Останусь навсегда

      Юнги просыпается раньше, как и всегда. Как и всегда, он, тихо шурша тапочками по полу, пробирается к все еще бесполезной ванной комнате, чтобы забрать принадлежности и спуститься вниз.       Как и всегда, он проходит мимо кровати младшего, но в этот раз что-то не так. Он чувствует, что определенно точно совсем не так — он слишком долго смотрит на спящего Хосока, что с нежностью обнимает свое одеяло, закинув на то ногу, и мирно посапывает.       Его лицо умиротворенное, расслабленное и такое по-детски милое. Едва не причмокивает во сне, нахмурив брови и наморщив чуть вздернутый кончик носа.       Милый, пролетает в голове Юнги и он тянет легкую улыбку, завороженно наблюдая за тем, как грудь плавно поднимается от спокойного дыхания: голые плечи, живот — пожалуй, стоит запретить ему спать в одних трусах. Хотя бы для личного душевного спокойствия самого Юнги.       И как быстро все успело так кардинально поменяться в их общении? Всего каких-то пара недель, а рядом с Хосоком находиться уже не так страшно, говорить с ним без потных ладошек оказывается вполне возможно, слушать его оказывается очень приятно.       Он говорит про Америку с особой любовью, какой-то завороженностью в голосе и восхищением в глазах. Он говорит так много, порой забывая, что в комнате не один. Однако перебивать его как-то никто и не горит желанием. Видеть младшего таким счастливым — услада для глаз. В такие моменты Юнги чувствует себя особенно старым, потому что иначе, как отеческой заботой, он назвать это чувство не может.       Какое-то нежное, легкое, едва ощутимое, оно расплывается где-то под сердцем и мягко прилегает к нему, согревая и даря чувство некой защищенности. Мин, конечно же, любил и был влюблен, но то, что это именно то самое чувство, что заставляет подростков убегать из дома, а взрослых — творить глупости, он думать не хочет.       Закончив с личными приготовлениями, Юнги принялся за приготовление бара к приходу своих гостей. К тому времени уже поднялся и Чон, сонно переступая со ступеньки на ступеньку и тряся приветственно рукой старшему.       Юнги улыбается, чувствует, как уголки губ предательски ползут вверх, а рука сама движется хаотично из стороны в сторону. И не может он, дурак, иначе, ведь Хосок — он как яркое солнце, что только-только показало свои лучи из-за облаков, мягкий, словно персиковая сладкая вата. Сонным он видит его редко, так как они либо заняты своими делами и не попадаются друг другу на глаза, либо Юнги сам просто не смотрел (а чего ради?) на Чона-младшего. Зря или нет — выводы Юнги сделает позже.       А пока, он разглядывает сонные глаза, припухшие ото сна губы, складывающиеся в смешной бантик, чуть нахмуренные брови, когда тот пытается рукой ухватиться за ручку двери, его чуть ссутуленную спину и про себя тихо, но грязно ругает.       Жить с Хосоком в одной комнате — это как сидеть на пороховой бочке, просто не представляешь, когда та взлетит на воздух вместе с Юнги. И никто его не учил и не говорил, как в такой ситуации себя вести. Что делать, когда мальчишка смотрит на тебя такими по-оленьи огромными глазами, улыбается едва видимо, запинается, когда взгляды встречаются.       В такие моменты Юнги ощущает какое-то странное чувство превосходства и одновременно умиления, ведь именно так он может взглянуть на другого Чон Хосока. И это действительно мило, это подкупает и располагает.       Юнги заметил, что стал относиться к младшему снисходительнее, добрее и, наверно, даже с некой долей симпатии. Последнюю проявлять он, конечно же, не будет, но и врать себе тоже не станет — Хосок располагает к себе, когда не ведет себя как Жиголо, сбежавший из дешевой Бразильской драмы.       