созвездие Дракона

       Гарри Поттер изменился во всем. Но при этом остался прежним — тоже во всем, начиная от вечно взъерошенных черных волос, скрывающих шрам и зеленые глаза, и заканчивая ровными круглыми очками на переносице. Что-то в его глазах настораживало, заставляло испуганно отворачиваться и съеживаться под строгой зеленью за блестящими стеклами линз. Некое иррациональное величие появилось в его осанке, что-то противоестественное сквозило в жестах и словах, пугающее достоинство, с котором он держал голову, совершенно не вязалось с образом такого привычного Гарри, которого знала Гермиона. Теперь он зачесывал волосы назад, напоминая чем-то Малфоя на четвертом курсе, носил строгие пиджаки и жакеты, и снисходительно улыбался каждый раз, когда бывшие друзья пытались заговорить с ним. Холодная улыбка не трогала его глаз и это было самое страшное, что довелось видеть Гермионе с того момента, как они победили в Битве с Волан-де-Мортом. Кажется, теперь она поняла, что именно имели ввиду Рон и Джордж, когда говорили об изменениях, коснувшихся Гарри. Скупой на эмоции и слова, он производил впечатление совершенно другого человека.       Все три дня до Бала по случаю Хэллоуина, которые Гарри проводил в Хогвартсе, Джинни ходила как в воду опушенная. На уроках она не поднимала глаз от тетради, на переменах не выходила из класса, перебежками переходя из кабинета в кабинет, прячась за спинами Симуса и Дина, и иногда Гермионы и Блейза. Она перестала надевать кричащие наряды, стараясь максимально затеряться в толпе учеников, перестала беззаботно щебетать в Большом Зале, и по окончанию занятий сразу же бежала в свою спальню старосты, никогда лишний раз не задерживаясь в гостиной факультета. Но при этом продолжала отрицать тот факт, что всеми силами избегает своего парня. Хотя тот в свою очередь и не старался искать ее компании, большую часть времени проводя с директрисой Макгонагалл, Мистером Уизли и другими аврорами, которых направили в замок на момент проведения и подготовки к Хэллоуинскому Балу для сохранения порядка и обеспечения безопасности учеников. Но самое интересное было то, что очень часто Гарри можно было встретить в компании Кормака Макклагена. С приездом бывшего однокурсника гриффиндорец словно бы оживился, он везде сиял своей самодовольной улыбкой, добродушно подшучивал над окружающими, а слизеринцев окатывал лишь холодным пренебрежительным взглядом. Сначала Гермиона заметила подозрительные взгляды, которыми обменивались молодые люди через весь Зал, а потом стала часто заставать их в самых непредсказуемых местах Хогвартса. Гарри и Кормак чаще всего стояли в тени арок, окон и поворотов, они о чем-то тихо переговаривались, сблизив головы. Иногда Гермиона видела, как в руке одного появляется сложенный пергамент, а исчезает уже в кармане другого. Все это было до невозможности абсурдным, если вспомнить то, с какой сильной неприязнью относились друг к другу они раньше, как старательно избегали общества друг друга. Но нынешнее их поразительное единодушие казалось противоестественным и каким-то вынужденным, словно гриффиндорцы объединились во имя единой общей цели. А может, общего врага.?       Макгонагалл в общих чертах объяснила студентам необходимость присутствия в замке вооруженного отряда аврората, а никто и не вдавался в подробности, равнодушно приняв новости о новых соседях к сведению. Вместе с Гарри в Хогвартс прибыли по меньше мере восемь человек самого разного возраста и пола, среди них был отец погибшего Колина Криви. Присутствие в замке представителей Аврората не было чем-то из ряда вон выходящим для студентов, но все с предубеждением относились к мужчинам и женщинам в строгих мантиях, бесшумно снующих по коридорам или прячущихся в тени кабинетов на некоторых занятиях. Все таки эти люди ассоциировались у всех с надвигающейся угрозой, одним своим видом вызывая в памяти воспоминания, связанные с Волан-де-Мортом. Поэтому было неудивительно, что все старались вести себя как можно тише и незаметней, в общем так, как вела себя Джинни Уизли, так что девушка не особо выделялась из общей массы, лишь сильнее вжимая голову в плечи, когда мимо проходил аврор, шурша длинными полами черного пальто. Никому не хотелось попасться им под руку, из-за чего на время прекратились нападки на слизеринцев и Гермиону, чему те не могли нарадоваться.       Теперь девушка свободно ходила по замку вместе с Блейзом, прогуливалась по внутреннему двору и даже прочно обосновалась на поле для квидичча, наблюдая за тренировками Забини. Иногда во время их неспешных прогулок по малолюдным коридорам Хогвартса к ним присоединялась Пэнси Паркинсон, что стало большим удивлением для самой Гермионы, но не для Блейза, который лишь снисходительно улыбался однокурснице и кивком позволял той следовать за ними. Первое время девушка насупленно молчала, изредка вставляя свои едкие комментарии, но с каждым днем она все больше и больше раскрепощалась и через несколько недель уже не давала Забини вставить и слово, ожесточенно споря с Гермионой. Их споры были главным развлечением для темнокожего слизеринца, который посмеивался, глядя на покрасневших от злости девушек, обсуждающих классическую литературу, музыку и живопись. В большинстве своем они заканчивались одинаково: обе девушки останавливались друг напротив друга, жадно дыша, хватали воздух пересохшими губами, потом возмущенно вздергивали подбородки и расходились в разные стороны, бормоча под нос что-то, что должно было обидеть другую, если бы она это услышала. В самом начале их встреч у них состоялся разговор, изменивший отношение Гермионы к Пэнси, когда гриффиндорка узнала, что, на первый взгляд пустоголовая, слизеринка оказалась большой ценительницей искусства.  — Да ладно, вы же даже не читали сестер Бронте, Маргарет Митчелл, Джейн Остен и других классиков только потому, что они маглы, — пренебрежительно повела плечом Грейнджер и смерила Паркинсон насмешливым взглядом.  — Что б ты знала, Грейнджер, искусство не разделяется на магическое и магловское, а в чистокровных семьях детям прививают любовь к чтению, даже если оно было создано маглами, которых мы презираем. Поверь, дорогая, и не смей сомневаться в моем образовании, — скривилась на это Пэнси и повернулась к Блейзу. — С кем осталась Скарлетт О’Хара в конечном итоге, а?  — Ни с кем, — равнодушно пожал плечами в ответ слизеринец, — Эшли оставил ее после смерти Мелани, а Ретт Батлер устал ждать от нее взаимности и тоже кинул ее. — он перехватил изумленный взгляд Гермионы и пожал плечами, — Не смотри на меня так, конечно, нас заставляли читать всю эту муть.  — Не смей говорить так об «Унесенных ветром», идиот, — возмущенно ударила его по руке Пэнси и, повернувшись к Гермионе, мечтательно процитировала, — «Я подумаю об этом завтра, в Таре. Тогда я смогу это вынести. Завтра я придумаю, как вернуть Ретта. Ведь завтра будет новый день».        К большому удивлению девушки, Пэнси Паркинсон оказалась совсем не такой, какой ее представляла себе Гермиона. Вместо постоянных разговоров о моде, Ведьмополитене и сплетнях, они обсуждали творчество Рене Магритта, Томаса Мура, Вирджинии Вулф и других всевозможных поэтов, писателей, художников, композиторов. В действительности они обе были без ума от сказок Андерсена, фортепианных пьес Эдварда Грига и пейзажей Берга, но ни одна из них не собиралась признаваться в этом другой, назло оспаривая каждое слово друг друга, зачастую соглашаясь внутренне. Наконец-то Гермиона поняла, кого же ей напоминает Пэнси, когда, глубоко задумываясь, стучит указательным пальцев по подбородку, совсем как Блейз Забини, когда мысленно обращался внутрь себя. Она в смятении обнаруживала их сходства, которых с каждым днем становилось все больше и больше — казалось Гермионе, но на самом деле, она просто больше узнавала их, раскрывала упрямых слизеринцев для себя с другой стороны. В какой-то момент она даже предположила, что их удивительное взаимопонимание может быть связано с тем, что они соулмейты, о чем девушка сразу же высказалась, получив в ответ недоуменные лица друзей, а потом и их смех.  — Грейнджер, ну ты и скажешь, — оттерла выступившие от смеха слезы Пэнси, — какие из нас соулмейты?  — Вы просто очень похожи и хорошо знаете друг друга, — насупившись, пробормотала Гермиона.  — Вот именно, просто хорошо знаем друг друга, — повторила Пэнси, — мы выросли вместе, было бы странным, если бы не проходили друг на друга в некоторых вещах. Гермиона с досадой четырхнулась про себя и раздражённо дернула головой, принимая к сведению все сказанное.  — К тому же, я говорил тебе, какой у меня символ, — мягко продолжил Блейз, обнимая ее за плечи, — у Пэнси совсем другой. Девушка утвердительно кивнула, а Гермиона с интересом посмотрела на нее, из-за чего Паркинсон закатила глаза и отрицательно покачала головой, предугадывая следующий вопрос неугомонной гриффиндорки:  — А какой у тебя символ?  — Мерлин, Грейнджер, ты такая любопытная! — она ещё пару раз неодобрительно цокнула языком для вида и, откинув волосы на плече, указала на заднюю сторону шеи, — Смотри, давай, а то не уснешь потом, гадая, кто же мой соулмейт.       Гермиона неуверенно подошла к слизеринке и, ошеломленно выдохнув, увидела лавровую ветвь, обвивающую позвоночник девушки. — Что-то не так? — нахмурилась Пэнси и провела рукой по шее, касаясь пальцами того места, где располагалась ее метка. — Нет, нет, все в порядке, ничего страшного. Просто это очень красиво, — спохватилась Гермиона и отвела глаза, мысленно улыбаясь от того, что поняла, кто именно соулмейт Паркинсон. — Грейнджер, — предупреждающе начала Пэнси, но была перебита Блейзом. — Герми, ты помнишь наш разговор? — снисходительно улыбнулся он. — Говори уже, что тебя так смутило.       Девушка досадливо поморщилась, чувствуя иррациональное тепло, разливающееся внутри от осознания того, как хорошо ее знает Забини. — Я просто знаю, кто твой соулмейт, — сказала она, переводя взгляд за спиной девушки, откуда раздавались чьи-то шаркающие шаги. — Что? — у Пэнси в буквальном смысле отвалилась челюсть. — И кто же он? — Я не буду тебе говорить, это нечестно. А еще, Блейз тоже знает, кто мой соулмейт и не говорит мне, так что, — она пожала плечами, словно это ничего и не значило, и посмотрела на приближающегося Невилла. — Забини? — возмущенно повернулась Пэнси к смеющемуся итальянцу. — Не смотри на меня, ты сама должна будешь узнать, кто твоя половинка, а я с удовольствием посмотрю на твои бесцельные попытки, — он в мирном жесте поднял руки и обратился к Долгопупсу, перекидывая внимание Пэнси на него. — Долгопупс, как жизнь?       