But it's better if you do

[предупреждение: ненадежный рассказчик, вербальный абьюз] (14:17) шатов🐶: Привет! У меня тут впервые за семестр появилось время!!! шатов🐶: И я подумал… шатов🐶: Давай я не буду больше мозолить глазами эти чертежи, а лучше забегу за твоими любимыми яблоками и приду к тебе на чай шатов🐶: Что думаешь? (14:20) Вы: Давай Вы: Рад, что ты меня не забыл, хаха Вы: Только я на самом деле не уверен, что буду один Вы: Недавно моя квартира стала приютом еще одного униженного и оскорбленного, ну, помимо меня Вы: Но я думаю, что вы поладите Вы: Надеюсь, по крайней мере Вы: Так что приходи Вы: Да, и про яблоки очень смешно, хаха, шутник мне нашелся Вы: То, что я один!!! раз упал с яблони, пока пытался поймать aglais urticae, не значит, что у меня с этим какие-то проблемы (14:28) шатов🐶: Да, но это просто был жухлый лист. шатов🐶: И ты не мог слезть потому что, боялся высоты. шатов🐶: И тебе уже было 17 лет. шатов🐶: Это была буквально нижняя ветка. (14:36) шатов🐶: Коль, ты обиделся что ли? (14:40) Вы: Бери «Фуджи» Вы: И этот разговор окончен *** Когда Коля говорил, что не мог представить то, что клише «прервать парочку в самом разгаре их грязных делишек своим внезапным приходом», над которым он хохотал в любом глупом ромкоме по тв, окажется реальностью его жизни, он определенно имел это в виду. Но сейчас, когда воротник его рубашки был зажат между тонкими пальцами Пети, чья коленка почти стеснительно, но определенно ощутимо упиралась ему в бедро, а рот был изогнут в идеальную обескровленную белую дугу — на, мол, все твое, целуй — именно тогда расстроенная мелодия домофона ворвалась в их интимное пространство, словно мать, без стука вошедшая в комнату, когда тебе всего пятнадцать лет (не то, что бы Коля знал, но чисто теоретически). Осознание молнией ударило в голову, и, резко отскочив от столь же озадаченного Пети, Ставрогин рванул к входной двери, пятерней безуспешно пытаясь пригладить топорщащиеся волосы. Из коридора Верховенский мог слышать сначала задыхающееся «да, проходи», а затем торопливые шаги обратно. Склонив голову набок, он спросил:  — Эм, мы кого-то ждем? Коля бросил на него смазанный взгляд, едва ли фокусируясь на его лице, и принялся внезапно нервно метаться по своей пыльной однушке в попытке подобрать все валявшиеся на полу вещи и запнуть пустые бутылки под диван.  — Ну не хочешь отвечать, так не отвечай, — легкомысленно ухмыльнулся Верховенский, отходя от дивана, ставшего теперь мусорным складом ставрогинской квартиры, и легким прыжком уселся на письменный стол, чем заслужил жгучий осуждающий взгляд исподлобья от Николая. — Храни свои недолгие секретики.  — Да цыц ты, — шикнул на него Коля, снова взглядом обегая комнату. Через его предплечье было перекинуто, по крайней мере, шесть грязных футболок, а под мышкой торчала пластиковая бутылка, чья красная крышечка игриво блестела белоснежной надписью «Coca Cola». Он уже был на победном пути в ванную комнату, чтобы одним метким броском закинуть все белье в стиральную машинку, как тут в коридоре послышалось скромное постукивание в дверь. Ставрогин закатил глаза и швырнул вещи прямо в Петю, который, надо отдать ему должное, без лишних слов поймал кучу тряпья и сам побежал мини-марафон до ванной, с достоинством принимая эстафету от Коли, пока тот возился с замком и ключами. Проталкивая до последнего сопротивляющуюся одежду в барабан машины, Верховенский краем уха уловил новый голос, нежно и восторженно звеневший в коридоре, и нахмурил брови. Все дело было в том, порой думалось Пете, что он всегда хотел большего. Его отсутствие терпения к полумере и приставке «недо» всегда были выше голоса разума, всякий раз не без причин бьющего тревогу. Особенно отчетливо это проявлялось в его отношениях с людьми: словно дьявол, он впитывал души, поглощал их, словно крошки от еды, и высасывал все без остатка. Верховенский умел выпивать из людей все то, что ему было