Он располагает, когда смеется естественно, чуть заваливаясь назад и щуря глаза-полумесяцы, когда его голос звучит так громко в комнате, что кажется, будто заполняет все пространство вокруг. И, наверно, именно это заставило Юнги взглянуть на брата своего лучшего друга иначе. Однако, это все, что он может себе позволить…       Когда открывается дверь бара, Юнги вздрагивает, а завидев посетителя и вовсе чувствует прилив стыда и… вины? — Привет, дядя Юнги! — весело здоровается Джин-хо, буквально впрыгивая в бар. — За Хосоком приехала? — спрашивает сходу Мин.       На что девушка довольно кивает, а затем застывает, завидев вышедшего из ванной парня. Мокрые волосы, все еще влажное тело и капли, словно в рекламе гелей для душа, стекающие по подкаченному торсу. — П-привет, — тихо мямлит Джин-хо и краснеет. — Оденься! — тут же орет на него Юнги, прекрасно понимая чувства девушки.       Не смотреть на Чона вообще нельзя: ни когда он в одежде, ни когда он вот такой — смертельно привлекательный и полуголый. — Я тебя смущаю, хен? — пошло улыбается Хосок и играет бровями. — Ты смущаешь девушку, — доносится со стороны.       Ёнджун ставит огромные пакеты на барную стойку и, утирая пот со лба, кивает приветственно Юнги. — Полотенца, скатерти и прочее из химчистки я забрал, — он пытается уложить свои ярко-желтые волосы, что непослушно топорщатся в разные стороны. — Спасибо, Ёнджун, пойди ополоснись, если хочешь. — Спасибо, — чуть кланяется парень и уходит в комнату.       Джин-хо все еще стоит красная, словно помидор, сраженная полуголым Хосоком, который, к слову, кажется, и не стыдится вовсе и не сожалеет, что заставляет свою подругу испытывать все эти чувства. Возможно, Юнги стоит с ним поговорить? Вероятно…       Джинни ярко улыбается, завидев друга на ступеньках спустя двадцать минут, машет рукой и что-то бубнит про время, про опоздания, а у Юнги сердце сжимается, ведь она — дорогая ему девочка, расстроить которую он не позволит себе никогда в жизни. Молодость — это все, что есть у этих двоих. Возможность любить, разочаровываться, плакать и смеяться, дружить и быть счастливыми. И он просто не может во все это вмешиваться — не имеет права. — Я сегодня приду пораньше, хен, — бросает через плечо Хосок, поддерживая под руку Джин-хо. — Пока-пока, — машет рукой девушка.       Юнги лишь поднимает руку с полотенцем вверх и грустно улыбается. Все же молодость — это то, что уже не вернуть никогда. И как бы он ни хотел, как бы он сейчас ни цеплялся за веселого Хосока, что, определенно, в жизнь добавил ярких красок, все равно останется один. В этом баре, в этой жизни, в этом мире… — … хенним, — зовет Ёнджун. — Юнги-хенним! — Что? — задумчиво отзывается Юнги. — Что-то случилось? — интересуется парень обеспокоенно.       Ёнджун хороший парень — трудолюбивый, добрый и в меру активный. С ним они говорят хоть и мало, но никогда не испытывают неловкости в присутствии друг друга. Как-то так сложилось, что Ёнджун лишь иногда спрашивает советов у старшего, а тот — с радостью делится своей мудростью. — Все в порядке, — улыбается Юнги и, выдохнув указывает на телефон. — Господин Пак написал, что не сможет сегодня привезти новую партию пива, нужно будет поехать к нему самому. — Оу, — нахмурился Ёнджун. — Я бы предложил съездить с вами, но ко мне должен приехать курьер в течение дня… Простите. — Все хорошо, — мягко смеется Мин. — Возьму с собой Хосока, пусть хоть какая-то польза от него будет в этом баре.       При упоминании имени Ёнджун недовольно куксится, угукает и уходит в подсобку, заниматься своими будничными делами.