Пэнси через плечо кинула взгляд на ссутуленного гриффиндорца и, парой движений пригладив волосы, приветливо улыбнулась ему: — Невилл, привет, — она очаровательно взмахнула ресницами, так что парень на пару мгновений даже опешил от того количества внимания, что ему уделили, но вскоре пришел в себя и молча кивнул девушке, заливаясь нежным румянцем.       Он немного замедлил шаг, когда прошел мимо стоящей компании, но отошел на достаточное расстояние, чтобы не слышать, о чем они говорят. Паркинсон, взмахнув рукой, повернулась к Гермионе и указала на нее: — А теперь ты. — Что? — опешила девушка и сделал шаг назад. — Давай, показывай свой знак, — она угрожающе приблизилась к ней и остановилась, когда Гермиона, тяжело вздохнув, оттянула ворот свитера и продемонстрировала созвездие Дракона под левой ключицей. — Да ладно, — изумленно пробормотала она и перевела взгляд на Забини, который нахмурившись, разглядывал лицо слизеринки. — Пэнси, не говори ей ничего, — предупреждающе начал он и подошел к Гермионе, загораживая ее спиной от однокурсницы. — Так, ясно, значит вы оба знаете, кто мой соулмейт, — негодующе подняла глаза к потолку Гермиона и дернула плечем. поправляя ворот свитера, — Ладно, давайте закроем эту тему. Пэнси, — лукаво улыбнулась она, обращаясь к девушке, — кажется, тебя кто-то ждет, — и Гермиона кивнула в сторону Невилла. который смущенно мялся в конце коридора, бросая недвусмысленные взгляды на Паркинсон.       Слизеринка недовольно закатила глаза, больше для виду, чем из-за настоящего негодования, немного зарделась и, взмахнув гривой волос, заскользила в сторону ожидающего ее парня, что-то говоря о проекте по ботанике. Блейз попытался скрыть смех, маскируя его под кашель, но у него это выходило из рук вон плохо, судя по красноречивому взгляду, который обратила на него Паркинсон. Гермиона толкнула парня локтем, на что тот притворно ахнул и приобнял девушку за плечи, медленно утягивая ее в противоположную сторону от Пэнси и Невилла. — Знаешь, а она ведь ненавидит ботанику, — через некоторое время тихо произнес он доверительным шепотом, наклоняясь ближе к Гермионе. — Так кто ее соулмейт? — Только не говори, что ты еще не понял, — воскликнула девушка в ответ и кивнула себе за плечо, молчаливо подтверждая догадку Забини.       Слизеринец в ответ изумленно хмыкнул, но ничего не сказал, останавливаясь где-то у подземелий и жарко целуя Гермиону.        Так и проходил мимо них октябрь, принося с собой радостное оживление в преддверии празднования Хэллоуина.       Организованием праздника занимались не только старосты факультетов, среди студентов нашлись те, кто тоже хотел принять непосредственное участие в украшении Большого Зала и всего замка в целом, в составлении праздничной программе. Это был первый нормальный праздник после свержения Волан-де-Морта, и все возлагали на него большие надежды, поэтому никто не мог, да и не хотел, оставаться в стороне от общей суеты. Джинни вплотную занялась подготовкой, с отчаяньем умирающего бросившись в самую гущу событий. Гермиона не могла осуждать ее, понимающе улыбаясь каждый раз, когда видела взлохмаченную подругу, спешащую на очередное собрание, и участливо протягивая ей горячее какао вечером. В ее болезненно-сверкающих глазах она видела отражение себя и все время повторяла Уизли, что бег от проблем не приведет ни к чему хорошему. Но, как и она в свое время, Джинни лишь упрямо поджимала губы и снова убегала на внеплановое заседание.       Сама же Гермиона таким же образом старалась не попадаться лишний раз на глаза Драко Малфоя, который в последнее время ходил по замку мрачнее тучи. Сначала она предположила, что его недовольство связано с тем, что Пэнси перешла на ее сторону, проводя свободное время с ней и Забини, но потом поняла, что скорее уход Паркинсон связан с тем, что сама девушка не могла вынести постоянное ворчание слизеринца, из-за чего и присоединилась к ним, выбрав из двух зол меньшее. Часто Гермиона внимательно вглядывалась в сумрачное лицо Малфоя, подмечая растущие с каждым днем темные синяки под глазами, свидетельствующие о явном недостатке сна, растрепанные волосы, которые парень приглаживал пятерней для вида, и злобное огрызание на всех, кто подходил к нему. Она иногда перехватывала его усталый взгляд цвета эбонита, бесцельно блуждающий по Большому Залу во время завтрака, обеда и ужина. Встречаясь с ней глазами, слизеринец измученно кривил губы в подобии презрительной усмешки, но получалось что-то настолько жалкое, что Гермиона с сожалением поджимала губы и отворачивалась от него. Она пыталась выяснить у Паркинсон и Забини причины яростных вспышек Малфоя, но получала в ответ неразборчивые увиливания, так что вскоре она прекратила свои бесплодные попытки и махнула рукой на Малфоя с его загонами.       Гораздо больше его девушку волновал Гарри Поттер, который при встрече со своей старой подругой ограничился лишь сухим кивком головы в знак приветствия и был таков. Она часто пыталась завести с ним разговор первая, но юный аврор умело находил поводы для его избежания, так что девушка оставила попытки достучаться до друга, решив, что он сам придет к ней, когда захочет.       