Останусь навсегда

— Нет, скажи, — вламываясь в комнату, почти орет Тэхен. — Вот назови мне хотя бы одну причину, чтобы тебя не удавить сейчас?       Юнги смотрит полузакрытыми глазами на Тэхена и видит только расплывчатое пятнышко, смазанное такое, мельтешащее и очень шумное. — Господи, — морщится младший, двигая кончиком ботинка опустошенную бутылку. — Ты целую неделю беспробудно бухаешь что ли? — Что ли… — эхом отзывается Мин. — Кстати, а ты знал, что пироги «Штолле» очень вкусные? Я тут себе заказал один с доставкой, ниче так.       Юнги говорит пьяно, едва передвигая непослушным языком во рту. Нет, он не пил с утра, просто еще не протрезвел с ночи. С какой по счету, он уже и сам сбился.       Когда он уехал в ту ночь в квартиру Тэхена, то и подумать не мог, что самобичевание приведет его в скромную мини-депрессию, из которой выход нашелся на дне бутылки. Он никогда не был беспробудным пьяницей, он никогда не пил с утра, но он никогда не попадал в такую ситуацию, и что с ней делать он тоже не знает.       Ким смотрит на друга испуганно, таким он хена не видел даже после разрыва с Чимином. Когда они расстались, Юнги лишь закрыл бар на пару дней, чтобы Пак вывез свои вещи без лишних глаз, посидел сычом, да открылся снова. Все диву давались, как же так удалось Мину пройти через расставание с минимальными потерями.       Как оказалось — потери были огромными, да вот только осознание этого факта накрыло как-то поздно.       Это цунами из вопросов, событий и чувств, человека его возраста, трогать вообще не должны. Ну, понравился парнишка, ну, пофлиртовал он с ним пару раз. Посмеялись, да забыли, ведь так?       Но отчего же так хуево, что хоть в петлю лезь? — Хен, — шепчет заботливо Тэхен, снимая пальто и бросая то на диван. — Поговори со мной… Все за тебя волнуются, переживают. Ты не отвечаешь на звонки и не открываешь дверь. Если бы у меня ключа не нашлось еще одного, что бы мы делали? — Позвонили бы в полицию и заявили о взломе? — хмыкает Юнги, откидываясь на диван, вытягивая на полу ноги. — Знаешь, Тэ, я всегда думал, что умнее всех. Ну, не в плане науки там, а в жизненном плане. Я думал, что понимаю людей, вижу их, а как оказалось… — Ты и понимаешь, — рука младшего осторожно укладывается на растрепанную макушку и нежно гладит, цепляясь за спутанные волосинки. — Ты просто себя как-то вот совсем понять не можешь. — Да могу я все, Тэхен… — Мин было тянется к бутылке, но Ким выхватывает ту и ставит в сторону. — С тебя хватит, я думаю, — Юнги поднимает затуманенный взгляд на младшего, а затем просто машет на него рукой и откидывает голову на его колени. — Представляешь, Тэ, я влюбился в мальчишку? — Представляю… У этих чонов вообще какая-то особая магия. — А представляешь ли ты, что я вот влюбился в него, а что делать с чувствами этими — не знаю? — Я могу тебе скинуть ссылочки полезные, хен. Там есть как с тем, что до, как и с тем, что делать после. Но я, честно говоря, думал, что ты у нас мальчик взрослый и сам во всем разбираешься. — Тебе в нос дать? — скалится Мин. — Как ты дал Хосоку? — хмыкает в ответ младший. — Слушай, я не знаю зачем ты это сделал, но могу сказать одно — сделал ты это напрасно. — Знаю, — Юнги скользит по лицу своего друга, выискивая там хотя бы намек на презрение, но… видимо, не в этой жизни. — Я, видимо, не умею жить нормально. Как Чимин и говорил, в принципе. — Не говори при мне о Чимине, пожалуйста, — перебивает его Ким. — А что с ним не так? Парень всю правду-матку выдал, когда уходил. Я: самовлюбленный, эгоистичный, невнимательный, неромантичный, скучный и зацикленный на своем баре мужик. Только тогда я еще молод был, а теперь так и вообще старик. Знаешь, он когда уходил, то попросил об одном: перестань делать другим людям больно, говорил, — Юнги поджимает губы и отводит в сторону взгляд. — И даже тут я обосрался, Тэ. — Чимин твой… — Юнги чувствует, как бедра Тэхена напряглись — он весь сплошной воспаленный нерв. — Чимин просто хотел другого от жизни, но сказать тебе не мог. Понимаешь? Он вот вроде жил с тобой, был рядом и все такое, а внутри потихоньку гнил, обвиняя во всем тебя. Если ему нужно было что-то другое, какого черта он все это время жил с