нужно, их чувства и силу, чтобы компенсировать свои слабости, залить прочнейшим бетоном трещины в своем гнилом нутре. Когда он думал об этом, он с отвращением вспоминал своего отца, так до боли походившего этим на него. Петя знал наверняка, что они с ним словно кривое зеркало. То, как рвалось внутри него все то напускное и уверенное, что он так усердно вытачивал из угольного нароста своей душонки, как оно рассыпалось в алмазную пыль, — все это заставляло его чуть ли не выть от отчаяния, желая задушить в себе эмбрион отцовской генетики. Глушить боль он предпочитал по-разному: была и водка, как панацея российской государственности, были и наркотики, мигающими спиралями уносящие его дальше тела и ближе космоса, но самым любимым оставались сигареты, чей фильтр оставался зажатым между пальцами Ставрогина, пока сам Петя затягивался. Он разбивался перед тем в кровавую кучу кишок, разливался в горькие слезы и пот, выворачивался наизнанку во время причастия, лежа головой у того на коленях. Унижаясь перед ним, искажая границы и ломая схемы и парадигмы отношений, им положенных обществом, он плевал в горделивую морду Степана Трофимовича Верховенского, гомофоба и самовенчанного псевдо-либерала с портретом Герцена в золотой раме на вершине его Голгофы, и выливал в кухонную раковину содержимое своей чаши гадости, опустошая ее от черной пахучей гнили его существования. Говоря проще, Петя опустошал себя до крайности, когда речь шла о Николае Ставрогине, и не терпел в этом деле свидетелей, будь то самозабвенное расцеловывание костистых коленей идола или же дурачество в виде абсурдных парных футболок. Поэтому увидев по-щенячьи (так знакомо) радостное, мягкое выражение лица Ивана Шатова, улыбающегося совершенно будто бархатной на ощупь улыбкой Николаю в их квартире в данный момент, он едва ли знал, как держать кости своих рук под кожей, чтоб те не распороли ее побелевшими костяшками, выскакивая острыми ножами и разрывая чье-то сладкое личико на тонкие лоскуты. Поэтому, ну, он улыбнулся.  — Иван! — с глухим хлопком складывая ладони вместе, охнул он. — Батюшки святы, сколько лет, сколько лет… Шатов, до того упорно не замечающий третьего человека в квартире, отвлекся от искренней радости встречи со старым другом и со столь же чистым удивлением, читавшимся в его светлых глазах, поднял взгляд на Верховенского.  — Ах, Верховенский, напугал, — вздрогнув от неожиданности, ответил Ваня с той же широкой улыбкой. Оглянувшись мельком на Николая, на чьем лице застыло нечитаемое выражение, он почти шутливо продолжил. — Не ожидал, что ты будешь тем самым новым пришельцем Колиного приюта, о котором он предупреждал. Но, все же, рад тебя видеть и, наверное, поздравляю? Просто это все так неожиданно… Он смущенно стал почесывать затылок, отводя взгляд в сторону в попытке подобрать нужные слова.  — Что ты, не стоит, — расплылся в гротескном оскале Петя, острым взглядом высекая рану в пространстве коридора и утыкаясь его лезвием в пакет в руке Ивана. — А ты, я вижу, с подношениями нашему господину? Коля, наконец, подал признаки жизни, и злобно стрельнул взглядом в сторону Пети, пока тот самозабвенно наблюдал за зардевшимся Шатовым. Тот неловко попытался отвести руку с пакетом за спину, но Верховенский тут же подбежал к нему вплотную и, схватив за запястье, стал тянуть вперед, заодно таща за собой на кухню и самого донельзя смущенного Ваню.  — Ну что ты как не родной-то, ей-богу! — раздалось щебетание Пети. — Мы с Колей любим… Что там у тебя? Да, мы очень любим яблоки! Прямо с грядки?  — Яблоки на деревьях вообще-то растут, — пробурчал совсем уже стушевавшийся Шатов, втягивая голову в плечи и упорно продолжая сопротивляться Пете. Для такого тощего создания, тот был на удивление жилист и силен, поэтому хватка на его руке была железная.  — Ну я-то в деревне, конечно, ни разу не был, точно сказать не могу, — хлопая серыми ресницами почти серьезно пустился в размышления Петя, усаживая попутно несчастного гостя на самый шаткий в их доме стул, выхватывая пакет с фруктами и заглядывая внутрь. Его лицо озарилось до того фальшивым восторгом, когда он заметил нежно-розовую кожицу яблок со сладкими желтыми пятнышками, что в комнате, казалось, прокис даже воздух. — Прелесть какая, — низко пропел он, раскачивая пакет в своих руках прямо перед глазами Вани. Вскоре того уже начало подташнивать от мельтешения согнутого в складки логотипа «Пятерочки». — Надо побыстрее это все помыть и попробовать! С этими словами он стремительно убежал в ванную. Тут же послышался шум включившейся воды и громкое насвистывание. Ваня, словно парализованный, не шевелясь, сидел на своем расшатанном стуле, смиренно сложив руки на коленях. Наконец на пороге кухни показалась мрачная фигура Коли, недовольно постукивающего пальцами по стене в своем излюбленном нервном движении.  — Я сделал что-то не так? — спросил Шатов, поворачивая голову к Ставрогину. Тот лишь пожал плечами.  — Родился, видимо. ***

интерлюдия Когда покачивались пальмовые ветви, рябыми пятнами пропуская сквозь себя жаркие лучи солнца прямо на начинающий вспучиваться от температуры пластиковый столик, Он откидывал голову на спину шезлонга и подставлял мраморно-белую шею свету, сухо облизывающему ее золотистым загаром. Идол же сел рядом, подогнув такие же по-северному бледные ноги под себя, и легким толчком пальцев поднял солнечные очки со своей переносицы на голову, сгребая вместе темно-каштановые пряди, кольцами струящиеся по лбу. Прищурившись разок на слепяще аквамариновое небо, рассеченное парой тонких меловых полос облаков, Идол опустил свой взгляд обратно на столик, где его встретила аналогичная картина: две белобрысые дорожки, контрастно разлегшиеся на голубой поверхности стола. Глядя на то, как он нежно берет своими огрубевшими от пустого душного воздуха и песка Калифорнии кредитную карту, сосредоточенно скребет и постукивает ею по столу, а затем тянет их одну за другой, как чемпион, как зимой, которую они уже позабыли — глядя на это, Он почувствовал сухость в нагретом горле, словно кожа сжалась и сдавила его острый кадык. Он был так голоден. *** В следующий раз это произошло примерно через неделю. Это было действительно тяжелое время не только конкретно для их отношений, но и в принципе ситуация для любого потенциального человеческого взаимодействия сложная — начиналась зачетная неделя. Коля, будучи почти порядочным студентом-медиком, как и предписано протоколом, рвал на голове волосы, а в конспектах — страницы, сутками напролет просиживая сначала за партой в аудитории, а затем за письменным столом в квартире, успешно и, знает Бог, не нарочно игнорируя все вокруг. В такие дни бельевая веревка как никогда соблазнительно мелькала перед глазами, когда он развешивал одежду сушиться после стирки. От досрочного освобождения от сессии в виде билета в один конец — конец окончательный, как бы комично это ни звучало, — его спасала худощавая рука одного нервозного политолога, с кем он имел несчастье сойтись некоторое время назад. Политолог, Петр Степанович Верховенский, более известный, как всяческие вариации непечатного текста, держал руку на пульсе у Ставрогина, порой даже буквально, когда тот перебарщивал с кофе. Гнет зачетов по политологии и прочих ее безрадостных порождений пошатывал его хрупкое ментальное здоровье, а точнее, его отсутствие, не меньше — пока Николай Всеволодович прикладывался головой об стену в попытке упорядочить латинские термины, сечения и схемы синтезов, Петр Степанович прикладывался к бутылке. Делал он это по причине того, что каждый уважающий себя студент знает: на устном экзамене твой лучший друг — лишенный костей язык, а жидкое мужество верный того катализатор. Это мнение весьма универсально, но в наше время этого уже едва ли достаточно, поэтому к храбрости жидкой Петр, герой нашего времени, добавлял еще и красноречие