Она чувствовала себя как никогда одиноко, когда встречалась с Гарри на переменах или в Большом Зале. Каждый у нее перед глазами вставали воспоминания о их невинных детских шалостях, о путешествиях, долгих разговорах по вечерам, времени, когда они жили у семьи Уизли и были счастливы. Может быть, их дружба с самого начала была обречена на это, ведь он — Гарри Поттер, а они с Роном всегда будут на вторых ролях, на подхвате. Эти мысли были невероятно горькими для нее, они отравляли разум и душу девушки, поселяя в ней первые ростки подозрений. В какой-то степени она стала походить на Малфоя, когда злоба, затопившая ее существо, перелилась через край и выплеснулась на ни в чем не повинных друзей. Блейз, Пэнси и Джинни, и так бывшие весьма осторожными в подборе фраз и выражений, в какой-то момент вывели Гермиону из себя одной только своей предусмотрительностью. Она всеми силами сдерживала внутреннее постоянно растущее недовольство, но к концу недели девушка уже рычала на каждого, кто подходил к ней.  — Герми, как ты? — спросил однажды Блейз, когда они в полном одиночестве шли с тренировки по квидиччу.  — Со мной все нормально, Блейз, я просто немного устала.  — Ты говоришь это всю неделю.  — Может быть потому, что неделя выдалась сложная? — процедила Гермиона в ответ, плотно сжимая челюсти.  — Слушай, мы можем поговорить? — Забини остановился посреди дороги, немного посторонился давая пройти младшекурсникам, и продолжил, — Нормально поговорить, Гермиона.        Девушка недовольно закатила глаза, но тоже остановилась, с самым безразличным видом смотря на темнокожего парня. Тот в свою очередь неловко замялся под беспристрастным взглядом ее коньячных глаз, но все же заговорил.  — Все это время, что Поттер в Хогвартсе, ты сама не себя не похожа: постоянно недовольная, на всех кричишь и огрызаешься. Я не удивлюсь, если узнаю, что у тебя снова начались кошмары, — по тому, как девушка хмуро отвела взгляд, он понял, что попал в самое яблочко. — Гермиона, мы все хотим помочь, и я, и Джинни, да даже Паркинсон беспокоится, ну насколько ее это вообще может волновать, конечно. — он подошел к ней и взял за руку, — Гермиона, мы не сможем тебе помочь, если ты будешь молчать. Никто из нас не умеет читать мысли или предсказывать будущее как сумасшедшая Трелони, поэтому, пожалуйста, поговори со мной. Он легонько взял ее за плечи и попытался притянуть к себе, но встретил неожиданное сопротивление девушки, которая плотно закрыла глаза, шумно выдохнула и уперлась руками в грудь парня. — Со мной все нормально, Забини, мне не нужна ваша помощь, — гриффиндорка резко распахнула глаза, в которых мелькнула злость и жестокость. Девушка оттолкнула опешившего слизеринца от себя и, резко развернувшись на пятках, быстро пошла прочь. — Гермиона, подожди, — Блейз схватил ее за локоть, останавливая девушку. — Отпусти меня, Забини, сейчас же, — по слогам отчеканила Гермиона и предупреждающе покачала головой. — Мне не нужна ни твоя помощь, ни твоя забота, ничего. Мне от тебя ничего не нужно, Забини, так что будь добр, оставь меня в покое. Я не твоя собственность, не твой соулмейт, ты не имеешь никаких прав так себя вести.       Слизеринец опешил и выпустил ее руку, отступая назад, он вглядывался в ее абсолютно безучастное лицо с ожесточенным выражением, не понимая, когда произошла эта перемена в ее настроении, да и вообще что именно могло произойти, что вызвало в ней такие изменения. — Конечно, ты права. — выдавил он, переводя взгляд куда-то за ее спину. — Мы никто друг другу.        Гермиона в ответ только кивнула, равнодушно подтверждая его слова, и быстро направилась в сторону озера, оставляя Забини одного. Она мысленно считала шаги, потому что счет помогал ей хотя бы немного успокоиться, с силой вбивала ногу в землю, вымещая таким образом всю свою злость, но все это мало помогало. В конце концов она сорвалась на бег, задыхаясь от недостатка кислорода и давящего чувства вины. Между деревьями металлическим блеском сверкнуло озеро, и она надеялась почувствовать облегчение от любимого места в Хогвартсе, но испытала лишь что-то отдаленно похожее на радость. Злость, ярость и бешенство затопили все ее существо. Гермиона не понимала, что происходит, она не чувствовала, что способна контролировать ситуацию, ей казалось, что она — полиэтиленовый пакет, брошенный на растерзание северным ветрам, ее носило из стороны в сторону, она судорожно хваталась за ветки деревьев, за тротуары, за людей, но ничто не могло удержать ее на месте, и ее снова подхватывал бездушный порыв, и снова швырял. Она злилась, безумно злилась, но только на себя. Гермиона понимала, что не заслуживает Блейза, Пэнси и Джинни. Она ничего не могла дать им, устраивая им эмоциональные качели по четвергам и средам, плача на их груди по вторникам и страдая по понедельникам. Ее жизнь, тоскливая и беспросветная была не тем местом, куда она хотела впустить их. Все, что она делала, было направлено исключительно на нее саму и ее это жутко выводило из себя. Гермиона никому не могла помочь, не могла что-то предложить, сделать. Она впервые чувствовала себя настолько беспомощной и одинокой.       Девушка споткнулась о камень возле озера и упала прямо возле кромки воды, руками нырнув в ледяную стужу. Это было последней каплей. Она больно ударилась коленями, содрала кожу на ладошках и навзрыд зарыдала, как плачут маленькие дети, искренно и не скрываясь. Гермиона подтянула колени к груди и зарылась лицом в ладони, пачкая щеки и лоб кровью и илом. Воздух больно проходил в нос, заставляя легкие гореть огнем. Она старалась дышать как можно глубже и чаще, но вожделенного кислорода все равно не хватало. Сердце стучало как сломанная заводная игрушка, то переходя на бешеный ритм, то резко сбавляя обороты. Руки тряслись ему в такт, из-за чего она только сильней продолжала размазывать грязь по своему лицу, стараясь остановить бешенную пляску непослушных пальцев, но у нее это выходило с трудом. Девушка полезла в карман куртки, надеясь достать любимые вишневые сигареты, но наткнулась только на пустую пачку. С душераздирающим криком она смяла ее в руках и со злостью кинула в озеро, на что то равнодушно стерпело подобное надругательство, осуждающе глядя на Гермиону ее же глазами.