тобой? — Надеялся, что я исправлюсь? — невесело смеется старший. — Ага, — кривит Тэхен губы в улыбке. — Про горбатого поговорку знаешь? — Он хороший парень, Тэхен. Чимин — он всегда был добр ко мне, помогал, поддерживал, просто был рядом. А что делал я? Его любовь просто принимал как данность, ведь он же тут, да? Чимин — он всегда был рядом, на периферии мельтешил. А ты знаешь, что он хотел заниматься фотографией? Он себе даже фотик купил. Да вот только воспользоваться не мог, потому что я постоянно был занят баром. Редкие поездки в источники и к его родителям вообще в счет не беру. Он хотел посмотреть мир, жить в хорошей квартире, ходить чаще на свидания, хоть от меня больше нежности… А я… — … отнял его лучшие годы жизни, ага. Да, слышали уже эту историю, знаем, — лицо Тэхена скривило в непонятной гримасе отвращения. — Вот только одного ты понять никак не хочешь. Ты его не привязывал, силком не держал. Если у него смелости не хватало от тебя уйти, так это его сугубо личные половые трудности. Ты-то тут при чем? — При всем, Тэхен, — огрызается Юнги, вставая на ноги. — Я, — он тычет пальцем себя в грудь, — просто не способен быть заботливым, понимаешь? Вы все меня дедом зовете не просто так; я — скряга, ментальный урод, не способный на какие-то глубокие и яркие чувства. Я не могу себе позволить быть с кем-то. Просто не могу!       Тэхен хмурится, собирая руки на груди: — А вот теперь скажи, как ты от проблем разницы в возрасте пришел к этому вот?       Юнги морщится, хмурится, долго о чем-то думает, а затем, почесав макушку, выдает: — Одно вытекает из другого, Тэхен-а, — он пожимает плечами, а затем выдыхает. — Я много думал, знаешь? Я пытался понять, как вообще попал во всю эту ситуацию? Типа, почему я? Это карма? Хосок он же, — Юнги закусывает задумчиво губу. — Как какая-то головоломка — нельзя просто взять и просто понять его. У него в глазах постоянно черти пляшут, в словах его столько двойного смысла и подтекста, что не всегда успеваешь переключаться между ним серьезным и заискивающим. И вот в такого идиота я умудрился влюбиться… Или идиот — это я? Я не понимаю ни черта, Тэхен. Я и хотел бы быть с ним, но… — Так и что тебе мешает-то? — вскакивает нервно с места Тэхен. — Ты хоть понимаешь, что даже после твоей выходки он не ушел?       Не ушел? Юнги напрягается и смотрит в глаза другу: растерянный, немного счастливый и… ничего не понимающий. Нет, Юнги правда не понимает, что творится в этой рыжей голове. — Но… Я же ударил его, оттолкнул… — Ага, — Тэхен выходит на кухню, внимательно следя за тем, чтобы старший шел за ним. — А этот придурок следит за твоим баром, помогает Ёнджуну. Они вообще, как два гнома, трудятся не покладая рук, пока ты тут херней страдаешь. Джин-хо тоже вызвалась помогать им на кассе, хотя я запретил. — И Джин-хо тоже?       Мин не может поверить во все это: насколько же огромное сердце у этой девочки, что она готова помогать человеку, что не позволяет ей быть с тем, кого она любит? — Ну конечно же, — Тэхен явно злился, судя по трясущейся руке с чайником. — Тебя, знаешь ли, ну, любят у нас в семье, хоть ты и идиот непрошибаемый. — Но ведь… Хосок тянется ко мне, а она любит Хосока…       Тэхен медленно поворачивается к другу, смотрит на того огромными глазами и открывает от удивления рот. — У тебя уже белочка что ли? — тихо спрашивает Ким. — Кого она любит? — Ну, Хосока, — взмахивает руками Юнги. — Она ходит чуть ли не каждый день теперь в бар, сидит по-долгу, задания делает тоже там вместе с ним. Ты бы видел, как она на него смотрит… — Ты дурак? — голос Тэхена звучит как из-под земли, словно знание того, что его друг потерян для этого общества, кажется, навсегда, делает больно.       Юнги же стоит и смотрит на то, как Тэхена складывает в три погибели спустя уже секунду и он ржет, словно больной. Смотрит и понять не может, почему вдруг такая важная проблема, из-за которой, к слову, самобичевание и началось, стала… смешной? — Я ща ударю тебя, — как-то растерянно говорит Мин. — Ой, да, пожалуйста, — утирая слезы, просит Тэхен. — Потому что если я расскажу это Чонгуку и Джин-хо, то убивать свидетелей твоей непроходимой тупости придется еще больше. — Не понял.

