Яшма и нефрит

Сюэ Ишэнь помахал рукой хозяину особняка Линсин — движение отозвалось болью в плечах и спине, а еще служки, стерегущие генерала павшей империи, словно няньки, гневно зашептались между собой. Серебряный Феникс треть месяца изводил особняк Лан Гушэна своим сноровистым характером: он вскакивал раньше положенного, громко ходил вокруг хозяевских комнат, непозволительно громко стуча тростью, «случайно» сбивал вазы и рушил мебель. Сюэ Ишэнь, не чувствуя страха, мешал советнику Императрицы работать; он вламывался к нему на трапезы и мешал есть своим невоспитанным поведением, стащил меч, семейную реликвию рода Лан, и на кухне рубил им батат на ужин; Сюэ Ишэнь насколько осмелел, что ни просьбы «нянечек», ни молчаливые взгляды исподлобья Лан Гушэна не способны были его угомонить. А еще Сюэ Ишэнь с упертостью быка раз за разом пытался сбежать. Его отлавливали по два-три раза на день, ловили ночью… Лан Гушэну стоило больших усилий не схватить плеть и не отхлестать пленника прямо возле ворот! Сюэ Ишэнь не знал, в добром ли здравии сестрица А-Ся, как она живет и что делает; он не знал, кинули ли Фэнтян в темницу, пытают ли или мучают… Вэньсюй Лин не отличалась кротким и всепрощающим нравом, а брат и сестра Сюэ так часто переходили черту, что впору было бы их казнить. Серебряный Феникс на досуге раздумывал: на Сюэ Фэнтян давят, угрожая погибелью Ишэня. Значит, надеялся Ишэнь, с его сестрицей обращаются славно, никаких камер с затхлым воздухом и изощренных мучений, ведь гораздо проще манипулировать Яшмовой Птицей не физической болью, а чувством вины и страхом за близкого человека. Сюэ Ишэню даже стало стыдно за свой праздный образ жизни: его кормили, не били, он вел себя как тунеядец, пока дорогая А-Ся, должно быть, работала в поте лица… «Ничего, Ся-Ся. Пока я не могу сразиться с псом Императрицы, но я испорчу его жизнь настолько, насколько смогу в своем состоянии». У рода Лан тоже было слабое место, и звали это место Ляо Жун. Тот самый А-Жун, мальчишка, который хвостиком бегал за Лан Гушэном, и которого Сюэ Ишэнь опрометчиво принял за слугу при дворце. Мама Ляо Жуна, Ляо Сунжун — рабыня, проданная в бордель. До восьмилетия «юный солдатик» жил в борделе с матерью, а когда отец Лан Гушэна почил, молодой господин Лан, только-только заслуживший милость Императрицы, забрал брата и его маму в особняк Лансин. Через несколько месяцев, с наступлением зимы, как «по секрету» делились слуги с Сюэ Ишэнем, Вэньсюй Лин упразднила рабство, а после и весь бизнес, связанный с незаконным удержанием проституток. Сюэ Ишэнь искренне восхитился Императрицей. Сестрица Фэнтян, как-никак, женщина, и попади она в плен в другом сражении, к ней относились бы едва лучше, чем к несчастной Ляо Сунжун. За десяток дней, что Сюэ Ишэнь провел в доме негостеприимного господина Лана, он проникся симпатией к женщине, которую ни разу не видел: Ляо Сунжун стала рабыней во время завоевания предыдущего Императора, на тот момент ей едва было пять лет. Она служила богатым господам, которые, разорившись, продали часть своих рабов по публичным домам. Ляо Сунжун родила Ляо Жуна недоношенным и слабым, и все думали, что ребенок не переживет первую ночь. Ляо Сунжун разрешалась до этого мертворожденными детьми, и Ляо Жун стал для нее мукой: рабыне приходилось трудиться вдвое больше, чтобы прокормить сына. Лан Гушэн, несмотря на недовольство членов рода, пригласил Ляо Сунжун жить в особняке. К тому времени женщина страдала от ужасных болезней, передающихся половым путем, и ей требовался постоянный уход лекарей. Как бы то ни было, Лан