***

       Небольшой домик, в котором жил Виктор Крам в роли тренера по квидиччу, был аскетично обставлен без каких-либо излишеств: просторная гостиная в теплых коричневых тонах, небольшая спальня с одним маленьким окном, рабочий кабинет, большую часть которого занимал огромный дубовый стол, который, вероятно, Виктор привез из Болгарии, потому что Гермиона была уверена, что таких столов в Англии не производили вообще. Она сидела в огромном кресле-качалке напротив камина в гостиной и грела замерзшие руки о кружку с глинтвейном, которую дал ей сам Виктор. Молодой человек любезно улыбнулся и протянул ей клетчатый плед с символикой Дурмстранга, и девушка укрыла им замерзшие ноги, с наслаждением потягивая теплое вино с терпким ароматом корицы и имбиря.       Спокойное умиротворение в душе девушки сменялось бушующими волнами вины и злости на саму себя. Ей было ужасно стыдно за то, как она поступила с Блейзом хотя бы потому, что он был для нее другом, он хотел помочь ей, а она снова отвернулась от него, оставив его в полном одиночестве, а ведь ему и самому приходилось сейчас не сладко и не только потому, что он был в первую очередь слизеринцем. Она перевела взгляд за окно и с горестным вздохом заметила, что уже давно стемнело. Девушка надеялась, что Забини оказался умней и решил, что Гермиона осталась в гостиной вместо того, чтобы идти на ужин, поэтому не ищет и не беспокоится о ней сейчас. — Спасибо, — через некоторое время она нарушила уютное молчание, воцарившееся между ними. — Спасибо, что не задаешь вопросов. — Ты же знаешь, я всегда готов помочь тебе, — небрежно отмахнулся парень и растянулся на стареньком диване. — Но когда-нибудь я потребую объяснений всему этому.       Гермиона мягко улыбнулась и прикрыла глаза. Крам обнаружил ее, сидящей на камнях подле самой воды, замерзшую и усталую. Он привел ее в свой домик, который ему предоставили как временное жилье, напоил горячим питьем и дал согреться. Гриффиндорка продрогла до самых костей, вся ее одежда была насквозь мокрая, так что он одолжил ей один из своих дурмстранговских свитеров и теплые спортивные штаны, которые хоть и висели на девушке мешком, но все равно согревали. Она поминутно зевала, что было совершенно не удивительно, после изматывающей недели и последующего нервного срыва ее силы совершенно иссякли, и девушка через силу держала глаза открытыми. Грейнджер достигла своего невидимого предела, после преодоления которого нервная система уже не выдерживала. — Знаешь, я думаю, ты можешь остаться здесь, — предложил он, когда заметил сонное состоянии Гермионы, — Макгонагалл я все объясню сам, думаю, она поймет. Ты сейчас не в силах что-либо сделать или куда-либо дойти, так что оставайся здесь, — Крам смущенно улыбнулся и обвел пространство рукой, словно показывая, где Гермионе предстоит ночевать. — Здесь, конечно, не гостиные Гриффиндора, но тоже неплохо. — Вообще-то я бы даже сказала, что здесь довольно мило, — пожала плечами девушка и согласилась, сдерживая очередной зевок, — Я не в силах устоять перед твоим предложением, к счастью, завтра у меня занятия начинаются только после обеда. — Гермиона, занятий завтра нет. В воскресенье бал, поэтому субботу сделали днем подготовки к Хэллоуину, так что можешь не беспокоиться.       Девушка кивнула в полусне и плотнее закуталась пледом. Медленно, но неизбежно она проваливалась в беспокойный сон, полный сумрачных образов, теней и чего-то плача.        Оказалось, что рыдания, которые она слышала сквозь сон, были ее собственными. Гермиона распахнула глаза, до боли впиваясь в темноту, силясь разглядеть хоть что-нибудь в кромешной тьме, но все, что она видела, — тусклые вспышки перед глазами от напряжения. Тонкая струйка свежего воздуха ворвалась сквозь приоткрытое окно, оставленное Виктором, и охладило разгоряченные щеки гриффиндорки, мокрые от слез. Она не могла сказать точно, что ей снилось, но ее это и не волновало. Больше всего в три часа двадцать четыре минуты утра ее волновало где она находится. Лишь через несколько минут девушка вспомнила вчерашний день и Блейза, и Виктора. Она судорожно всхлипнула и зажала рот рукой, больно прикусывая ладошку, намереваясь таким образом сдержать рвущиеся наружу рыдания. Чувство вины выкручивало ей суставы, сжимало мышцы в судорогах, хрустом проходилось по позвоночнику и сбивало рваное дыхание. Или то была паническая атака — девушка не могла точно сказать, потому что в ее голове два этих чувства слились в одно перманентное состояние, въевшееся ей под кожу. Гермиона с каким-то маниакальным рвением расчесывала запястья, пытаясь вырвать жгучую боль, расположившуюся глубоко глубоко между венами. Но все, что у нее получалось, — причинить себе ещё большую боль, так что вскоре она оставила эти попытки и обессиленно спрятала лицо в сгибе локтя. В последнее время она все сильнее стала сдавать позиции. Раньше не ни что не могло остановить, она всегда самоотверженно бросалась в гущу событий, задаваясь целью отыскать правду во что бы то ни стало. Но сейчас Гермиона Грейнджер сдавалась после первой же неудачной попытки, после первой же трудности, возникшей на ее пути.        