***

      Стоя под освежающими струями воды, Юнги пытается привести себя в порядок после почти пяти дней отсидки в самоизоляции. И то ли алкоголь сыграл с ним злую шутку, то ли это возраст, но он действительно не понимает, как сумел загнать свои рассуждения про треугольник к своей полной безысходности.       Да, он действительно не был образцовым парнем для Чимина, он действительно не умеет ярко выражать свои чувства и эмоции. А еще он, кажется, абсолютно непробиваемый идиот, желавший обучить парнишку истинам, которых сам толком не понимает.       «Не додумывай», говорил он Хосоку. «Смотри в глубь».       Мин горько хмыкает, представляя, как же он должно быть глупо выглядел тогда в машине, в баре и вообще всегда. Он придумал проблему на пустом месте, увидел то, чего на самом деле и не было вовсе. Как он с такой проницательностью вообще до своих лет дожил.       Выпуская пар из ванной, Юнги выходит в прохладную комнату. — Слушай, а как же его учеба? — вытирая голову, спрашивает Мин у друга. — Хреново.       Юнги останавливает руки, что быстро протирали волосы, и опускает полотенце, чтобы увидеть владельца этого звонкого голоса. — Что ты… — растерянно спрашивает Юнги у сидящего на диване Хосока.       Младший восседает на кремовом диване, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Он сидит с абсолютно безразличным выражением лица, на котором, на самом-то деле, явно читается усталость, тревога и некоторое облегчение. Юнги мелко морщится, поджимает губы и опускает руки: — Тебе не нужно было сюда приезжать, — дергает нервно плечом Юнги, оглядывая комнату в поисках футболки. После контрастного душа в комнате резко становится неуютно.       Ну, или происходит это из-за проницательного взгляда, который прямо сейчас изучающе скользит по его телу от самых стоп. — Ты неплохо сохранился для своих лет, — надменно комментирует Чон и едва заметно облизывается. — Ага, спасибо, — бросает Юнги, подбирая с пола футболку. — Зачем ты здесь? — Наконец-то поговорить? — уголок губ ползет вверх в саркастической улыбке. — Или снова кулаками начнешь махать? — Слушай, — Юнги выставляет перед собой руки. — За это я прошу прощения, правда. Но я тебе сказал — не подходи, а ты полез. — А я тебе сказал — выслушай, — Хосок резко поднимается с дивана и делает шаг навстречу. — Вместо этого ты начал всю эту эпопею с рукоприкладством. Оно больно, знаешь ли, в рожу получать. — А вот старших слушать надо, — бубнит Юнги, отводя взгляд в сторону. Надо же такому случиться, чтобы Юнги неправильно растолковал происходящее: прочитал между строк все самое ненужное, подсовывая и подменяя факты, интерпретируя по-своему.       Он настолько привык себя во всем обвинять, что даже не заметил, как это превратилось в какую-то личную манию, неописуемое желание самонаказания. Для чего? Наверно, чтобы хоть как-то оправдать разрыв с Чимином, чтобы чувствовать себя всегда виноватым за расстроенные чувства, за растоптанные надежды и любовь. Расплатиться с кармой, так сказать.       Да вот только цена несколько не соответствовала: вины в том, что распалась одна из сотни тысяч миллионов пар на этой планете, Юнги едва ли. Так бывает — люди расстаются, осознав бесполезность пребывания друг рядом с другом. Они приходят к этому спустя какое-то время, но сказать в лицо смелости хватает не у всех.       Сказать тогда Чимину о том, что они расстаются, он решил спустя почти десять лет. Одиннадцать? Они были так давно вместе, что Мин и перестал вести счет лет, проведенных вместе. Он решил разорвать эти отношения, освободив Чимина, дав ему волю.       «Будь добр, не разрушай больше чужие жизни», — бросил тогда Пак перед уходом. «Либо научись уже наконец давать людям любить себя по-настоящему… А не вот так, в привычку».       Они с Чимином были друзьями, затем бойфрендами и хорошими партнерами. Но очень скоро вся их любовь и чувства переросли в простую рутину. Чимин замечал это, хотел бороться, а Юнги это было не нужно.       Бороться, стараться, двигаться и жить всегда хочется рядом с кем-то, к кому лежит сердце, с тем, у кого глаза горят при виде тебя. С кем-то, кто так долго не отступает, разыгрывая все свои карты в попытках обыграть. А проиграв — не сдается. — Знаешь, — спокойно начинает Хосок, присаживаясь обратно на диван. — Ты не должен был принимать все решения сам. — Я взрослый человек и… — Юнги резко замолкает, поймав на себе взгляд Хосока. — И долго ты будешь козырять передо мной своим возрастом? — Хосок чуть дергает подбородком, нервно щурясь. — Ты хоть в курсе, что вот эта твоя бравада про «Я взрослый, а ты — пиздюк» и «Я старше и я лучше знаю» у меня уже поперек горла?       