порошковое, как котенок утирая свой кнопкообразный грязный носик всякий раз после. Они были, скажем, интересной парой. Но с тех пор, как в жизнь Ставрогина вернулся его старый друг детства, вышеупомянутый Иван Шатов, кого так горячо не взлюбил Петр, все пусть и не особо сильно, но поменялось. Николай, оказавшийся после долгожданной встречи с Ваней в ударе нежных чувств, будто обнаружил в себе остатки того, что раньше звалось у людей совестью. После ласковых разговоров о детстве в их деревне, воспоминаний о нелепых падениях и постоянно содранных коленках Коля стал чаще звонить матери, с каким-то будто посветлевшим и более расслабленным, чем всегда, лицом спрашивая ее о здоровье и последних новостях. Шатов, конечно, узнав об их с Петей отношениях, был удивлен глубочайше, однако будучи душой чистой и искренной, сразу напрямую выразил Коле свое непонимание, на что тот ответил абсолютным согласием — едва ли он сам знал, как ввязался в ту тошнотворную качку корабля, которую они с Верховенским называют отношениями. Несмотря на их различия во взглядах на жизнь и позициях по поводу тех или иных вопросов, Ставрогин чувствовал, что Ваня является едва ли не единственным человеком, с кем он может говорить честно, кому он может рассказать о своих переживаниях, ведь это просто Ваня; тот самый Ванька, который всегда находил подорожник его кровавым локтям, который отдавал ему свой новый сачок для бабочек, потому что Коля порвал свой. Он словно становился чище, когда просто даже говорил с ним. Петя это видел. Пете это не нравилось. *** (22:15) помешанный: знаешь что помешанный: конечно знаешь ты же умнее блин всех помешанный: может нам ну быть типа в открытых отношения помешанный: чтоб ты мог трахать всех кого захочешь помешанный: не вынуждай себя если я тебе надоел мне не нужна твоя жалость помешанный: без того знаю что жалок без тебя потому и не бросаю знаю ведь что я без тебя лишь отражение в грязной луже на которую наступил мой поганый отец (22:20) Вы: Ты что, опять пьешь? Буквально четверг сегодня Вы: Ты меня с ума сводишь, даже не в хорошем смысле Вы: Мне правда жаль это говорить, но твои самоуничижительные памфлеты меня не впечатляют, я просто устал от твоего нытья Вы: Что я на этот раз не так сделал? Был наконец хоть немного счастлив? Уделял тебе 20 часов в сутки вместо 24? Подумай о ком-то, кроме себя, истеричка (22:38) помешанный: а с ним ты так не разговариваешь помешанный: с ним ты как с ангелом небесным помешанный: я знаю что я хуже дело даже не в том что я ною я просто вспоминаю всю правду о себе которую ты помогаешь мне забыть рядом с собой (23:05) Вы: Ты Шатова имеешь в виду что-ли? Вы: Прости, конечно, но это уже все границы переходит Вы: Про себя, про меня говори что угодно, но Шатова не трожь, я тебе его не отдам Вы: Я так нагружен этой шарагой, преподы мозг ебут, я думал ты и он мне утешением станете Вы: Он-то стал, потому что человек святой во всем просто, а вот ты, как сраная вишня на торте говна, стал внезапно снова себя жалеть и унижаться Вы: Прежде чем говорить, что я тебя на Шатова променял, высунь голову из той кучи кокаина, в которой ты ночуешь последние три месяца, ублюдок (8:47) Вы: В квартиру можешь не возвращаться *** В общем, их отношения разваливались. ***  — Я не понимаю, почему он так меня не терпит, — тревожно начал Шатов, крепче сжимая кружку чая в руках. Пар, исходящий из нее, застилал линзы его очков для чтения, поэтому он неторопливо снял их и положил на стол, устало потирая переносицу. С тех пор, как Верховенскому был закрыт вход в квартиру Ставрогина, здесь временно разместился Ваня, безумно, конечно, смущаясь, но не отказываясь от предложения Николая, в чьих измученных глазах так отчетливо читался страх одиночества.  — Он, понимаешь, — начал Коля, утыкаясь лбом в ладони, всеми силами борясь с желанием заснуть и больше никогда не просыпаться, — Ревнивый очень. Как воробей с переломанной лапкой, знаешь? Все пыжится, хохлится, а кроме жалобного писка ничего не слышно.  — Почему вы вообще тогда вместе? — без стеснения, очень по-шатовски прямолинейно спросил тогда Ваня, в упор глядя на Колю усталыми глазами. Вопрос, в общем-то, крутился у него на кончике языка с тех самых пор, как он узнал об их отношениях. — Вы же как два якоря с ним. Ну, то есть, оба ко дну непременно тянете, я имею в виду. Утяжеляете свою общую массу, а не уравновешиваетесь, как положено. Коля хмыкнул куда-то в сторону поверхности стола, не поднимая головы от удобного лежбища в виде собственных рук.  — А мне, может, и не надо этого твоего равновесия. Мне, может, на дне и спокойней будет, с многотонным весом, давящим на грудь. Но как бы я его не лю-, — он запнулся на слове, словно боясь уронить его так просто, словно оно ничего не значило, — В общем, что бы там между нами ни было, тебя я ему на съедение не отдам. Ты мой единственный настоящий друг, я думаю. Последний из людей. Ваня почувствовал золотое тепло, разливающееся в его груди от таких слов. Он был действительно впечатлен — давно он не слышал от вечно кипящего желчью Ставрогина искренней похвалы, еще и столь по-детски наивной. Николай сидел перед ним, как препарированный: все внутренности наружу, пульсируют, гоняя горячую кровь по венам, и сжимаются от холода открытого пространства.  — Но и этого балбеса я бросить не могу, — немного помолчав, сказал он наконец. — Всем кажется, что это он в меня пиявкой вцепился, а я его все стряхнуть пытаюсь, но… Это не так. Знаешь, он заставляет меня по-другому думать обо всем. Я по своей природе желаю обладать и людей вижу как вещи. Может, я тебя от того и защищаю так перед ним, что так подсознательно тебя в свой сундук личных сокровищ засунул. А он, ну, он ведь мне равный. Его я впервые вижу не побрякушкой, которую можно получить, а такого же, как я, владельца. Он мне достойный соперник, ярый безумец и просто помешанный; с ним страшно, без него — тоже. Горю я им так и сгораю с тем вместе, веришь? Не знаю, имеет ли это смысл… Ваня, внимательно выслушав все, отчего-то сильно встревожился. Перед ним открывалась какая-то совершенно новая сторона Ставрогина, его изнаночное пятое измерение, прежде скрытое за бравадой современного аристократа и энтомолога-энтузиаста. Это казалось… Неожиданно настоящим. Шатов испытывал внезапную жгучую зависть и горечь от того, что это в Ставрогине нашел не он, а какой-то взбалмошный черт в человечьей шкуре. Как мог этот беспорядок, едва держащийся на двух человеческих ногах, вызывать у Коли доверия больше, чем его старый и верный друг? «Химия, — подумалось Шатову, — самая мерзкая часть человеческих отношений от того, что она такая спонтанная и сильная. Против нее не пойдешь». Быть может, это концепция родственных душ, а, может, просто юношеское увлечение. Но какая разница, если время человека одномерное? Он не может шагнуть в нем вперед или назад, поэтому стоит ценить лишь то, что есть сейчас. А сейчас есть потихоньку разваливающийся на куски Ставрогин, кому милее веревки и стакана спирта сейчас разве что только Верховенский. Шатов очень-очень по-мученически вздохнул.  — Слушай, — начал он, внезапно для себя постепенно заводясь, — Если ты собираешься тут страдать, то я, пожалуй, пойду домой учить физику. Но если ты хочешь моего реального совета, как друга, то мотай на ус: возьми свой телефон, напиши или позвони своему этому, и миритесь уже, черт возьми! Покричите, поговорите, займитесь сексом — мне все равно как, но соберитесь уже, а то как дети малые. Он встал из-за стола и, подхватив под мышку свой дипломат с чертежами, двинулся в сторону входной двери. Ставрогин, поднявший все-таки свою голову, удивленно смотрел ему вслед, но не стремился его остановить. По его лицу можно было видеть то, как протекает в его загруженной голове тяжелый мыслительный процесс. Прежде чем закрыть за собой дверь, Шатов крикнул из