But it's better if you do

Дай мне пройти за мой стол Да таких, как ты, тут танцпол Хватит совать мои руки под свой подол И потом — ты не то что в моём, а вообще не во вкусе

— Коль, ну только не говори, что согласился, а? — Верховенский хмурится, раздраженно вытирая руки о кухонное полотенце. Взгляд у него настороженный, но вместе с тем как у обиженного ребенка — Ставрогин улыбается невольно, так его забавляют эти полярные состояния Пети. Впрочем, стоит Николаю повести носом, улыбка быстро сползает с его лица:  — Ты мне лучше скажи, почему на всю квартиру опять курицей вареной несет? Хоть запек бы, что ли. Верховенский злится еще больше — вечное студенческое безденежье его порой утомляет. Если быть честным — только в моменты, когда настроение у него хуже некуда. Остальное время он считает себя несметно богатым — особенно по утрам, когда завороженно разглядывает строгие черты лица спящего Ставрогина. Впрочем, если быть еще честнее — вот это его несметное богатство порой очень хотелось придушить: — Потому что очень сложно, Николенька, запекать то, что кто-то забыл в морозилке две недели назад, — отмахивается он, а потом снова настороженно смотрит на парня, — Ты серьезно пойдешь? — А почему бы и нет? — невинно улыбается Ставрогин самой дьявольской из своих улыбок — Верховенский в тот же миг готов уверовать, а потом проклясть всех, кто посмеет увидеть эту улыбку, принадлежащую только ему. Ставрогин эту тактику знает отлично, подходит ближе — так, что Петру приходится поясницей уткнуться в кухонную стойку — нависает над ним всем весом, будто огромная тень, а длинными ресницами хлопает невинно, словно девочка четырнадцатилетняя. Верховенский напоминает себе дышать, одновременно с тем судорожно сглатывает и клянет все происходящее на чем свет стоит — против такого Ставрогина даже на танке не выедешь. В основном потому, что рулить им очень мешает нечто упирающееся в ширинку. При таких условиях спорить, знаете ли, желание отпадает. — Брось, Петруш, — шепчет Николай ему прямо в ухо, щекоча прядями лицо, — там у кого-то из этих девиц брат — бармен. А значит, можно напиться на халяву. Ну грех такое упускать. Верховенский, скулы которого покрываются ярко-алыми пятнами, шипит в ответ, чересчур сильно стискивая плечо Николая: — Ты там на халяву не только напьешься, но и публичный дом посетишь. А я, между прочим, против. — Так пойдем вместе? Лично проконтролируешь, — совсем уж тихо шепчет ему Ставрогин — слова его отдают липкой патокой и вишней. Верховенский себя больше контролировать не в силах, так что, наплевав на все приличия и не слишком подходящую атмосферу грязной студенческой кухни, жадно целует Колю — будто присваивая, права утверждая или самого себя целиком даря. Спустя полчаса совершенно обессиленный Верховенский способен только безнадежно согласиться и лениво подумать, что Ставрогин слишком бессовестно пользуется его влюбленностью. Или им в целом, — следом липко думается Петру, но мысль закончить он так и не успевает — она пропадает сама собой, когда Николай уютно устраивается на его груди головой и тихо, ласково шепчет:  — Сердце бьется… — Значит, еще живой, — привычно констатирует Верховенский в ответ на их традиционную фразу. Словом, пятничная пьянка в баре на халяву могла считаться делом решенным. *** Первое, что делает Верховенский, зайдя в бар — чертыхается и кашляет. Даже для такого заядлого курильщика, как он, там слишком душно: над каждым столиком парят клубы сизого дыма. Когда отвратительно громкие басы перестают отдаваться в голове набатными ударами к Петру возвращается способность адекватно оценивать обстановку, он чертыхается второй раз: каждый второй силуэт оказывается женским, а сигареты мелькают в плену тонких наманикюренных пальчиков. На каждой — одежда, подчеркивающая все изгибы, тонна макияжа и обязательно длинные стрелки. Бросив короткий взгляд на блаженно улыбающегося Николая, рассматривающего какую-то вызывающего вида девицу, Верховенский кривится: нужно отдать должное, она действительно красива. И весьма?.. Притягательна. Судя по лицу Николая и его ироничной ухмылке — ей нет и 19. Петр едва сдерживается, чтобы от досады зубами не заскрипеть — так теперь, Коленька? И, судя по тому, как спустя пять минут со Ставрогина женские