***

      Хосок и Джин-хо возвращаются уже под вечер, когда бар наполовину заполнен. Они входят под ручку, о чем-то весело говорят и смеются, заставляя Юнги стыдливо отводить взгляд. С каких пор ему стало неловко в присутствии его любимой, почти что, дочери. Это мерзкое чувство такое горькое, почти ощутимое на языке, — чувство предательства.       Юнги знает о предпочтениях Хосока, сама Джин-хо о них знает, а еще — она определенно видит этот неприкрытый флирт. — Мы тут позанимаемся, хен? — щебечет Хосок, опираясь локтями на барную стойку.       Он не настойчивый, как это было раньше, просто балуется, играется с бедным престарелым юнгиевым сердечком. — Бар — не лучшее место для учебы, — бубнит Юнги, наливая пиво из крана. — Это называется — смена обстановки, дядя, — дует губы Джин-хо. — Смените обстановку на парковую, — он поворачивается к стойке и ставит на деревянную поверхность холодный стакан с пенным напитком. — Тут шумно, тут пьют — это не место для занятий, Джинни. — Ну, дядя, пожалуйста! — девушка почти переваливается через стойку, приближаясь вплотную к носу старшего.       Он не может отказать этой девочке, когда она так нежно смотрит на него, улыбается и почти что умоляюще шепчет губами: «Пожалуйста». Разве он в праве ей отказать? А потому он тяжело выдыхает и отвечает: «Угу». Мин поджимает губы и смотрит на этих двоих, что бьются кулачками и довольно хихикают. Он переводит взгляд на Ёнджуна и подзывает к себе: — Ёнджун, тебе придется поехать со мной.       Парочка затихла, внимательно слушая их разговор. — Но… Ко мне же должен приехать курьер, — хмурится парень, вытирая руки о фартук. — Я не смогу оставить бар без присмотра, а ребята все равно будут заниматься… — … Я могу с тобой съездить, — вклинивается Хосок.       Юнги тут же переводит взгляд на Джин-хо, а та, господи боже, прячет лицо и поджимает губы, буквально разбивая сердце старшему. — Нет, оставайся, — качает головой Мин. — Встретишь посылку за Ёнджуна. — Почему? Я все равно еще плох в делах кассовых — могу накосячить. Оставь Ёнджуна.       Выбирая между проблемами с деньгами и грустной Джин-хо, Юнги мысленно дает себе затрещину и называет худшим дядей на планете, потому что соглашается. — Хорошо… Мы быстро, Джинни, — Юнги касается плеча девушки, а та вздрагивает. — Прости.       Какого черта, думает Юнги, оказавшись втянутым в этот идиотский любовный треугольник, где несчастны все равно будут абсолютно все.

***

      В машине старшего Хосок оказывается впервые, а потому с любопытством рассматривает потертое сиденье, наклейки на бардачке и заглядывает в кармашки козырьков. В одном из таких он видит кусочек белой бумажки от полароидовской фотографии, но не трогает, а быстро откидывает козырек обратно, когда Юнги садится на водительское место. — И куда мы едем? — весело интересуется он. — Мой поставщик сегодня не может привезти мне кеги, поэтому мы заберем их сами. — И повезем в этой машине? — искренне удивляется Чон, оборачиваясь на заднее сиденье, когда Юнги показывает молча в ту сторону большим пальцем. — Просто забросим на заднее, я же не завод скупаю, а докупаю партию на пару дней.       Они едут по освещенной закатным солнцем дороге в тишине, под звуки старенького мотора и дребезжащих инструментов, что завалялись под сиденьем. И Хосок уже тысячу и один сценарий прокрутил в голове, но все, как один, завершаются юнгиевым хмурым выражением лица и короткими «угу». В какой-то момент ему даже становится страшно, что, быть может, им просто не о чем говорить?       Но Юнги-хен первым нарушает тишину: — Как продвигается учеба на новом месте? — он не поворачивает головы, продолжая смотреть на дорогу. — Все отлично, Джинни помогает адаптироваться: знакомит с людьми, подсказывает по преподавателям разные обходные пути общения. — Выезжаешь на хрупкой спине девушки? — тянет уголок рта в легкой улыбке, а сам Хосок невольно довольно щурится. — Вообще-то, я и сам весьма хорош в общении, мне просто нужно немного времени, чтобы понять, что человек из себя представляет. — Да-а-а? — выгибает бровь Юнги. — И что же ты узнал за эти три недели обо мне?       Словно под дых бьет своим вопросом старший. Он же не мог узнать, что Хосок иногда тихо ублажает себя под образы горячего хена? Он, конечно, намекал ему о смазке, но то была безобидная шутка. А о случае в туалете колледжа он вообще никак узнать не мог. — Ну-у-у, — тянет Чон. — Узнал, что ты очень строгий и внимательный… —… обычно, чтобы понять это, людям достаточно раз на меня посмотреть, а тебе понадобилось три недели? — Юнги дергает плечом и недовольно щурится. — М-да… Хосок, с такой проницательностью тебе только гробовщиком работать.       