Девушка до боли прикусила губу, чувствуя как ненависть к себе затапливает все ее внутренности, черной липкой субстанцией вытекает из глаз в виде кристально чистых слез со вкусом морской волны. Она не могла остановиться и продолжала плакать от отвращения к самой себе до самого рассвета. Лишь когда на горизонте забрезжила тонкая полоска света, Гермиона обессиленно выдохлась и с головой накрылась пледом, дрожа от холода, идущего изнутри. За оставшееся время она несколько раз проваливалась в пучину сна, просыпалась в холодном поту, ныряла в безжизненную пустоту и снова выныривала. В конце концов, совершенно разбитая и опустошенная девушка с трудом встала с дивана, на котором ей постелил ещё спящий Виктор, и, громко шлепая босыми ногами по ледяному деревянному покрытию пола, проследовала на кухню, собираясь выпить немного кофе и придти, наконец, в себя.        Ее кулинарные способности не отличались особыми изысками, из-за чего ее немного недолюбливала Миссис Уизли, надеющаяся пристроить своего непутёвого сына в хорошие руки заботливой жены, в роли которой она ожидала увидеть Гермиону. Каким же разочарованием, но с другой стороны и облегчением, оказалась для нее новость о том, что родственная душа Рональда не она, Гермиона Грейнджер, а Лаванда Браун, полностью отвечающая всем требованиям будущей свекрови. Интересно, что же она испытывает сейчас, когда понимает, что Рон так и останется навсегда один, потому что милая гриффиндорка погибла в Битве за Хогвартс? Гермиона поразилась своим циничным мыслям и постаралась выкинуть все из головы. Разве она имеет право так думать о ни в чем не повинных Роне и Лаванде? Никто не виноват в том, что ее детские надежды быть вместе с лучшим другом не нашли места в реальной жизни, и особенно не виноват никто из них. Гермиона бессознательно прикоснулась к метке под левой ключицей, прислоняясь бедром к столу и медленно помешивая кофе в турке взмахами указательного пальца. Она не могла слукавить самой себе, а потому внутренне признавала, что испытала долю облегчения, когда узнала, что их с Роном ничто не удерживает друг с другом.        Слегка помятый после сна Виктор вошёл на кухню как раз в тот момент, когда Гермиона начала разливать ароматный кофе по кружкам.  — Я немного воспользовалась твоей кухней, — смущённо улыбнулась она, заметив маячащего в дверях парня. — Все в порядке, спасибо за кофе, — приветливо кивнул он в ответ и проследовал в ванную, чтобы привести себя в порядок.        Гермиона медленно цедила горячий напиток, бездумно глядя в окно. Через несколько минут она, наконец, почувствовала долгожданную бодрость, вызванную действием кофеина, и пошла проверить свои вещи, которые уже должны были высохнуть за ночь. Девушка мельком взглянула в зеркало, не особо засматриваясь на свое лицо, потому что и так могла предположить, насколько кошмарно выглядит. Но на удивление отражение выглядело вполне сносно, если не обращать внимания на красные отекшие глаза, помятое бледно-зеленоватое лицо, почти бескровные губы с корочкой запекшейся в уголке, который она прокусила вчера ночью. В целом, это было ее обычное состояние в последнее время, так что она ограничилась лишь тяжелым вздохом и закрыла глаза, отходя от зеркала.       В полном молчании они собрались и вышли из дома Виктора. Гермиона глубоко вдохнула холодный воздух, наполненный запахами прелой травы, мокрой земли и отдаленным ароматом булочек, идущий со стороны Хогвартса. Студенты и преподаватели завтракали, обедали и ужинали в одно время, так что не было ничего предрассудительного в том, что учитель и ученица появятся в Большом зале одновременно. Всю дорогу они хранили молчание, каждый задумавшийся о чем-то своем. Гермиона изредка бросала на Виктора изучающие взгляды, подмечая как сильно изменился старый друг. Уверенность, с которой он ступал по дороге, была не наигранной, как раньше, во время Кубка Трех Волшебников, а словно природная, врожденная гордость за самого себя. Во всем его облике сквозило достоинство, он сдержанно улыбался, но при этом в его глазах всегда была искренняя радость, улыбка, легкая как перо, завладевала всем лицом, сквозила в незаметных морщинках возле внешних уголком глаз. В тайне Гермиона завидовала ему, ведь война только закалила Крама, укрепила стальной стержень внутри него. Саму Гермиону же эта война разрушила, раздавила и выплюнула, оставив догнивать на мирной тропе времени. Не было ни дня, когда она не думала бы обо всем произошедшем, не анализировала бы все их действия. Она ненавидела Дамблдора, который возложил такую непосильную задачу на Гарри, ненавидела его за то, что старик умело манипулировал всеми, с готовностью шел на жертвы, порой даже человеческие, ради какой-то единой благой цели, которую видел только он. И потом, устав от борьбы, которую вел даже не он сам, скинул все на плечи троих подростков, которые еще школу не закончили. Каждый раз, когда она смотрела на его портрет, видела не одного из самых великих волшебников столетия, а трусливого человека, который чужими руками управляет судьбами людей. Он всегда поддерживал