Яшма и нефрит

Сюэ Янчан в свои двадцать четыре года женился на девушке, выбранной Императором Великой Се Е. Между юным генералом и дочерью среднего чиновника не вспыхнула любовь, не зародилось желание. Сюэ Янчана не интересовала его первая жена, Сы Сямин, он не завел себе вторую жену, не брал наложниц; всё его время уходило на подготовку солдат и ведение хозяйства в своих угодьях. Через восемь месяцев после того, как Сюэ Янчан и Сы Сямин три раза поклонились в храме предков, их дом оголосил крик младенца. Госпожа Сы, вопреки традициям, сама дала имя своему сыну: Сюэ Мин. А через три года в доме землевладельца-генерала Сюэ родилась дочка. Прославленный генерал безразлично сказал: — Моего сына зовут Сюэ Мин. Мин — второй иероглиф в твоем имени, госпожа. Пусть первое имя нашей дочери будет Сюэ Ся. Даже рождение двух детей не сделало супругов друг к другу ближе. Сюэ Янчан всегда смотрел на жену равнодушным взглядом, не заводил бесед, не разводил скандалов, не требовал ласки или внимания. Сы Сямин была моложе супруга на шесть лет, и ее юное сердце хотело немного любви. Однажды Сюэ Янчан застал свою супругу в объятиях любовника — молодого юноши, следящего за порядком на чайной плантации. Сы Сямин бросилась в ноги мужа, умоляя не забирать жизнь ее возлюбленного. Сюэ Янчан стерпел измену с мудростью: — И высоким горам не задержать облаков*. Сы Сямин уехала в дальние владения мужа с любовником, прикрывшись тем, что якобы тяжело болеет после родов. Изредка она приезжала навещать А-Мин и А-Ся, но эти дети уже давно были чужими для своих родителей. Янчан не занимался А-Мином, как будущим наследником земель. Он позволял многие шалости, настаивал на всестороннем обучении, давал «добро» на любые вещи, презираемые в высшем свете, но всегда учил сына поступать по справедливости, сколь противной ситуация не была бы. В доме семьи Сюэ никогда по-настоящему не чувствовалось руки женщины. Янчан по природе своей был простаком: зачем дочери отдельные учителя — пусть ее обучают наставники сына! Или зачем ей учителя по этикету? — А-Ся и так старается не грубить старшим и даже умеет есть палочками клейкий рис. Когда А-Ся исполнилось семь лет, она уверенно заявила: — Я не буду выходить замуж! Сюэ Янчан, который увлеченно читал в ту секунду свиток с военной хроникой соседнего государства, с легкостью согласился: — Не выходи. — Вести быт в доме скучно, отец. — Я знаю, А-Ся. Поэтому в нашем доме его никто и не ведет. — … Сюэ Янчан не заморачивался чем-то вроде моды, поэтому половину платьев для А-Ся были мужского и, как Янчан уверен, удобного кроя. У нее не было достаточно кукол, сколько обычно бывает у девочек ее возраста, и она таскала деревянные мечи брата. — Я буду солдатом, отец! Глава дома Сюэ тогда отложил свиток, лениво глянул на дочь, покачал головой и вернулся к чтению: — Попрошу кого-то из младших учеников тебя натаскать. Если так уверенно выкрикиваешь «буду», значит, правда будешь. Именно тогда начался путь великой Яшмовой Птицы. И смерть от руки правителя вражеской страны не такой уж и плохой конец этого пути. Однако… — За ваше мужество, достойное увековечивания в истории, и верность, ошеломившую мой народ, я дарую вам жизнь. Сюэ Фэнтян и Сюэ Ишэня, как важных пленников, содержали в столице Гунсяо. Фэнтян не помнила, сколько точно она сидела бок-о-бок в крытой повозке с Ишэнем по дороге в Империю, но по ее ощущениям — около двенадцати дней. В столице Империи Гунсяо, Сяо-Шу, Фэнтян едва ли видела хоть что-то, кроме грязно-серых стен ее камеры. Фэнтян не пытали, кормили два раза в день и каждую ночь приносили бадью с теплой водой. Генерал привыкла к условиям и похуже, но гораздо больше горести ее сердцу приносило