Он наглядно показывает это, тыкая двумя пальцами себе в горло, но затем опускает голову, печально улыбаясь. — Знаешь, глядя на тебя, на твои отношения с Тэхен-хеном и Чонгук-хеном, я чувствовал себя таким немощным и беспомощным… — младший начал нервно перебирать пальцы, что были плотно сжаты между собой. — Вам всегда есть, что обсудить, вы говорите о разной ерунде, которая, к слову, понятна и мне, но я просто не могу вклиниться, потому что, ну, — он пожимает плечами, — пиздюк, да?       Юнги нервно закусывает губу и пропускает пальцы в волосы, как будто бы те мешали ему, но в действительности он просто не знает куда себя деть, ведь это он сам внушил этому человеку то, чего на самом деле не существует.       Разница в возрасте — она только в определенный промежуток линии жизни существует, а в остальном — это эфемерная единица измерения, придуманная социумом для каких-то своих выгод и объяснений, оправданий. Чем же отличается двадцатилетний Хосок от тридцатидевятилетнего Юнги?       Телом? Да, вроде, Юнги вполне себе в форме — занятия баскетболом по вечерам в парке помогают поддерживать тело в тонусе. Жизненный опыт? Так у Хосока его, кажется, было побольше, чем у Юнги: попытки принять себя, борьба с общественностью в раннем возрасте, жизнь за границей, адаптация. Быть может, мудростью? А вот этого, судя по всему, нет и у самого Юнги. — Каждый раз смотря на вас, — Хосок роняет лицо в ладони. — Мне казалось, что я какой-то бегун-неудачник, стартовавший на два круга позже остальных. И я бегу, бегу, бегу… Пытаюсь догнать тебя, хен, но, — он поднимает свои мокрые глаза на Юнги, — никак не поймаю.       Этот мальчишка такой искренний и такой одновременно загадочный. Его нужно беречь, с ним нужно говорить, его нужно слушать, поддерживать. Он тянется к мужчине, возраст которого сильно превышает его, и не видит в этом совершенно ничего плохого или предосуждающего. — Ты не должен бежать, Хосок-а, — Юнги несмело подходит к младшему и, присев перед ним на корточки, берет тонкие пальцы в свои руки. — Это я должен бы был приостановиться, чтобы подождать тебя.       Хосок смотрит на Юнги своими большими глазами и часто моргает, не веря тому, что происходит. Он почти не дышит, лишь шевелит губами, изредка облизывает их и всхлипывает. На его ресницах появляются редкие капли слез, что он мужественно старается тут же смаргивать. Мин не сдерживается и осторожно снимает одну сам подушечкой большого пальца, размазывая ту до виска. — Но ты же знаешь, что остановить развитие нельзя, да? — выдает Хосок, взрываясь потоком слез в итоге.       Младший плачет на плече Юнги долго: вымачивает всю футболку, обнимает за шею, трясется в руках, как осиновый лист.       Он много говорит о тех временах, когда ходил к Юнги в бар с Джин-хо. О моментах, когда хвастался своим друзьям в школе, что у него есть крутой хен со своим собственным баром. Он бесконечно долго говорит о том, что любит Юнги, кажется, но не уверен, ведь хен настолько крут, что даже признание в любви выслушивать не захотел, врезав человеку по челюсти. — Знаешь, я одного понять не могу, — уже сильно позже, сидя на кухне за чаем, спрашивает Юнги. — Почему ты… ну, так привязался ко мне? Я не помню, чтобы мы с тобой хоть когда-нибудь подолгу болтали. — Было дело, — мягко улыбается и кивает Чон. — Я точно помню, что встретил тебя по пути из школы. Тогда кое-что случилось и я не знал, правильно ли я поступил или нет. Но ты…

Flashback

