Яшма и нефрит

Казненный Император Се Е, Е Ушан, прославился не крепкой рукой, любовью к народу или мудростью, а чрезмерной похотью и транжирством. У Сына Неба не было жен, но от многочисленных проституток и наложниц у него осталось четыре живых внебрачных ребенка. До того, как солдаты Гунсяо вторглись в столицу, Сюэ Ишэнь собственноручно отправил двух принцев и принцессу прочь из города. Четвертого ребенка, Мо Яна, Сюэ Ишэню не удалось спасти: Мо Ян был сыном не имперской наложницы, а дорогой проститутки — его никто не стал бы спасать из-за всеобщего порицания, а сам Сюэ Ишэнь был далеко от бастарда Е Ушана в момент, когда оборонительные стены рухнули. Сюэ Янчан, редко посещающий столицу, как-то сказал этому ребенку: «Нужно самому идти вперед, нечего бояться, что чужие смотрят с презрением». Мо Ян в будущем мог стать прекрасным ученым или землевладельцем. Серебряный Феникс не надеялся, малыш Мо выжил: тот был слаб от рождения и жил только потому, что его матушка умоляла Е Ушана в слезах и на коленях. Мо Яну всего-то тринадцать лет, он не знает ничего, что могло представлять для Императрицы интереса. Скорее всего, его убили за ненадобностью. Однако Е Люсянь, младшая дочь Императора, и ее старшие братья Е Байлин и Е Улин могли быть помехой для Вэньсюй Лин: народ Се Е, невзирая на разочарованность Е Ушаном, чтил традиции и не желал видеть на императорском троне чужаков. Чиновники, сбежавшие из столицы, сладкими речами могли подбивать народ на восстание и бунты, прикрываясь тем, что истинный наследник — Е Байлин или Е Улин — еще живы, а хладнокровная женщина Вэньсюй Лин, одержимая злыми духами, скоро падет. Сюэ Ишэнь еще слабо надеялся на то, что, если у него выпадет возможность, он разыщет Е Байлина, Е Улина и Е Люсянь и отправит их за море — туда, где политика не тронет их детские жизни. Но кто-то из солдат или умерших генералов, видимо, под пытками сказал, что Сюэ Ишэнь — один из немногих, кто знает, куда бежали чиновники и принцы с принцессой. И за эти знания приходилось платить. Камеру Сюэ Ишэня иногда навещал Лан Гушэн. Он бушевал по началу, ломал кости рук и ног, приказывал морить голодом, но, видимо, быстро осознал, что ни пытками, ни угрозами из Серебряного Феникса не вытянуть ни словечка. Лан Гушэн хотел манипулировать непокорным генералом через его сестру, Сюэ Фэнтян, но Вэньсюй Лин приказала пока что ее никак не использовать. Кроме высокомерного ублюдка Лан Гушэна к Сюэ Ишэню частенько захаживал А-Жун. Ишэнь не знал фамилию мальчишки, но искренне был ему рад: юный солдатик так сопереживал пленнику, что тащил тому сладкие булочки и карамельные шарики. «Прямое дерево всюду сгодится; у прямого человека всюду друзья», — А-Жун еще был слишком юн и тянулся к тем, кто открыто высказывал свои мысли. Любой чиновник же знал, что с такими людьми, не юлившими и обманывающими, иметь дело в разы опаснее, чем с самой изворотливой змеей. …Был один человек, которого Сюэ Ишэнь не мог переносить на дух. Ли Манмянь. Сюэ Ишэнь прыснул со смеху, когда услышал его имя — и тут же получил удар под дых. Если А-Жун являл собой оплот человеческой тоски и горя, Лан Гушэн — самодовольного спокойствия и снобизма, то Ли Манмянь вобрал себя все худшие грехи людского рода. Лан Гушэн сказал, что тянуть что-либо из Сюэ Ишэня бесполезно, и Ли Манмянь заартачился, убежденно говоря о том, что у него, великого Ли, точно что-нибудь получится, в отличие от глупого советника-генерала Лана. Сюэ Ишэнь смотрел в эти темные алчные глаза и видел в них своих знакомцев, повешенных на главной площади столицы Се Е. Они тоже стремились к власти и не гнушались идти самыми отвратительными путями. Лан Гушэну было плевать, как Ишэнь к нему обращается, но при первой встрече советник-генерал Лан ударил Сюэ Ишэня за сравнение с гончим псом. Ли Манмянь бил Сюэ Ишэня каждый раз, когда пленник звал его как-то иначе, чем «благородный господин Ли» или «великий Ли». А так уважительно Сюэ Ишэнь звал этого самодовольного ублюдка всего один — и после этого плюнул ему в лицо. Ли Манмянь приходил в камеру Сюэ Ишэня всего четыре раза — первые три с разрешения Лан Гушэна, а последний, от отчаяния, Ли Манмянь пришел в обход приказа. В первый день он монотонно спрашивал пленника о местонахождении «важных государственных деятелей, прячущихся ученых, сбежавших наследников», потом использовал