Чон недовольно дуется: ах, так? — Узнал еще, что у тебя есть привычка кусать ногти, когда нервничаешь! — Эта привычка есть у девяносто девяти процентов населения Земли, Хосок-а, — смеется искренне Юнги. — Дай-ка угадаю: еще ты заметил, что я морщу нос, когда недоволен, что щурю глаза, когда пытаюсь что-то понять… Ах! — он вскидывает палец вверх. — Я еще улыбаюсь широко, когда мне весело, да?       Юнги откровенно издевался на Хосоком, но от этого почему-то не становилось обидно или грустно, наоборот, — его хен открыт с ним, шутит и даже сам издевается, что огромная редкость в их повседневном общении. А потому Хосок наигранно куксится и, собрав руки на груди, поджимает плечи и отворачивается к стеклу. — Не дуйся, — мягко просит Мин, а у Хосока улыбка до ушей и сердце заходится от счастья. — Просто… Я очень люблю рассуждения молодежи на тему психологии. Каждый себе домашний эксперт, мастер чтения языка тела и действий. Вы видите то, что хотите видеть, чаще всего. Вы делаете акцент на тех вещах, которые считаете важными или тех, что так или иначе ответят на ваш вопрос. Вот, например, что ты видишь, когда один человек смотрит пристально на другого? Ну, знаешь, так пристально, что кажется, что вот-вот прожжет. — Ему интересно то, что говорит этот человек. Он внимательный, — задумчиво отвечает Хосок. — А как ты расцениваешь такой же мой взгляд на тебя?       Этот вопрос звучит серьезно, заставляя Хосока напрячься. Он задает этот вопрос не просто так — это какая-то проверка, которую Хосок с некоторой вероятностью может и не пройти. — Ну… Возможно, — Чон чувствует, как неприятная складка залегла меж его бровей, а Юнги же наоборот — все еще улыбается. — Может, тебя что-то интересует в моих словах? В том, что я рассказываю? — И что я, по-твоему, испытываю в этот момент? — Интерес? — К тебе или твоим словам? — Юнги останавливается на светофоре и медленно поворачивается в сторону младшего.       В его глазах плещется какая-то непонятная эмоция, что-то среднее между разочарованием и торжеством. От такого Юнги веет теплом, добротой и какой-то невероятной заботой. Но почему-то Хосоку от этой заботы грустно, немного больно даже. — Что ты хочешь этим сказать? — наконец серьезно спрашивает Хосок. — Только то, что ты не должен додумывать за окружающих, Хосок. Ты должен говорить с людьми и думать о том, что делаешь и как поступаешь. Чувства не всегда можно прочитать по движению руки, а вот по словам и действиям они читаются отчетливо. Порой взгляды — это только взгляды, а вот то, что лежит глубоко под сердцем обычно можно увидеть только присмотревшись. — А если я уже присмотрелся?       Хосок сверлит взглядом, смотрит прямо, жестко в глаза Юнги. Черные, глубокие, уголки покрыты мимическими морщинками. Он смотрит с заботой и непередаваемой грустью, от которой Хосоку очень хочется сбежать, но он сидит. — А если я вижу то, что на дне, хен? — переходит на шепот Чон. — Тогда ты должен все понимать, Хосок. Ты видишь и понимаешь то, что люди боятся или не могут сказать? — Вижу, — твердо звучит голос младшего.       Ему и самому странно испытывать такую уверенность от своих слов — от них веет жесткостью, такой неоспоримой истинностью, что Хосок чуть двигается вперед, опираясь на пластик возле коробки передач. — Я все вижу, хен, — почти в губы шепчет он, набираясь смелости. — Вижу и даже принимаю, понимаю, осознаю и готов ждать, пока эти чувства под сердцем не расцветут.       И ему остается всего сантиметр до юнгиевых губ — двинься вперед и ты ощутишь их вкус на своих, ощутишь их мягкость, сладость. Но он возвращается на свое место, откидываясь на спинку сиденья. Он поправляет куртку, ерзает нервно, ощущая на себе взгляд удивленных до глубины души глаз. Чувствует и внутренне торжествует, ведь теперь-то он сказал, пусть и не прямо, но он дал ему понять свои чувства.       Мин медленно возвращает свой взгляд дороге и, переключив передачу, трогается с места. Дальше они едут молча, но Хосок видит периодически глаза в зеркале заднего вида — Юнги бросает короткие взгляды на него, и в них так много вопросов, так много нечитаемых эмоций, на которые Чон и сам бы хотел найти ответ.