взгляды можно влажной тряпкой стирать — появление самого красивого парня курса очевидно произвело фурор среди всех этих — Верховенский привычно закатывает глаза, натягивая самую бессовестную из своих улыбок, и смакует слово на кончике языка –девушек. Разумеется, спустя пару минут нахождения в этом балагане к Ставрогину, что-то щебеча, напрасно стараясь перекричать музыку, так и не утихшую, подлетела какая-то первокурсница, нахально подмигнула Верховенскому и за руку уволокла Николая прямиком к барной стойке. Петр успел только плечами пожать, обреченно сожалея о каждом принятом им в жизни решении — начиная отношениями с чересчур популярным Ставрогиным, заканчивая данным вчера согласием на все это цирковое представление. Твердо решив защищать свое до победного конца, он, машинально оправив воротник любимого твидового пиджака, гордо продефилировал вслед за Ставрогиным, заведомо манерно — помирать, так с музыкой! — пристроил подбородок прямо ему на плечо, с совершенно болезненным удовольствием затылком чувствуя целую смесь взглядов, полных не то удивления, не то отвращения. А папа всегда говорил — мысленно заходится он в полу-истеричном смехе — что геи заслуживают только в цирке выступать! — Спорим, — мстительно шепчет он прямо в ухо Ставрогину, — она вместит себе в глотку револьвер? В ответ он получает едва мелькнувшую ухмылку и пляшущих в темных глазах бесов — значит, правила игры приняты. Верховенский медленно, почти тягуче, убирает голову с чужого — такого родного — плеча и садится на соседний стул, сливаясь с общим шумом, задымленным воздухом, разноцветными прядями чужих причесок. Ставрогин галантно склоняет голову, кивком приглашает девушку сесть рядом с ней. Верховенский, заранее знающий, каков будет конец, про себя хихикает, задумчиво потягивая заказанный коктейль — сладкий, за который Николай его точно обсмеял бы. В голове становится гулко и туманно уже после пары глотков, и Петр вспоминает, что вечное студенческое безденежье порой заканчивается тем, что последний раз он ел вчера. Когда изображение Ставрогина в его глазах приобретает более-менее четкий вид, Верховенский замечает, как девчушка, откровенно флиртуя, заправляет за ухо прядь светлых волос — так красиво контрастирующих с темными ставрогинскими, что Петр чувствует поднимающуюся в груди, словно ураган, злость, которая никогда ничем хорошим не заканчивается — но тут Николай, не переставая сыто улыбаться, бросает взволнованный взгляд в сторону Верховенского — только ему одному заметный, но такой успокаивающий. Девушка, тем временем в конец убедившись в успехе своей миссии, игриво пересаживается Николаю прямо на колени. — Солнце, — горячо шепчет ей на ухо Ставрогин, — а не попросишь у брата что-нибудь перекусить? А то я не уверен, отчего у меня так голова кружится: от алкоголя — или от тебя? Она от его слов заливается краской, смущенно хихикает и, разумеется, выполняет просьбу. Верховенский, глядя на это все, закатывает глаза, но внутренне настораживается: слишком уж далеко зашла эта игра — еще пара таких минут, и он будет готов стаскивать девицу с его колен самым что ни на есть насильственным образом. Впрочем, Николай, кажется, никогда не перестанет его удивлять. Аккуратным слитным движением поставив девушку на пол, крепко обняв ее за стройную талию, он сдувает упавшую на лоб прядь волос, смотрит чуть исподлобья, не переставая улыбаться: — Милая, хочешь, я расскажу тебе мой главный секрет? Блеск в глазах первокурсницы говорит гораздо больше, чем ее слова. Тем более, что Николай ответить ей толком не дает, проворно утянув тарелку с закусками прямо с барной стойки. Поднявшись со стула, он, с совершенно сумасшедшим огнем в глазах, медленно наклоняется к ее уху:  — Вообще-то, я кажусь гораздо хуже, чем я есть, — фыркает насмешливо и тут же приземляется прямо на соседний с Верховенским стул, подсовывая ему под нос тарелку, — ешь давай. Мне ли не знать, что ты опять со вчера голодный, а голова у тебя явно не от влюбленности ко мне кружится. И, пока Верховенский, доведенный студенчеством до автоматизма, подносит ко рту луковое колечко, Ставрогин вновь поворачивается к даме:  — Вообще-то, я соврал. Мой главный секрет не в этом.

И нежно целует замершего под его губами Верховенского в висок.