Гушэну, несмотря на боевые и политические заслуги, в моменты его слабостей и ошибок припоминали «недостойным» братом и его матерью. Родись Сюэ Ишэнь в столице Се Е, он несомненно относился бы к Ляо Жуну не лучшим образом. Но отец Ишэня, бравый генерал Сюэ Янчан, был слишком далек от чванливых чиновников больших городов. Сюэ Ишэнь и Сюэ Фэнтян выросли чересчур сострадательными. — Молодой господин Лан, хотите, сыграю вам собственную мелодию, мм? — Отрадно видеть: молодой господин Сюэ быстро поправляется. Но лекарь велел соблюдать постельный режим и не слишком напрягать мышцы, верно? — Возможно. — Генерал, не вам в обиду, но от ваших песен, мелодий и игр у всех моих людей начинается головная боль. — Ничего страшного! Господин Лан, слушайте рецепт! Я собственноручно изготовил лекарство от недомоганий и… Куда вы уходите? Эй! Господин Лан, это невежливо, вернитесь, Вы недослушали! Лан Гушэн, впрочем, этой сострадательности пока не заслужил до конца. Серебряный Феникс продолжал выводить советника Императрицы из себя, проверяя границы допустимого; границы были чересчур широкими и далекими. Пожалуй, Ишэня стали бы ограничивать лишь в том случае, начни он кровавую бойню посреди особняка. С Ляо Жуном оказалось всё проще. Мальчишка готовился поступать в Академию: до полудня он прилежно занимался с учителями в библиотеке, а после несколько часов тратил на искусство владения мечом со старыми мастерами. Сюэ Ишэнь, шатаясь по особняку, наткнулся на тренировку Ляо Жуна совершенно случайно: он прятался в дальнем павильоне, закрытом со всех сторон. Мальчишка нападал на деревянную куклу, делал выпады под кряхтение старика с ухоженной бородкой (Ишэнь имел плохую привычку не запоминать лиц, а один элемент внешности о скучных людей; безупречная бородка сразу притянула его взгляд). Учился Ляо Жун ладно, но меч держал так, как А-Ся в десять лет — просто отвратительно некрепко. В теле мальчишки не было такой силы, какую имели мечники. За ужином Сюэ Ишэнь бесцеремонно ввалился к Лан Гушэну, сел за стол, как варвар, и, даже не открыв рот, услышал громкий уставший вздох. — Молодой господин Лан сегодня в добром расположении духа! — Вашими стараниями, генерал Сюэ. Обменявшись колкостями, оба молча налили себе по чакре вина, отсалютовали ими, выпили. Ишэнь отметил, что сегодня Лан Гушэн изменил своим традициям и вместо черного с позолотой надел темно-бордовые красные одежды. Цветастые ткани нравились Сюэ Ишэню намного больше черной безвкусицы. Изменил Лан Гушэн и другим своим привычкам: волосы из тугого пучка он затянул в высокий хвост на темени. «Ах, какая жалость, что мы враги! Будь Лан Гушэн нашим другом, я бы своими руками отгонял от него потенциальных невест. Он замечательная партия для А-Ся!» — А я сегодня пришел по делу! Лан Гушэн ничего не ответил. — Недавно мне довелось повстречать Ляо Жуна. Снова вздох. Сюэ Ишэнь едва не подавился от удивления: черные брови пса Императрицы нахмурились, и прекрасное лицо стало настолько недовольным и злым, что… что этот пёс напомнил голодного кота! В слабом пламени фонарей Серебряному Фениксу даже показалось, что зрачки советника сузились. Ох-ох-ох, запоздало подумал Ишэнь, не стоило лезть в эту горячку. Наверное, одно упоминание «позора семьи» стоит Лан Гушэну бессонной ночи и перешептываниям за спиной, а когда про Ляо Жуна говорит кто-то столь отдаленный от семьи, как несчастный плененный генерал, Лан Гушэн и вовсе впадает в неистовство? «Похоже, мне сейчас несдобровать». Сюэ Ишэнь приготовился отбивать едкие речи и замечания, но… — Что этот маленький паршивец снова натворил?