***

      Вечером, когда зал пустеет, Юнги оглядывает столы, проверяет книгу и чеки, отпускает Ёнджуна домой и смотрит на Хосока и Джин-хо, что тихо сидят себе в углу и что-то усердно пишут. Что вообще можно делать в такой темноте, по-старчески приговаривая, качает головой Юнги.       Он смотрит на них и думает, что они были бы отличной парой, если бы не. Если бы природа не сыграла злую шутку, то, возможно, Джин-хо уже давным давно ходила счастливой со своим парнем, а он — безмерно любил ее, не заставляя чувствовать себя стариком-предателем одного Мин Юнги. — Ну, я пойду, — подходит Джин-хо к Юнги и нежно обнимает. — До встречи!       Она машет рукой Хосоку, что все так же сидит за столиком и, оперевшись на локоть, смотрит ей вслед. Он провожает ее ласковым взглядом до самых дверей, а затем в одно мгновение меняется в лице, обращая свое внимание на Юнги.       От этого взгляда неуютно, от отсутствия людей в этой комнате — холодно. Непонятная атмосфера наполнила комнату, и Юнги тут же поежился, убирая документы в ящик. Здесь, наедине с ним, сегодня оставаться нельзя. После их разговора в машине, отношения, что, кажется, шли в гору, внезапно рухнули обратно вниз, да не на исходную, а куда-то ниже. — Не жди меня, ложись спать и запри бар, — Юнги спешно стягивает фартук и идет было на выход, натягивая куртку. Дверь, что он потянул на себя, резко захлопывается перед носом.       Хосок все же выше него, и это ощущается сейчас как никогда прежде — он нависает над ним огромным опасным изваянием, а в глазах — злость. Ох уж эта молодость, вздыхает Мин, опуская голову. — И что ты делаешь? — поднимает он взгляд на младшего. — Это что ты делаешь, хен? — голос Хосока строгий, непривычно холодный. — Ухожу, — Мин выгибает в удивлении бровь. — Зачем?       Эта игра вопрос-ответ начинает раздражать. — Затем, что мне нужно пойти и прогуляться, у тебя какие-то проблемы с этим? — У меня нет проблем, а вот у тебя, очевидно, да, — Хосок почти вплотную встает перед Юнги, заставляя вжаться спиной в деревянную поверхность. — Держи расстояние и не забывай, с кем говоришь, — Юнги щурится опасно, ощущая некую неприкрытую угрозу. Скорее даже, юношескую опрометчивость — вот так вот угрожать старшему, каков идиот? — Мне надоело держать расстояние, хен. Я достаточно долго его держал, — глаза Чона превращаются в щелочки, а ноздри то и дело раздуваются от тяжелого дыхания. Злится. — Да мне как-то, знаешь ли, похуй, — не выдерживает Мин. — Я было поверил, что ты действительно успокоился. Расслабился, разрешил тебе помогать в баре, а ты, как я посмотрю, все никак не отступишь? — Не отступлю, — кивает Хосок, продолжая прижимать Юнги к двери. — И я тебе открыто сегодня сказал об этом в машине. — А я тебе сказал, что не надо додумывать за людей то, чего нет на самом деле, — Юнги опирается руками в хосокову грудь и толкает того от себя. — Прими уже наконец тот факт, что ложка твоя серебряная во рту, не всегда помогает в жизни. — А мне может не ложка во рту нужна, хен, — выпрямившись, тихо шепчет Хосок, опасно надвигаясь на старшего. — А кое-что другое. — Подойдешь ближе, не побоюсь и уебу, Хосок, — Юнги поправляет куртку и угрожающе смотрит на младшего.       Чон не боится, кажется, вообще ничего — потерявший страх, по мозгам не плачет, да? Именно с этой мыслью Юнги бьет младшего в челюсть, когда тот хватает старшего за запястье. — Я предупреждал, — спокойно говорит Мин, потирая кулак.       