межфакультетскую вражду, не оспаривая, а наоборот, разжигая конфликты между студентами, которые порой длились всю их жизнь. Гермиона часто мысленно удивлялась тому, что все это время на Слизерине учились одни из самых умных и образованных людей, которые были очень похожи на нее саму. Для нее стало большим открытием знакомство с Пэнси и Блейзом, которые на самом деле оказались не теми людьми, какими представляются студенты Слизерина. В слизеринцах всех учили видеть самое плохое: трусость, предательство, лживость. Но никто не брал в расчет, что на любом факультете учились трусы и предатели. Тот же самый Питер Педигрю, который стал не досадным исключением из правил на факультете Гриффиндора, а тем, кто открыл глаза всем на то, что разделение на факультеты всего лишь фарс. И в противовес ему — Северус Снейп, чья сила духа и храбрость были не сравнимы с храбростью истинных гриффиндорцев, хотя тот при этом был выпускником слизерина. Дамблдор стольким людям сломал жизнь, но при том все продолжают видеть в нем святого, и за это Гермиона ненавидела его больше всего.        Хогвартс стоял неприступной крепостью на фоне серого, пости бесцветного небо, всей своей мощью внушая трепетный восторг. Гермиона словно в первый раз видела невероятной красоты замок, хотя училась здесь настолько долго, ч то уже должна была привыкнуть к его немому величию. Она с восхищением обвела тонкие шпили башен, стремительно разрывающие облака, зияющие отверстия окон, привлекавшие своим теплом, идущим изнутри, внушительный вход с каменными нависающими потолками, и радостно улыбнулась. Что бы не происходило в мире, Хогвартс продолжает стоять, незримо разрушающийся изнутри. Только вот кто стоял за творящимся безумием?        Газеты «Ежедневного Пророка» с завидным постоянством доносили о новых столкновениях отрядов Аврората и Пожирателей Смерти, которые из раза в раз кончались потерями человеческих жизней, причем только со стороны вторых. Уже было привычным не досчитываться учеников Слизерина на уроках, которые оплакивали своих погибших родственников, и такая обыденность была страшнее самой реальной войны. Никто не знал, кто за всем этим стоит, но все чувствовали растерянность, которая прослеживалась в разгромных статьях Риты Скитер. Министерство умело обставляло все таким образом, что выходило, что главной причиной столкновений была открытая провокация и непослушание осужденных и реабилитированных последователей Волан-де-Морта. Но так ли это на самом деле?        В Большом царило возбужденное оживление, так что ее приход остался незамеченным. Виктор тепло улыбнулся Гермионе, кивнул, прощаясь с девушкой, и пошел прямиком к преподавательскому столу. Девушка с тоской посмотрела ему вслед и подошла к своему факультету, неслышно садясь рядом с Джинни, которая что-то быстро щебетала Симусу. Впервые за все время, пока Гарри Поттер присутствовал в Хогвартсе, она выглядела радостной. Ее глаза лихорадочно блестели не от страха пересечься с парнем, а от взволнованного ожидания завтрашнего вечера. Гермиона против воли улыбнулась, радуясь возвращению привычного настроения подруги, и опустила глаза на тарелку, растерянно сжимая и разжимая пальцы. Ее волнение было обусловлено скорее не предвкушением Хэллоуинского Бала, а чувством вины и неловкости. Немногие ученики, которые не были вполне заинтересованы предстоящим событием, все же обратили внимание на вошедшую Гермиону и ее спутника, поэтому сейчас они кидали на нее ленивые заинтересованные взгляды, тихо что-то шепча соседям. Она чувствовала все эти взгляды, направленные на нее, но несравнимо большее чувство стыда вызывали у нее одни конкретные темные глаза, которые, не моргая, буравили ее.       Девушка с наигранным интересом повернулась к Джинни и начала что-то спрашивать о бале. К счастью, подруга не заметила таинственного отсутствия Гермионы, в виду того, что просто валилась с ног от усталости, а поэтому вечером она решила, что Гермиона где-то задерживается, а с утра подумала, что гриффиндорка уже встала раньше нее. Это играло Грейнджер на руку, и та с облегчением перевела дух, плечами отмахиваясь от назойливого взгляда темнокожего итальянца, который не собирался выпускать девушку из плена жгучих глаз насыщенного цвета корицы.        После завтрака Гермиона максимально быстро обходным путем пошла в гостиную своего факультета, намерено выбирая путь, на котором не столкнется с кем-нибудь из Слизерина, но, кажется, ее мотивы были весьма прозрачны для окружающих, поэтому, когда она тихо кралась по пустому коридору, на ходу оборачиваясь через плечо, смотря за тем, что творится за ней, Гермиона с размаху врезалась в кого-то. — Черт, прости, — пробормотала она, потирая ушибленный лоб, из-за чего видела только носки обуви человека, с которым она столкнулась.        Она уже было собралась обходить его, когда этот таинственный кто-то схватил ее за локоть и утянул в один из заброшенных кабинетов, плотно запирая за собой дверь. Гермиона пораженно вскрикнула, когда ее бесцеремонно втолкнули в пыльное помещение и обернулась, чтобы высказать все, но слова застряли у нее в горле, когда она встретилась с колючими глазами Блейза Забини — Какого черта.? — начала она, но была прервана нетерпеливым взмахом руки. — Грейнджер, скажи честно, ты охуела? — угрожающе надвигался Забини. — Не отвечай, я и так знаю, что да. Какого черта ты устроила?        