кнут. Заморенный голодом Сюэ Ишэнь, стиснув зубы, стерпел дюжину ударов, а затем от боли и усталости потерял сознание. Во второй день Ли Манмянь использовал иглы с ядом, причиняющим невероятную боль. Сюэ Ишэнь смутно помнил, как он бился в агонии, и как потом А-Жун держал его голову у себя на коленях и поил водой с противоядием. В третий день Ли Манмянь один за другим ломал Сюэ Ишэню пальцы ног и рук, обливал соленой водой и выжигал на спине раскаленной палкой «жалкий раб». А-Жуна стошнило от запаха паленой кожи, и Лан Гушэн (Сюэ Ишэнь был ему невероятно благодарен) равнодушно бросил: — Бесполезно. Его Величество приказала не вредить генералу Сюэ слишком сильно, а эти пытки нам не помогут. Достаточно, господин Ли. Ли Манмянь злился, что должен слушаться человека, которому до смерти завидует, злился на то, что за три дня хлопотной работы он так ничего и не добился, злился на бессознательного Сюэ Ишэня, оскорбляющего его каждый раз, как он спускался в темницу. В четвертый раз Ли Манмянь пришел из чувства угнетенного достоинства. — Пёс императрицы разозлится, если узнает, что его приказы нарушают, — сказал Сюэ Ишэнь слабовольному придурку. — Даже если выбьешь из меня крохи правды силой, тебя не пощадят за нарушение приказа. — Смеешь мне угрожать! — Ли Манмянь замахнулся и наотмашь ударил Сюэ Ишэня по лицу. Цепи на руках и ногах зазвенели от удара. — Смеешь обращаться ко мне без должного уважения?! Сюэ Ишэнь сипло ответил: — У Вас счастье в том, чтобы быть выше других. Но у дураков и счастье глупое, великий господин Ли, — и, широко улыбнувшись потресканными губами, плюнул ему в лицо. Ли Манмянь не был искусным палачом, и все его наказания ограничивались болезненным, но неинтересным кругом. Он, видимо, решил, что если будет использовать разветвленный хлыст с узлами, то плененный генерал Сюэ непременно сознается во всём от боли и страха. Тугие веревки попадали по рукам, ногам, животу, груди. Ишэнь развернулся лицом к стене и закрыл израненными руками голову. Было больно на самом деле до чертиков, кожа лопалась на месте ударов. Серебряный феникс так сильно стиснул зубы, что его десны закровоточили. Он второй раз потерял сознание от ударов хлыста, но впервые так долго не приходил в сознание. А когда пришел, узнал по секрету от А-Жуна, что Ли Манмяня чуть ли не заключили под стражу, а Императрица метала молнии и жутко злилась. С того злополучного дня условия для Сюэ Ишэня стали немногим лучше: Лан Гушэн кинул в него подушкой и одеялом, освободил от части кандалов, а приносить еду стали не только утром, но и вечером. Лекарь несколько раз навещал Сюэ Ишэня, обрабатывал спину, на которой, по словам А-Жуна, не осталось живого местечка, и ломал некоторые пальцы из-за того, что кости срослись неправильно. Настроение Сюэ Ишэня значительно улучшилось после того, как он повидался с сестрой. Он скрывал уродливые шрамы и отмалчивался насчет того, что сделал с ним Ли Манмянь. Когда Лан Гушэн сказал, что Сюэ Ишэня хочет видеть Императрица, Серебряный феникс, невзирая на горячку, опечалился: концом их встречи может стать его казнь. А-Жун правильно подметил, что лучше бы Ишэнь молчал, однако, как может гордый генерал, лишенный свободы, смириться с участью пленника? Надо будет — Сюэ Ишэнь плюнет не в лицо Ли Манмяня, а на коварную женщину, захватившую Се Е. Надо будет — Сюэ Ишэнь вцепиться ей в горло и загрызет, как злая собака. Надо будет — Сюэ Ишэнь… Сестрица Фэнтян. Серебряный феникс впервые сожалел, что А-Ся не мать семейства с кучей детишек и каким-нибудь мужем-идиотом, а солдат. Ишэнем можно управлять, угрожая Фэнтян; Фэнтян можно манипулировать, используя Ишэня. Сюэ Ишэнь, закаленный в боях генерал, ни за что бы не вынес крики сестры и вид того, как она страдает. Ишэня затошнило от осознания того, что даже когда с него сняли остатки кандалов и засунули в лекарское крыло, тугой ошейник остался висеть на шее, как насмешка. Он связан по ногам и рукам. Беспокойные мысли не давали Сюэ Ишэню уснуть целую ночь — наутро он был совсем никаким. А-Жун в компании девушек-служек провел болезненно бледного генерала в закрытые купальни. Солдатик убежал, пока Ишэнь рассматривал просторную комнату, пестрящую синей окантовкой, и презабавные разноцветные кувшины с маслами, и мыльными порошками, и камнями. Приставленные к нему девицы, щебеча друг с другом на