      Мягкое, чуть подернутое облаками, закатное солнце заливает своим светом улочки, провожая Хосока со школы домой. И он бы рад наслаждаться таким вечером, подставлять лицо ветру, чтобы глубоко дышать, забывая о пыльном воздухе. Но в голове только одна лишь мысль: «Что я наделал?».       Впервые Чон чувствует себя настолько дерьмово. В его жизни всякое случалось, пожалуй, но принятие себя, как оказалось, не подходит ни под одну категорию «всякого».       Сегодня после школы его встретил парень из параллельного класса. Остановил недалеко от ботанического сада со словами: «Поцелуй меня, ты же гей?». Хосок и сам не знал — гей он или нет. Все то, что было внутри него, все эти чувства, он не знал, как интерпретировать.       Его старший брат любит мужчину, они живут вместе, но… То же ли это самое, что сейчас происходит с Хосоком? А вдруг он сотворил непоправимую глупость и теперь в школе… А может ли быть еще хуже?       Чон грустно ухмыльнулся себе под нос, но, услышав знакомый голос со стороны, вздрогнул: — Хосок?! — через дорогу стоял друг брата — Мин Юнги.       Самый старший из всей этой компашки, самый рассудительный и, кажется, умный. Проводить время с ним, даже просто наблюдая, всегда было интересно. Его голос, он действует как-то успокаивающе, волшебно. Да, прямо как сейчас: — Ты что тут делаешь?       Юнги присаживается на корточки перед мальчишкой и заглядывает в опущенное лицо. — Я… Иду со школы, — хмурится Хосок, а Юнги удивленно заглядывает за спину парня, а затем на время на телефоне. — А не поздновато ли? — Решил прогуляться, — жмет Хосок плечами, вслушиваясь в спокойный голос старшего. — А вид такой забитый-то чего?       Юнги гладит по рыжей макушке парнишку, ободрительно ероша волосы.       Хосок не придает значения тому, что происходит в сердце в тот самый момент, когда Юнги заглядывает в его глаза, ища там причину грусти. Он не придает значения тому сжимающемуся внизу живота комку нервов, когда мужчина приобнимает его за плечо, ведь это просто — друг брата. — Ну, рассказывай, — заботливо спрашивает Мин, когда они оказываются в одном из парков, недалеко от офиса брата. — Я в жизни не видел тебя таким грустным… — Просто… — Хосок жмется, не зная, говорить ли старшему о своих проблемах, ведь они такие ничтожные, по сравнению с теми, что окружают взрослых. — Ладно, ерунда… — Ну, нет, дружок, — Юнги едва смеется, забирая бутылку газировки, которую Чон мучает уже добрых пять минут, не в силах открыть. Газировка открывается с легким пшиком, и Юнги возвращает бутылку младшему. — Если тебя что-то беспокоит, то ты должен поделиться с родными или друзьями. Нельзя все носить в себе. Знаешь, тебя никогда не поймут, если ты не будешь говорить?       Хосок поднимает голову на Юнги и видит, как то самое закатное солнце, до которого ему все это время не было дела, скрывается в белых волосах, озаряя голову старшего. Ветер с этой его пылью, ласковые, облизывающие скулы, волны света — почему на старшем они смотрятся иначе? Ярче, лучше, красивее… Хосок не понимает, не знает, просто смотрит, сглатывает вязкую слюну, а услышав щелчок перед глазами и короткое: «Хосок-а?», говорит: — Сегодня, я, кажется, совершил глупость… И я не знаю, что теперь с этим делать. — Хм, — Юнги закусывает щеку с внутренней стороны и задумчиво произносит. — Ты убил кого-то?       Чон вытягивает лицо в испуганной гримасе. — Что?! Нет, конечно нет! — Хорошо, — кивает Мин. — В таком случае, может, ты совершил какое-то другое преступление? Украл, избил? — Господи, Юнги-оппа, как ты мог вообще о таком подумать?       На это Юнги лишь заливисто смеется, пряча глаза в смешных складках-полумесяцах. — В таком случае, — он поворачивает голову в сторону младшего и улыбается широко, — просто извлеки пользу из своей ошибки.       Чон приподнимает бровь: — Это как сказать астматику: «Просто дыши». Оппа, какой-то глупый совет…       Хосок дует губы, понимая, что старший над ним попросту издевается, но, почувствовав на голове теплую руку, медленно возвращает свой взгляд к лицу старшего, что все так же лучится от безумной и доброй улыбки. — Юность, Хосок-а, для того и придумана, чтобы вы ошибались. Разбивали колени, кулаки, сердца. Себе, другим, родным и близким. Юность — она полна ошибок, Хосок. Нужно лишь извлечь из них урок. Что бы ты сегодня ни сделал, это так или иначе — твой жизненный урок, который отразится здесь, — он тычет своим пальцем в самый лоб. — И, конечно, вот здесь, — когда палец упирается в грудь младшего, Хосок медленно дергается, как от короткого удара током. — Возможно, сегодня кто-то обманул тебя? Кто-то сделал больно? А возможно, все произошедшее с тобой — это последовательность необратимой цепочки судьбоносных явлений, что привели тебя прямо сюда. Кто знает?       Хосок мало что понял из сказанных слов, однако одно он уяснил абсолютно четко — Юнги и вправду очень мудрый и добрый человек.