то, что ее разлучили с Ишэнем. Незнание того, что с ним происходит, навевало не тоску, а страх. Ишэнь на целый ранг выше, чем сестра. И Вэньсюй Лин кажется (а, может, и не только кажется), что Сюэ Ишэнь знает, куда бежали некоторые чиновники и где находятся упрятанные сокровищницы предыдущего Императора Се Е. Его пытали. Фэнтян знала это, даже не слыша криков и не чувствуя запах крови в комнате. Им дали увидеться только через месяц заключения в столичной темнице — и то только потому, что Императрица не посчитала этой угрозой после сотен ей писем от Фэнтян: Ишэнь едва стоял на ногах, избитый и тощий, как палка, а Фэнтян просто выглядела постаревшей лет на десять и измученной переживанием и отсутствием солнца. Ишэнь лег на холодный пол и слабо хохотнул: — Выглядишь просто ужасно, А-Ся. Если отец тебя увидит — выгонит из дома такую бледную навку. Ишэнь сам выглядел так, словно вот-вот испустит последний дух. — Шутки не спасут тебя от смерти, А-Мин. — Ся-Ся! Разве ты не помнишь, чему учил нас отец: всегда смотри на вещи со светлой стороны, а если таковых нет — натирай темные, пока не заблестят. К чему уныние, Фэнтян-мэй? На последних словах голос у Сюэ Ишэня сделался совсем как у его ворчливого папы. Сюэ Янчан. Его дети не слышали о нем с момента осады столицы. Жив он или мертв, спасся или смиренно принял удар меча? До Сюэ Фэнтян доходили слухи, что отец сдерживал наступление и погиб в бою, а Сюэ Ишэнь слышал, что отца пленили и тот откусил себе язык. У брата и сестры Сюэ не было времени оплакивать смерть главы семьи на поле боя, а в темнице и без того горестные мысли не выходили из головы ото дня в день, поэтому Ишэнь и Фэнтян, не сговариваясь, решили, что не будут поднимать столь болезненные темы в заточении. - …Хотя знаешь, А-Ся, эта тюрьма еще ничего! Меня даже кормят горячим супом, представляешь? А этот… пес Императрицы так восхитился моим великолепным телом, что даже подарил одеяло и подушку! А-Ся, подумай только, на третий день в казарме у меня украли подушку, ха-ха, а тут никто не заберет! Условия чуть хуже, чем в казарме, подумаешь, сыро и мало света, но ведь почти ничего не изменилось! Из Сюэ Фэнтян вырвался нервный смешок. И еще один. И еще. И вот Фэнтян и Ишэнь громко смеются, как умалишенные, едва сдерживая слезы. «Пес императрицы» — так в народе Се Е прозвали одного из советников Вэньсюй Лин, генерала Лан Гушэна. Фэнтян видела его всего лишь единожды в столице Се Е, когда Ишэнь насмешливо назвал его блудливой псиной и получил по лицу. Похоже, эта злая собака не забыла обиду и вовсю отыгрывается на Сюэ Ишэня в пыточной. — А-Мин, как ты думаешь, мы тут сгнием от старости или нас милостиво отравят гнилой водой? — Мм… Я в любом случае не выдам ни единый секрет этой сволочи, даже где наш конюх прячет вино. Возможно, они тебя выпустят. Ся-Ся, будешь навещать своего старшего брата-идиота, ха-ха? — Иди ты… Сюэ Ишэнь небезосновательно боялся за сестру: несмотря на то, что всё его тело было в кровоподтеках, вид пыток, к нему применимый, был более чем легкий и наименее болезненный. Генерал третьего ранга Империи Се Е опасался, что верный пес Императрицы пойдет иным, куда более изощренным путем: если солдаты Гунсяо начнут пытать Фэнтян перед его глазами, то он без задних мыслей выдаст все тайны. Сюэ Ишэнь за всё своё время заточения в темнице не видел Фэнтян и очень боялся, что к ней также применяют пытки. Но Фэнтян не просто рядовой солдат, она женщина! — и какой-нибудь хоть стражник, хоть слуга мог воспользоваться ее беззащитностью ради сиюминутного наслаждения. Ишэнь с малых лет знал, что таких справедливых мужчин, как он и его отец, за пределами их дома непозволительно мало. Мародерство и насилие