гунсяовском языке, принялись ловко стаскивать к Сюэ Ишэня одежду. Когда они обнажили спину, их разговор прервался на несколько секунд, а после возобновился, но стал тише. Ишэнь не понимал коренной язык этой страны, но он догадывался, что девушки, как и половина Гунсяо, знает диалекты Се Е. — Милые барышни, вы не знаете, меня покормят сегодня? Девушки, как стайка птичек, разом посмотрели на него, вежливо улыбаясь. — Этот мальчишка запретил нам говорить с тобой, — шепнула одна из них — та, что втирала в плечи целебную мазь. — А-Жун? — спросил Сюэ Ишэнь. — О, А-Жун! — Какой прелестный ребенок. — У него персиковые щечки. — Он старше моего кузена, но его хочется тискать. Та девушка, что первая ответила Сюэ Ишэню, насмешливо фыркнула: — Пфф, А-Жун — прелестнейшее дитя. Мальчишка — Лан Гушэн. Сюэ Ишэнь хохотнул. Назвать верного пса Императрицы мальчишкой! Подумать только, в Се Е вздернули бы на веревке и за меньшее. Похоже, у этой девицы сильный дух. — Как мне обращаться к милой барышне? Девушка вежливо качнула головой: — Си-Си, господин. Прелестницы переглянулись и наперебой заголосили: — А правда, что дурак из рода Ли поднял на Вас руку? — А правда, что мальчишка Лан проникся к вам симпатией? — Тсс! Что ты несешь, Нянь-Нянь?! Не симпатией, а уважением! — А есть разница? — Неужели этому черствому Гушэну кто-то понравился? — Ему никто не нравится, кроме его работы!.. Сюэ Ишэнь почувствовал себя лишним. Пока девушки жарко обсуждали личную жизнь императорского пса, Ишэнь сам натер свою кожу себя мылким камнем и смазал уродливые раны травяной кашицей. Часть зеленых комков попадала в воду, белую от пены, и по всей комнате разнесся резкий запах трав. — Ой, господин, а Вы уже всё! Ишэнь попытался шутливо отмахнуться: — Не могли бы вы отвернуться? Я приличный мужчина и не хочу сверкать своим… — Какой скромняшка! — Ямочки на щеках! — Красавчик! Лицо Ишэня готово было треснуть. Ему перебинтовали тело и одели в ханьфу, скрывающий все отметины. Он бы даже не возмущался, но сразу на шею ему нацепили ошейник с короткой цепью. — Вам очень идет, господин. Си-Си выгнала из комнаты всех помощниц и в одиночестве помогла пленнику переодеться, а после принесла отвар от температуры и хороший завтрак. Она не комментировала, насколько ужасным стало тело Ишэня, и старалась не касаться руками израненной кожи. — Господин, позвольте этой Си-Си дать вам совет? Сюэ Ишэнь обладал природной харизмой, которая отчего-то сильно располагала к нему противоположный пол. Будь он на поле боя, в таверне или в какой-нибудь деревеньке проездом, девушки всегда играючи провожали его добрыми словами или старались чем-то угостить. — Конечно. — До нашей столицы Сяо-Шу доходили слухи о доблести и чести Серебряного феникса, — осторожно начала Си-Си. Ее пронзительные угольно-черные глаза сузились: — А еще до нас доходили речи о несгибаемой воле генерала, о том, что он приглянулся Императрице неподчинением и отвагой. Сестрица Фэнтян сказала бы проще: «Ты очень смелое шило в заднице, А-Мин». — Великая Императрица Вэньсюй Лин ценит твердость характера, но если вы начнете препираться или… Сюэ Ишэнь неучтиво перебил: — Когда конь уже над пропастью, поздно натягивать вожжи, дева Си-Си. Я не собираюсь бездумно нарываться на скорую смерть, но и вытирать об себя ноги даже вашей правительнице я не позволю. Си-Си медленно кивнула. Она прищурилась, словно задумалась о чем-то деликатном. Генерал кинул на нее взгляд: девушка была одета в светло-голубые одежды, щедро расшитые золотой нитью. Похоже, что те работницы, его обслуживающие, не были обычными рабынями, чей долг служить господам переходил из поколения в поколение, а представительницами обедневших родов, продавших своих дочерей в чужое услужение. При дворе Императора Се Е было много таких женщин — и практически каждая побывала у Е Ушана в страстных объятиях. — А ваша Императрица по женщинам или мужчинам? — ляпнул Сюэ Ишэнь. Си-Си удивленно моргнула: — Что? — Что? Щеки Си-Си заалели. Генерал подумал, что смутил или разгневал своим нетактичным вопросом Си-Си, но та едва сдерживала себя, чтобы не засмеяться. Она прикрыла ладонью рот и звонко ответила: — Боюсь, молодой господин, наша правительница и не по мужчинам, и не по женщинам. — Как так? Си-Си впервые широко и искренне, без натянутой вежливости, улыбнулась. — Императрица трудоголик.

