узнал гораздо раньше. Моё лицо мгновенно стало серьёзным. — Франциск погиб из-за чужих политических игр. Если бы не они… сегодня он встречал бы Рождество вместе с нами. После короткого молчания Эдмунд спросил: — Вы согласились бы стать его женой? — Теперь это уже не имеет никакого значения. — Для меня имеет. Я резко подняла на него глаза. — Франциск мёртв, Эдмунд. — Благодарю, что напомнили. Его спокойствие больно резануло меня. — Вы… вы бессердечны! Неужели хотя бы один день вы не можете вести себя как настоящий джентльмен? Он тихо усмехнулся. — Из всех мужчин Англии я, вероятно, самый скверный джентльмен. Он выпрямился и сделал ещё один шаг. Теперь нас разделяло лишь несколько дюймов. — А вы, Элизабет, самая упрямая, самая несносная и самая невоспитанная леди из всех, кого мне доводилось знать. Прежде чем успела подумать, моя ладонь сама поднялась. Звонкая пощёчина нарушила тишину библиотеки. Он даже не отступил. Лишь медленно повернул голову обратно и снова посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только странная, почти мучительная нежность. — Вот поэтому… — тихо произнёс он, — я и люблю вас. У меня перехватило дыхание. Он продолжал смотреть так, словно кроме нас двоих во всём мире больше никого не существовало. — Вы ошибаетесь, считая меня бессердечным. Мне действительно безразличны придворные интриги, политические победы и поражения. Я слишком долго жил среди людей, чтобы научиться оплакивать каждого. Он сделал ещё полшага вперёд. — Но есть одна судьба, к которой я никогда не был равнодушен. Его голос стал почти шёпотом. — Ваша. Именно поэтому смерть Франциска тревожит меня лишь по одной причине… она заставила вас страдать. А видеть вашу боль для меня невыносимее всего на свете. Его последние слова повисли между нами. В библиотеке было так тихо, что я слышала потрескивание поленьев в камине этажом ниже и приглушённый шум голосов, доносившийся из большого зала. Там продолжался праздник. Здесь же время словно остановилось. Я не знала, что ответить. Сердце билось так громко, что, казалось, он непременно должен был его услышать. — Не говорите этого, — наконец прошептала я. — Вы не должны. — Почему? — Потому что уже слишком поздно. Он долго смотрел на меня. — Для признания — возможно. Для правды — никогда. Я отвела взгляд к окну. Во дворе очередной экипаж остановился у парадного крыльца. Лакей распахнул дверцу, на снег ступила дама в тёмной бархатной накидке. Где-то далеко заиграли рождественские колокольчики. Всё вокруг продолжало жить своей жизнью. Лишь мы двое оставались неподвижны. — Вы сердитесь на меня? — тихо спросил он. — Да. — За то,что я пришел сегодня? Я покачала головой. — За то, что сказали это именно сегодня. — Потому что сегодня Рождество? — Потому что сегодня я почти поверила Вам. Эдмунд медленно приблизился. Теперь нас разделяло всего несколько дюймов. Я чувствовала тепло его дыхания. Достаточно было сделать один шаг назад. Достаточно было произнести одно слово. Достаточно было напомнить ему о приличиях, о гостях за стеной, о долге, который связывал нас обоих. Но я не сделала ни того, ни другого. — Элизабет... — произнёс он так тихо, словно боялся спугнуть само мгновение. — Если вы сейчас попросите меня уйти, я больше никогда не заговорю об этом. Я подняла глаза. Передо мной стоял не холодный и высокомерный герцог Виндзорский. Передо мной был человек, впервые позволивший себе быть беззащитным. Моя рука, всё ещё дрожавшая после пощёчины, медленно поднялась сама собой. Я коснулась его щеки. Того самого места, куда мгновение назад ударила. — Мне следовало бы попросить вас уйти, — прошептала я. — Следовало бы. — И мне следовало бы ненавидеть вас. Он слабо улыбнулся. — Следовало бы. Наши взгляды встретились. Ни один из нас больше не произнёс ни слова. Эдмунд медленно наклонился ко мне, словно давая последнюю возможность остановить его. Я могла отвернуться. Могла сделать шаг назад. Могла напомнить ему, что для женщины моего положения подобное было непростительной ошибкой. Но я не шелохнулась. Когда его губы осторожно коснулись моих, поцелуй был таким коротким и осторожным, словно он сам не верил, что это происходит. В нём не было ни поспешности, ни дерзости. Лишь признание, которое слишком долго оставалось невысказанным. И самым страшным оказалось вовсе не то, что он осмелился меня поцеловать. Самым страшным было то, что я не оттолкнула его. Наоборот. Всего на одно неуловимое мгновение я закрыла глаза и ответила на этот поцелуй так же тихо и осторожно. А потом где-то в коридоре послышались приближающиеся шаги. Мы одновременно отстранились. Между нами снова оказалось то самое расстояние, которого требовали приличия. Но мы оба уже знали, что переступили черту, за которой прежней жизни больше не существовало.