***

Сюэ Фэнтян хотелось убивать. Жестоко убивать. Ей не давали током поговорить с советником Императрицы. Лан Гушэн отвечал пустыми фразами, поверхностными, краткими. Яшмовая Птица даже не была уверена, что ее дорогой брат, так старательно находящий себе неприятности даже в плену врага, до сих пор жив. …Сюэ Ишэнь умел выводить из себя. Фэнтян боялась, что его длинный язык накличет на генерала беду, и Лан Гушэн, замученный извечной грубостью, оставил пленника калекой. Пёс Императрицы важно заявлял, что Сюэ Ишэнь в порядке. Фэнтян слабо верила. Яшмовая Птица намеревалась поговорить с Правительницей Гунсяо, но бесконечная череда генералов, чиновников, лордов и даже заклинателей — Фэнтян считала их выдумкой! — надежной лозой обвили свободное время Императрицы. Сюэ Фэнтян оставалась в главном дворце непонятно кем — ей не разрешалось покидать территорию властвующей правительницы, но она могла заходить абсолютно куда угодно! Хоть в усыпальницу, хоть на полигон, хоть в покои евнухов. Жаль, запретили только входить в комнату казначея и смотреть на казну Гунсяо. …Сюэ Фэнтян хотела убивать. Ей снова не дали увидеться с Императрицей. Вэньсюй Лин занята, у нее гости, Вэньсюй Лин не может, она решает проблемы с засухой, Вэньсюй Лин не… «Либо она святая, либо меня игнорируют». — Дева Сюэ, не расстраивайтесь. Ласковый голос, мелодичный, негромкий. Единственный голос, который говорил что-то кроме «Аудиенция невозможна» и «Пожалуйста, не заступайте за эту черту». — Я не расстроена. — Вы злитесь. Злость мешает духовному развитию и приводит к расстройствам головы и желудка. Сюэ Фэнтян махнула головой. Да, конечно, да, спасибо за наставление, оно, разумеется, помогло. — Дева Тун, я не расстроена. Я в бешенстве. «Дева Тун» с улыбкой кивнула. Эта до невозможности спокойная девушка стала преследовать Сюэ Фэнтян на третий день «заточения» после знаменательного разговора. Дева Тун — как раз та мифическая заклинательница, в потребность существовании которых Сюэ Фэнтян с трудом верила. Оказывается, заклинатели в главном дворце и в столице — не редкость. Они якобы изгоняли злых духов и упокаивали души умерших. Фэнтян сторонилась таких индивидуумов, но «дева Тун» сама прилипла к ней. Заклинательница в белом ходила целыми днями с легкой улыбкой на лице и «пустым» взглядом, как будто глаза ее были слепы, но генерал Сюэ прекрасно видела, что дева Тун зрячая. Будь в Фэнтян чуть больше страха перед божествами, она бы приняла деву Тун за небожительницу. Но дева Тун всё еще оставалась человеком. Она ела слишком острую еду, от которой у Фэнтян выступали слезы, пила чай с мёдом, пинала кожаный мяч с маленькими сынами придворных чиновников, отчего пачкала своё белое платье, и часто терялась в лабиринтах дворца. Проще говоря, хоть слуги и власть имущие люди видели в деве Тун создание не от мира всего, возвышенное и непонятное, дева Тун оставалась той еще катастрофой и головной боли для Яшмовой Птицы. А наставления, которые другие внимали бы со всем трепетом души, Фэнтян пропускала мимо ушей, предпочитая софизму действия. — Дева Сюэ, вам завтра определенно повезет. И снова пустой взгляд светлых глаз — они как будто смотрели сквозь генерала. Иногда от такого Сюэ Фэнтян пробирал озноб. А еще короткие «предсказания» — то единственное, во что генерал Сюэ с трудом поверила. Дева Тун говорила что-то о будущем редко-редко, но ее короткие фразы всегда сбывались. Сюэ Фэнтян понадеялась на слова: вдруг ей правда повезет, и она либо загонит пса Императрицы в угол, либо сможет, наконец, вновь увидеться с легендарной Вэньсюй Лин? — Хотелось бы немного везения, дева Тун. Заклинательница улыбнулась чуть шире, по-птичьи наклонила голову вбок. Позолоченная спица для волосы, держащая пучок, выскользнула из волос и с въедливым звоном упала. — Ой. Фэнтян не успела закричать «Замри!» Заклинательница потянулась вниз за заколкой, случайно толкнула поднос с чаем грудью и весь фарфор через секунду разбился о каменный пол. Сюэ Фэнтян закрыла рукой лицо. Как же по-дурацки! Дева Тун — катастрофа. Большая катастрофа.