Flashback End

— Но я…? — смотрит в глаза младшему Юнги, ожидая окончания предложения. — Нет, ничего, — медленно качает головой Хосок.       Юнги неудовлетворенно ноет, пытаясь выпытать из Хосока хоть что-то, но младший лишь улыбается, позволяя своему сердцу нежиться в лучах теплых воспоминаний прошлого, что нахлынули внезапно, затопляя сознание. Он смотрит в глаза Юнги, на его улыбку, на его вздымающиеся от удивления брови, когда тянется к нему поцелуем.       Он видит, как дрожат его ресницы, когда он прикрывает глаза, погружаясь в поцелуй. Он чувствует на своей талии его крепкие руки, пальцы, что сжимают тазобедренные косточки. Его язык, горячее дыхание и чуть влажные волосы, что так приятно скользят между пальцев.       Хосок чувствует Юнги телом, он чувствует его, кажется, душой, позволяя вновь проникать в сознание.

***

      Бар встречает напряженной атмосферой: на них оборачиваются все присутствующие. Кто-то смотрит с усмешкой, кто-то — с нервозностью, но легкой и даже доброй. А кто-то и не смотрит вовсе, сразу бросаясь на шею. — Дядя Юнги! — тут же начинает реветь Джин-хо, прижимаясь мокрой от слез щекой к щеке старшего. — Что произошло? Я… Я так переживала. Я… — Прости меня, крошка, — Юнги берет в чашу из ладоней лицо девушки и заглядывает в блестящие глаза. — Я такой идиот, простишь ли ты меня? — Только… — Джинни шмыгает носом, утирая слезы тыльной стороной руки. — Если ты объяснишь, что все это было…       Мин поджимает губы и смотрит на Тэхена, что сидит у барной стойки и, улыбается, толкнув языком щеку. — Расскажешь им? — смеется младший, но тут вклинивается Хосок. — Думаю, я сам потом Джинни все объясню, — Хосок крепко держит за руку Юнги, словно он здесь самый старший, рассудительный и спокойный.       Джин-хо опускает взгляд на их руки, затем зажимает пальчиками рот и тихо пищит: — Ты… — она смотрит на Хосока, и тот кивает. — Господи… Как?! Я, о, боже… Мне нужно присесть…       Короткий рассказ о небольшом запое Юнги никого не пугает, а лишь заставляет рассмеяться.       Джин-хо толкает несильно кулачком дядю в плечо, а затем, смущенно смотрит на Ёнджуна, заставляя комнату наполниться новой волной смеха.       Они говорят много, долго и, кажется, превращают вечно серые будни Мин Юнги в красивую раскраску, наполняют ее яркими цветами, заполняют пробелы теми эмоциями, которых так не хватало.       Хосок сидит рядом, изредка посматривает на старшего из-под кромки бокала; смотрит и щурится хищно, чтобы напомнить о главном — гештальт не закрыт, а зверь все еще голоден. Возможно, даже еще больше, чем прежде. — Слушай, — пьяно тычет в Ёнджуна Чонгук. — Ты не думай, что раз работаешь тут и знаешь Юнги-хена, то ты так вот просто заберешь нашу девочку.       Тэхен присоединяется к мужу, строго упираясь кулаками в бока. — Именно! — он хмурит брови и придвигается ближе к лицу парня. — Для начала, рассказывай-ка, как давно вы встречаетесь?!       Джинни и Ёнджун переглядываются, поджимая губы и затем, так же быстро, пряча глаза. Юность — полна ошибок, но каждая из них дает свой бесценный урок.