по отношению к мирным жителям в отрядах Ишэня каралось изгнанием из армии и тридцатью ударами хлыста, но в нескольких других частях армии, которые не подчинялись Ишэню, сами генералы подначивали своих солдат насиловать, грабить и убивать. И Ишэнь не строил надежд, что все в Гунсяо такие же благородные мужи. Но с Фэнтян, к облегчению Ишэня, все было в порядке. — О, насчет пса Императрицы, ха-ха. А-Ся, он бы тебе понравился: у него невероятно красивое личико и спокойный характер. И он в основном молчит, как дохлая рыба! Твой типаж людей: красивый, спокойный, тихий. Фэнтян мягко пожурила брата: — Чего ты там на вражеских генералов заглядываешься? Тихо, услышит кто, попадешь к нему наложником. В северной Гунсяо с холодными ветрами и буйными зимами люди, на удивление, были свободнее и раскрепощеннее, чем в консервативной Се Е. В Се Е Яшмовая птица — единственная генерал-женщина, а девушек-солдатов едва ли было больше, чем клейкого риса на бамбуковых палочках. В северной Гунсяо не стыдно было иметь любовника или любовницу своего пола, в Се Е за это могли даже лишить воинского чина и с позором выгнать из армии. В Гунсяо женские платья совсем другого кроя, менее тяжелые и заумные, а еще придворный этикет не требовал наносить много белил на кожу лица, а мужчины не должны были носить длинные многослойные платья (Ишэнь едва ли не плакал, когда это надевал), в Се Е дочку или сына, облачившихся в «неправильную» одежду, могли наказать плетьми. — Какой гарем, А-Ся? Осмелься кто-то взять меня против моей воли, даже эта императорская собака, я бы просто сломал ему все кости. И ты тоже, кстати! Если кто-то будет слишком настырничать, вспомни мудрость отца: чужие яйца боятся холодного лезвия меча. — А-МИН, ЧТО ЗА НЕПРИСТОЙНОСТЬ? ОТЕЦ НИКОГДА ТАКОГО НЕ ГОВОРИЛ! — Ха-ха… — А-МИН, ТЫ!.. — Ну всё, всё, будет тебе, сестрица. Не бей больного! Ай! Ай! А-Ся, ну, перестань, ай! Он говорил это! Клянусь! Клянусь!

***

Сюэ Ишэнь болезненно охнул, когда чужая рука перевернула его на бок. Генерал Се Е третьего ранга с трудом разлепил сухие глаза: над ним стояли высокомерный Лан Гушэн и нервный мальчишка-стражник, который, по-видимому, и будил узника. Ишэнь хотел сказать какую-то колкость, но у него так болело горло (не только горло — у Ишэня болело всё, что еще могло болеть), что он смолчал и только блекло улыбнулся мальчонке. — Генерал, у него жар. Если Вы продолжите его истязать, начнутся осложнения! Лицо Лан Гушэна, которое всегда выражало морозную жестокость и скорбную печаль всего народа, потемнело от недовольства. Ишэнь едва разглядел, но губы у его мучителя сложились в тонкую линию. — В пытках больше нет нужны, А-Жун, Императрица желает видеть это к завтрашнему полудню перед ее ногами. Приказываю перевести его в лазарет. Ишэнь пробормотал несколько проклятий и тут же зашелся в приступе кашля. Мальчишка-солдатик, когда Лан Гушэн вышел из камеры, осторожно прошептал: — Болезни входят в рот, беда выходит из него*. Молодой господин, не злите генерала! Он скор на расправу, если его разозлить: промолчите, не проявляйте гордость, чтобы вам потом за это не воздалось! Сюэ Ишэнь с трудом ответил: — Пугают черную корову, а боится рыжая! * Я столько раз испытывал его терпение, что мое убийство, вероятно, станет для него сродни лучшему дню в жизни. Пусть пытает, пусть мучает, я не беру свои слова назад и не стану отмалчиваться, как трус. А-Жун обеспокоенно завозился: — Вот как? Но, молодой господин, послушайте, Вы же… Сюэ Ишэнь покачал головой и прикрыл глаза. Его всю жизнь учили не терять гордость, особенно в глазах врага. А Лан Гушэн - такой же завоеватель, так почему он должен строить перед ним образец послушания и смиренности?