Хосок смотрит из-под упавшей на глаза челки, трет ушибленную челюсть и скалится. — Ты даже не хочешь поговорить? — горестно хмыкает он. — Нам не о чем говорить, Хосок. В отличие от тебя, я думаю о чувствах других людей. — Других людей? — непонимающе смотрит на старшего Хосок и хмурится с каждой секундой все больше. — Да, Хосок, вокруг есть еще и другие люди. Те, кто заботится о тебе, беспокоится, любит. Им, знаешь ли, больно делать хочется в последнюю очередь. Ну да, ты ж у нас молодой, горячий. В венах лава, а в мозгах — каша из современных трендов и навязанных такими же, как ты, идиотами норм.       Хосок пытается было что-то сказать, но Юнги не дает, обрывая: — Я слишком стар для этого дерьма, Хосок-а, — слова Юнги для него же самого звучат больно, бьют наотмашь. Так, наверно, он сможет сжечь все мосты, ведь да? Пусть лучше сейчас больно будет только ему, а Хосок… Он переживет.       Молодое сердце очень быстро найдет себе покой, найдет интерес другой — подходящий, более близкий по возрасту. — А меня ты не хочешь выслушать? — почти рычит Хосок, в конце концов подбираясь ближе и перехватывая занесенный кулак для второго удара. — Что ты мне можешь сказать? — горько улыбается Юнги. — Что интерес к такому старику, как я, это естественно? Что сердцу не прикажешь? Любви все возрасты покорны? Что ты, пиздюк, можешь мне сказать такого, что могло бы амфх…       Губы Хосока больно врезаются, накрывая горячим дыханием и сладким, вперемешку с мятной жвачкой, поцелуем. Его глаза закрыты, а брови сомкнуты на переносице, словно это не поцелуй, а пытка, от которой Чону больно.       И Юнги не знает, больно ли младшему, а вот ему самому — определенно. Больно оттого, что не может оттолкнуть этого мальчишку, позволяя тому скользнуть языком внутрь. Больно, потому что разрешает целовать себя с остервенением и позволяет обнимать.       Он чувствует, как Хосок с силой стискивает его в своих руках, словно желает сломать ребра, переломать, как куклу. Он обвивает его за талию, целует горячо и даже, кажется, не дышит.       И Юнги смотрит, наблюдает за дрожащими ресницами перед своими глазами, видит разглаживающуюся складку, расслабляющееся постепенно лицо. Чем дольше Хосок его целует, тем более нежным становится. И теперь до невыносимого больно самому Юнги.       Громкий шлепок раздается по пустому помещению. — Хватит, — обреченно произносит Юнги, отталкивая вновь Хосока.       Он видит это растерянное лицо, его рука держится за щеку, где уже вовсю алеет не то синяк от удара в челюсть, не то след от пощечины.       Какая же я мразь, думает про себя Юнги, выходя из бара. Он с грохотом захлопывает за собой дверь и идет быстрым шагом к машине.       Уже в салоне он вспоминает, что кое-кто когда-то держал под козырьком заначку в виде сигареты. И он откидывает пластик от пассажирского сиденья, тянется к кармашку и нащупывает фильтр сигареты. Он цепляет ее пальцем, но та падает на сиденье вместе с какой-то фотографией.       Юнги засовывает сигарету между губ, заряжает прикуриватель в автомобиле и смотрит на полароид, что уже давно потерял свой цвет. Смотрит и улыбается сквозь скупую слезу, что тонкой линией очерчивает щеку. — Что же мне делать, Джинни?       С пожелтевшего фото на него смотрят глаза — самые прекрасные, добрые и волшебные. Детские, наивные, но уже такие умные — его Джин-хо всегда была такой. Сообразительной, доброй, отзывчивой, и как он — старый идиот, может даже подумать о том, чтобы сделать этому человеку больно?       Мин выпускает из легких дым, с наслаждением откидываясь на спинку сиденья. И все же, даже с таким простым заданием, как не разрушать еще одну жизнь, он справиться не смог. — Тэхен-а, — набирает он другу. — Твоя старая квартира сейчас свободна? Отлично, позволь я там сегодня заночую? Окей, ключ заберу.       Из трубки слышится поток вопросов, на которые Юнги с радостью, наверно, ответит. Но не сегодня. Сегодня ему нужны виски и сигареты. А еще — заслуженное одиночество.