коридора:  — Все станет легче, когда ты перестанешь нас сравнивать. Уж я-то с ним уживусь, сильно не беспокойся. До встречи! И скрылся за отвратительно пожелтевшей обивкой двери. По коридору Шатов шел с широкой улыбкой и, уже выходя из подъезда панельной многоэтажки, в которой жил Николай, пробормотал себе под нос:  — Вот же бесы! *** (17:43) Вы: Эй, Петь Вы: Я хочу извиниться Вы: За все, что я сказал и сделал Вы: Возвращайся Вы: Я надеюсь, что смогу все объяснить (18:20) помешанный: не надо пытаться объяснять помешанный: просто купи презики, а там разберемся *** Ну, может, их отношения и не разваливались на самом деле. *** Они все были очень пьяные.  — А еще помнишь-помнишь, — булькая от смеха, едва выговорил Петя, — Как ты чуть не соблазнил преподшу по иммунологии, потому что просрал дедлайн реферата? Коля смешно сморщился, одновременно с этим пытаясь поймать начинающего медленно скатываться на пол Верховенского. В квартире было сильно накурено, приглушенно играла какая-то попсовая песня. Шатов в шутку предложил вытащить диско-шар, купленный за сто рублей на блошином рынке, который он увидел у Ставрогина на антресоли, но идея тут же была отброшена в сторону едва разборчивыми словами Коли о том, что это может быть вредно для Пети. -Ты что, обо мне заботишься что ли? — притворно удивляясь, воскликнул тот тогда, всем своим тощим телом вешаясь на сразу же пожалевшего о своих словах Колю, но тут же был бесцеремонно сброшен на диван.  — Нет, еще чего придумал, — едва заметно краснея, пробубнил Ставрогин. Ваня почувствовал себя лишним. Сейчас же все дружно согласились с тем, что пить водку и слушать хиты ранних двухтысячных гораздо веселее.  — А-а-ай, она все равно не в моей предпочтительной возрастной категории, — ответил спокойно Верховенскому Коля и опустошил очередную стопку. — Не знаю, почему ты меня вообще дразнишь. Не у меня же из нас двоих как-то на потоковой лекции зазвонил телефон, а мелодией звонка была «Плохая девочка» Винтаж. Верховенский оживился.  — Но Винтаж прекрасные! Они супер-прогрессивные для своего времени, а в их песнях поднято столько социально значимых тем, что…  — Боже, с кем я связался, — застонал Шатов, выливая себе в стакан все то, что осталось в бутылке. Коля повернулся к нему и понимающе кивнул. Верховенский бросил колкий взгляд на Ваню.  — Ты имеешь что-то против, святошенька? — сладким голосом засюсюкал он, некрепким шагом подходя к Шатову. — Прости, мы тут просто церковные песнопения крайне редко слушаем. Только тогда, точнее, когда я сверху…  — За что?! — завопил Ваня, хватаясь за голову руками и резко отворачиваясь от противно и крайне довольно щурившегося Пети. — Коля, да что он вообще такое, почему оно вообще с тобой вместе? А Коля предательски захихикал.  — Ну, может, потому что это смешно. Шатов был готов вопить от отчаяния.  — Вы те самые два сапога — пара, — прошипел он. — Которые оба левые. Нашлись, блин, Содом и Гоморра.  — Адам и Ева, Ромео и Джульетта, Раскольников и Сонечка, мама и папа, — продолжил Николай, мечтательно глядя в потолок.  — Раскольников и Разумихин, ты имел в виду тогда, — скривился Шатов. Ставрогин наклонил голову очень тяжелым движением, будто ее вес неизбежно тянул его к полу и задумчиво нахмурил брови.  — Да, — серьезно согласился он после долгих минут раздумья. — Но еще и Сид и Ненси, Александр Второй и Коля Ростов, Дарвин и Павлов, Наруто и Саске…  — Кетчуп и майонез, — вставил обеспокоенно Петя, будто это было действительно чем-то важным. Затуманенным взглядом Коля окинул его фигуру с ног до головы, и внезапно все лицо его озарилось выражением такой полной и теплой любви, что Шатов почувствовал ее жар даже сквозь дурман пьянства, заслонивший его сознание.  — Да, кетчуп и майонез, — довольно повторил Ставрогин и внезапно уткнулся головой в острое плечо Пети, начиная тихонько и нежно мурлыкать под нос песню, играющую в стереосистеме. И все было в порядке.