Гермиона поначалу порывалась ответить что-нибудь, защитить себя, но по мере увеличения степени негодования в голосе Блейза, она только сильнее вжимала голову в плечи, медленно отступая от приближающегося парня. — Ты хотя бы примерно представляешь себе, что вчера было? — девушка неуверенно мотнула головой и виновато опустила глаза. — Когда я пришел, и узнал у Паркинсон, что ты так и не появилась в замке, я решил, что ты просто гуляешь где-нибудь в окрестностях, но после того, как тебя не оказалось еще и на ужине, Пэнси устроила мне истерику, выясняя как я мог оставить тебя одну возле Запретного леса, да еще и в такое опасное для всех время. Долгопупс сказал, что тебя не было в гостиной, Монтегю не видел тебя на поле для квидичча, Малфой не нашел тебя возле озера, ни у одного из учителей не было дополнительных занятий, а соответственно, ты не могла быть у кого-то на уроке, Выручай-комната была пуста. Что мне нужно было думать, Грейнджер? — Вы ходили к Макгонагалл? — испуганно вскинула голову девушка, но съежилась под разгневанным взглядом Забини. — Разумеется мы ходили к ней, Грейнджер! Она директор школы, в которой пропала ученица! Но наша дорогая Макгонагалл сказала, что ты вполне можешь постоять за себя, а значит, с тобой ничего страшного не могло произойти, — презрительно ответил Блейз, вкладывая все свое неодобрение к директрисе. — Малфой всю ночь караулил вход в гостиную Гриффиндора, надеясь, что ты появишься, мы с Пэнси обошли замок вдоль и поперек, но тебя так и не нашли. А сейчас я вижу, как ты преспокойно входишь в Большой Зал в компании Крама и садишься за свой стол, — парень устало вздохнул и запустил пятерню в волосы, облокачиваясь бедром на старую парту. — Мне нужно было время. Столько всего навалилось, и я чувствую себя беспомощной и бесполезной. Я не знаю, что мне делать, и надеялась, что смогу разобраться в себе, но ничего не вышло. Я знаю, что не должна была так просто убегать, но я ничего больше не умею. Я всегда бегала от проблем, поэтому вчера мне казалось, то это самый лучший выход из положения. Мне сейчас очень трудно, и из-за Гарри, и из-за Рона, и из-за всего, что происходит. Я ничем не могу помочь и ненавижу себя за это. Чувствую себя обузой для всех, чувствую себя обузой для тебя, — девушка обхватила себя за талию, пытаясь вернуть себе контроль над собой. — Гермиона, — тихо сказал Блейз, заставляя ее поднять глаза, — ты не бесполезна и уж тем более не беспомощна. Сейчас никто ничего не может сделать, потому что не знает, что происходит. Ты чем-то напоминаешь мне Малфоя, потому что он сейчас бесится как раз из-за того, что и ты. Но мы твои друзья и мы всегда готовы тебя поддержать. Гермиона, я твой друг, и я всегда помогу тебе.        Гермиона сморгнула непрошенные слезы и подошла к парню. намереваясь обнять его, на что тот в ответ недовольно покачал головой и закрыл глаза: — Даже не думай, что если обнимешь меня, то я сразу же прощу тебе бессонную ночь, — проворчал он. — Я так хочу обнять тебя прямо сейчас, пожалуйста, дай мне это сделать, — почти беззвучно сказала девушка и всхлипнула. Блейз смерил ее недовольным взглядом и поджал губы: — Иди уже сюда, Грейнджер, — с добродушным ворчанием сказал он, протягивая руки к девушке, которая в этот же момент нырнула в его родные объятья.        Она глубоко вдохнула запах его парфюма с примесью хвои и крепче обхватила слизеринца за торс, согреваясь изнутри теплом его тела. — Значит, ты волновался? — пробурчала она ему в плечо и тихо усмехнулась. — Конечно нет, Грейнджер, — девушка буквально почувствовала как он закатил глаза и хмыкнула. — Ты разве еще не поняла, что мне все равно где ты и с кем?        Спустя некоторое время, когда она наслаждалась близостью и теплом парня, Гермиона первая нарушила тишину, нехотя отстраняясь от итальянца, чтобы заглянуть ему в глаза. — Прости. Я не должна была так говорить вчера. Я не знаю, что на меня нашло тогда, но на самом деле ты очень важен для меня. Прости, — серьезно сказала гриффиндорка. — Я понимаю, Грейнджер, все нормально, — ответил он и с улыбкой продолжил, — Но я даже не знаю, как ты можешь загладить свою вину.        Гермиона непонимающе нахмурилась, озадаченная игривым тоном Забини. — Ты пойдешь со мной на бал, Гермиона Грейнджер? — придвинулся он к девушке и прошептал ей, опаляя жаром ее щеку.        Девушка недоверчиво посмотрела на веселого слизеринца и вопросительно изогнула бровь, словно не понимая, что имеет ввиду парень. — Ну, так ты сможешь извиниться, — беспечно пожал плечами Блейз в ответ и притянул возмущенно ахнувшую Гермиону за руку, устраивая ее между своих разведенных ног.        Он мучительно медленно наклонился к ней, нежно прикусывая нижнюю губу опешившей девушки, которая против своей воли испустила долгий стон. Для нее больше ничего не существовало, кроме его горячих губ, жадно сминающих ее, кроме его проворных рук, которые скользили по ее бедрам и талии, с силой сжимая ее тело. Девушка поняла, что все ее мысли, которые одолевали ее вчерашней ночью, были ничем иным, как накрученными загонами, не имеющими под собой рационального основания. Она с жаром отвечала на поцелуи слизеринца, запуская руки в его волосы, сжимая пальцами плотную ткань его толстовки. — Это значит «да»? — на мгновение оторвался Забини от ее губ. — Конечно, идиот, — с нежностью пробормотала она, улыбаясь в его губы.