Круги на воде

Николай ждёт истерики. Ему бы хотелось взять Алину за руки, тонкие пальцы сжать в своих, но всякое движение почему-то становится тяжёлым, придавливающим к расписанной цветами плитке. Керамзин кажется каким-то сказочным осколком, где нет места войне, предательствам и крови. Последней на этой земле пролилось достаточно, и теперь Николаю с его страшными словами, что с губ рвутся, не место. Алина заслужила спокойную жизнь. А он собирается её отнять. Николай замечает, как она нервно поправляет волосы, заправляя за ухо. Минуло так мало лет, а он не может вспомнить, какого они была цвета до того, как окрасились в рыжую ржавчину, пряча под этим налётом истинное благородство драгоценного металла. — Что-то стряслось? — Алина едва хмурится. — На совместные обеды вы не так являетесь. Точнее, вообще не являются. Укол ли это в сторону самого Николая? Он не знает. Едва ли, конечно. — Да, — вместо Николая отвечает Зоя, похожая на штормовую бурю, что раскатывается в её синих глазах, под алебастровой, такой идеальной кожей. Она так прекрасна и так устрашающа в гневе, но даже этого оказалось мало. — И лучше бы всем отсюда выйти. Она кивает на кучки детей и нервных преподавателей, что собрались вокруг. Не далеко и не рядом, но точно улавливая каждое их слово. Шепчутся, как птичьи стайки, переминаются с ноги на ногу. Не каждый день сам король Равки приезжает в детский приют. Николай щедр на улыбки и красивые жесты, но напряжение внутри такое, что, кажется, он весь трещинами пойдёт в следующую секунду. Потому что Алина на него смотрит с такой усталостью вековой, что у него язык не поворачивается сказать то, что должно. Он бросает взгляд на Зою. Ему хочется сказать: «давай найдём другой путь», но умом понимает, что его нет. Сделка есть сделка. Алина оглядывается за спину, трёт лоб устало. — Вы бы ещё с парадом заявились. И то верно. Николай глазами шарит по просторной зале, выискивает Оретцева, но того поблизости нет. Где его носит, когда так нужен, чтобы свою жену спасти, оттянуть от края. — Это был всего лишь королевский кортеж! — возражает он, на мгновение становясь тем Николаем, которого Алина точно знает. Безмятежно-саркастичным, казалось бы, совсем не серьёзным. Принцем-корсаром, принцем-бастардом. Алина скрещивает руки на груди, головой качает, будто старше его на пару веков. Николай почему-то вспоминает ворчание Багры. — У нас не лучшие новости, — наконец решается он. «Она нас проклянёт» Но даже это кажется лучшим исходом, нежели грядущая война. Ему нужны все ресурсы. Все до единого. Зоя делает к Алине шаг. Чтобы за руки взять? Николай не знает и никогда не узнает, потому что та уже смотрит им за спину, замерев. Кажется, перестав дышать. Глаза у неё распахиваются, а кровь отливает от лица, словно стёртая одним движением краска. Николай слышит шаги за спиной. Неспешные, взвешенные и уверенные, словно бы их обладатель делает одолжение самой земле, что ступает по ней. — Должен был быть другой путь, — тихо говорит Зоя и сжимает челюсти до проступающих желваков. Она попыталась. Но повстречавшись взглядами с драконом, Дарклинг только рассмеялся. «Рискни, Зоя, — сказал он, и его глаза заполнились чернотой. — Рискни и я покажу тебе, чего стоит сила» Он и есть сила. В чужом или своём теле — он насыщен ею до краёв, словно подпитываемый самим мирозданием, изменяя кожу и кости под того, чьё имя восхваляют и проклинают в один и тот же час. Николай чувствует, как у Зои руки чешутся уложить его обратно в могилу, испепелить, чтобы наверняка не вернулся. Но сейчас он смотрит на Алину и ждёт, отсчитывает секунды, когда Дарклинг, вовсе не мёртвый ночной кошмар, шагает к ней через широкую залу под пронзивший всех ужас. Не раздаётся криков — так страх накидывает на шею верёвки. Оцепенением. Николай ждёт. Алина едва дышит и стоит тоже — едва, сжав кулаки так крепко, что белеют костяшки и вот-вот прорвут кожу. Он хочет закрыть её, хочет всё это прекратить, но долг перед страной — важнее. «Алина, щенок, — сказал Дарклинг, горделиво задрав подбородок, окроплённый кровью. Цепи и стены темниц не сделали его покладистее, не сбили спеси. Казалось, с каждым днём он набирал былую мощь жадными глотками. — Мне нужен мой свет» Но света больше не было. И они это знали: какую цену заплатила Санкта-Алина за победу. Дарклинг, казалось, не брал это во внимание, ныне подходя к Алине почти вплотную; возвышаясь над ней: маленькой и хрупкой. Николай ждёт, крепко сжав челюсти. Вот сейчас из стеклянных глаз хлынут слёзы. Сейчас она закричит. Алина сглатывает. Тяжело, с усилием. — Мне казалось, — произносит она слишком высоким голосом, едва не ломаясь им, — прошла целая вечность. Внутри что-то трескается от неправильности этих слов. Зоя выдыхает сквозь зубы. Лица Дарклинга не увидеть, но его улыбка осязаема: так волоски на загривке поднимаются дыбом. Ну же, отрекись. Отвернись, как от проклятья и спрячь это просветление, эту надежду. Николай ждал истерики. Николай всё ещё ждёт, но с каждой секундой осознание в нём проступает пониманием, что та война, кажущаяся столь далёкой, была проиграна. Он ждёт. Но не того, что глотая слёзы, Алина Старкова, святая, заклинательница Солнца, шагнёт в объятия своего заклятого врага. Не того, что её пальцы вопьются ему в спину. Не в ненависти — в отчаянии утопающей и... наконец, спасённой? Николай не слышит, что она говорит, захлёбываясь болью и облегчением. Не видит, как Зоя в неверии качает головой. Николай может только смотреть на то, как подсвечиваются вены на руках той, что когда-то погасла, словно умершая звезда. Николай может только различить слова Дарклинга, предназначенные никому из них — одной только Алине, и предчувствие чего-то ужасающего полосует скверной по хребту: — Я здесь, чтобы разделить свою вечность, — Дарклинг прижимается губами к рыжей макушке. — С тобой.