Круги на воде

— Не хочешь сходить в кино? Ей, что, послышалось? «Увы, нет», — возвещает внутренний голос, который Алина и вовсе предпочла бы не слышать. Она поднимает голову от разложенных горой книг. Мал протягивает ей бумажный стаканчик, от которого доносится самый благословенный аромат в мире. На какой-то миг она ощущает себя той самой мультяшной мышью, учуявшей сыр. — Спасибо, — бормочет Алина, обхватывая стакан ладонями и глубоко вдыхая. — То, что нужно. Я совсем уже крышей еду. Удивительно, как Дарклинг это не комментирует, но Алина подозревает, что он просто выжидает момент получше. Например... — Ты уже который день торчишь здесь, — Мал, засунув руку в карман форменных штанов, второй обводит стены библиотеки, в которой Алина прописалась в надежде худо-бедно подготовиться к грядущим экзаменам. Не то чтобы была какая-то надежда, учитывая её персональную головную боль, проявляющуюся в виде фырканий на всё, что в их магическом обществе принято считать устоявшимися нормами. «Да как они вообще дожили до сегодняшнего дня», — возвестил Дарклинг днём ранее, прежде чем Алина огромным усилием воли развеяла его морок и подавила сознание. В такие моменты сломать проклятый ошейник из оленьих рогов хотелось нестерпимо. Только вот что бы она с ним ни сделала — вместилище чужой души держалось как влитое. Ну вот угораздило же. Жила себе спокойно, хотя и звёзд с неба не хватала. Зато теперь приобрела уникальный бонус, ачивку всех ачивок, главного, чёрт подери, босса. — Едва ли кто-то даст мне поблажку, потому что места в моей голове стало вдвое меньше, — отшучивается она мрачно, прихлёбывая из стакана. Кофе горчит и бодрит этой едкой горечью одновременно, но Алина всё же не отказалась бы от приторной сладости какого-нибудь сиропа. Лесного ореха. Солёной карамели. Чтоб зубы свело. «Макадамия была неплоха», — звучит в голове отрешённый голос Дарклинга. «Сиди на своей половине и не подслушивай», — огрызается Алина мысленно, понимая, что реагируя лишь подливает масла в огонь. — Ты и так справишься, — Мал опускается на стул напротив, пролистывает гоэтический сборник. Мнётся заметно, и первые секунды она не может понять, в чём вообще дело. — Так что с кино думаешь? Ой. Алина открывает и закрывает рот, ощущая себя старым подвисающим на этапе приветственного окошка компьютером. У них такой был в приюте. — А... кто ещё идёт? Мал закатывает глаза. — Ты да я. Или ты хочешь позвать кого-то ещё? Часть её сознания — та, что всё ещё семнадцатилетняя девчонка, отчаянно влюблённая в своего лучшего друга, едва не подпрыгивает от радости, потому что... потому что разве не этого она хотела все эти годы? — «Ты да я». Хотелось бы ему, — раздаётся голос за спиной, и Алина замирает, внутренне сдуваясь, как проткнутый воздушный шарик. Ну да. Точно. — Было бы замечательно, — медленно говорит она, стараясь не косить в сторону, потому что морок Дарклинга возвышается за её спиной. Ещё один приятный бонус: древняя проклятая сволочь не только делит с ней тело, может утягивать в свои внутренние владения, так ещё и воплощается видениями. Персональными для Алины Старковой. (Не то чтобы смотреть было неприятно, как раз наоборот. К великому сожалению.) — Ему стоит напомнить, что ты никогда не бываешь одна? — светски интересуется Дарклинг. — Уйди, — почти просит Алина, глубоко вздыхая. Мал напротив оторопело моргает, подвисает, а потом приоткрывает рот в понимающем «о». Да. О. — Он тут? Алина кивает, чувствуя, как во рту становится кисло. — Какая проницательность, — Дарклинг присаживается на край стола, оказываясь между ними. — Неудивительно, что его совсем недавно чуть не прикончили. Ты рассказала ему, как умоляла меня спасти его? Очень хочется взять ручку и вонзить её в это холёное запястье. Только какой в этом прок? Алина не может ему навредить, а вот он ей — вполне. — Как понимаешь, идти придётся втроём, — она принимается перебирать книги, стараясь игнорировать тяжесть чужого взгляда. — Порой я забываю, что ты не полностью его контролируешь, — замечает Мал. — А ещё он совершенно забыл, что ему совсем не было дела до тебя, человеческой девчонки, пока ты вдруг не оказалась такой особенной. А теперь он вьётся вокруг, в кино зовёт, кофе тебе приносит. Какая учтивость. В голосе Дарклинга — абсолютный штиль, но именно эти слова почему-то бьют под дых. Алина поднимает голову и раздражённо шипит: — Слишком большой интерес у короля проклятий к жизни человеческой девчонки. Полезай обратно, Дарклинг, пока я сама тебя не выгнала. Но почему-то она так и не решается отпихнуть книгу к тому месту, где он расположился. Будто подсознательно признавая его материальность. Вот же! — Не обращай внимание, — говорит она Малу, кисло улыбнувшись. — Я постараюсь держать его под контролем. Сложно не почувствовать кожей безмолвное «да что ты?». Потому что с каждым днём Дарклинг укрепляется в её сознании всё плотнее. И Алина совсем не уверена, что однажды, проснувшись поутру, не обнаружит, что тело ей не принадлежит. Хотя, возможно, она и не проснётся. Особенно, когда они найдут два оставшихся проклятых предмета. Дарклинг наклоняется к ней. Глаза у него тёмные, словно затянутое свинцовыми тучами небо. Он не злится, но Алина никак не может уловить оттенок испытываемой им эмоции. — Не разменивайся на всякую падаль. — Следи за языком. — Что он сказал? — Мал хмурится, поднимаясь из-за стола. Дарклинг и бровью не ведёт. Алина качает головой, впрочем, не отводя взгляда от его лица. Всё-таки смотреть хочется: король проклятий чертовски, ха-ха, проклятуще красив. Она бы даже его нарисовала. — Не сыпь пустыми угрозами, Алина. Мы оба знаем, что будет в конце. Да. Ей снятся весьма тревожные вещи, о которых стоило бы поговорить с кем-нибудь, кто не Дарклинг. Алина делает глоток кофе. Впрочем, не такой уж он и горький. — До конца ещё есть время. А пока не мешай мне. Повернувшись к Малу и стараясь не думать, как это всё выглядит со стороны, она улыбается: — Всё в порядке. Когда там сеанс? И всеми силами игнорирует волну мурашек, пробежавшую по спине, когда Дарклинг пропускает прядь её волос сквозь пальцы, говоря словно между прочим: — Имей в виду, если он полезет к тебе целоваться, я оторву ему голову. Помедлив, он добавляет, улыбнувшись — тонко, рассекающе, будто полоснув лезвием в знании того, что самой Алине только предстоит постичь: — Впрочем, ты и сама не захочешь.