***

Сюэ Фэнтян как-то читала книгу, где были описаны малоповоротливые птицы со снежным брюхом и черной головой. Фэнтян их никогда вживую не видела, но разглядывала наброски в свитках. Пингвины. Непонятные, глупые, бесполезные пингвины, которые тяжело передвигаются на двух своих коротких лапах и не умеют летать. Сюэ Фэнтян, которую обрядили в традиционное платье Се Е (А-Ся не знала: это чтобы поиздеваться или чтобы выразить дань уважения), за все годы, что провела в доспехах, почти позабыла, как в этом дышать и двигаться. Сюэ Фэнтян беспомощно смотрела на девочек-прислужниц, которые тоже не знали, как правильно затягивать платья такого сложного кроя, что делать с поясом и многочисленными шпильками-заколками, и испуганно переглядывались между собой. — Эта уважаемая, — Фэнтян с трудом дышала через нос, — сейчас откинется. Развяжите узел, лучше смерть через повешение, чем эта пытка. Одна из девочек робко заметила: — Но Императрица хотела, чтобы Вы были в платье кроя Се Е. «Вэньсюй Лин жестокосердная женщина», — Сюэ Фэнтян обливалась в душе горючими слезами. Женщину-генерала Сюэ в сопровождении трех стражников, девочек-прислужник и одного евнуха долго вели по петлявым дорожкам и коридорам к громоздкому дворцу темно-красного цвета — совсем как цвет крови. Фэнтян едва сдержала дрожь, увидев сооружение — оно, без сомнений, было меньше, чем императорский дворец в Се Е, но наводило благоговейный ужас. Во дворце они остановились у высокой кованой двери с эмблемой рода Вэньсюй. Сюэ Фэнтян несколько секунд задумчиво разглядывала сложные витиеватые узоры, но это занятие быстро наскучило, и она оглянулась на рой своих провожатых: — Мы ждем приглашения? Толстенький низкий евнух помотал головой: — Мы ждём генерала Сюэ Ишэня. Сюэ Фэнтян вспомнила слова своего батюшки: «Когда феникс садится на насест — он делает это хуже, чем курица». Ишэнь был прекрасным воеводой, отважным воином и благородным мужем, но плебей из него, как и у любого члена семьи Сюэ, никудышный. В Се Е во дворце его любили разве что женщины и не потерявшие честь в борьбе за власть евнухи, Император Е Ушан звал любого члена рода Сюэ бесстыдником без моральных принципов. Проще говоря, Фэнтян могла изображать смиренность и ждать удобного часа, чтобы сжать чужую жизнь в своих коготках, а Сюэ Ишэнь — нет. Для него покориться насильно равнозначно величайшему позору, и Фэнтян серьезно опасалась, что он до того разозлил верного пса Вэньсюй Лин, Лан Гушэна, что тот в порыве ярости мог оставить пленника калекой. Поэтому когда Сюэ Ишэнь, хоть и худовато-блежный, появился на пороге дворца, Фэнтян незаметно перевела дыхание. И тут же, не сдержавшись, рассмеялась. Сюэ Ишэнь окинул цепким взглядом платье сестры и чистосердечно признался: — А-Ся, то, что надето на тебе, просто ужасно. Девочки-прислужницы гневно заговорили между собой на гунсяовском языке. Знай Ишэнь их язык, он услышал бы о себе очень много интересного. — А-Мин, знаешь, на кого мы оба похожи? Если раньше Сюэ Фэнтян вспоминала далеких пингвинов, то теперь вспомнила более близкий овощ. — На качан отвратительной капусты.