But it's better if you do

Она просит: "Расскажи мне о любви" Я не хочу обрекать тебя на муки И поэтому молчу, и поэтому молчу

Они лежат на кровати. Верховенский кожей чувствует расстояние между ними — холодная смятая простынь, разделяющая две теплые ладони. Ставрогин молчит так выразительно, холодным, расфокусированным взглядом рассматривая трещины на белом потолке, что Петру хочется засмеяться — пусть нервно, лишь бы что-то разорвало эту тягучую тишину. Он скашивает глаза, но замечает только растрепанные черные пряди, лежащие на соседней подушке. Николай взгляд его, кажется, замечает — едва заметно пожимает плечами, но в ответ не смотрит. Верховенскому кажется, что парень даже не моргает. — Коль? — негромко говорит он, не отводя взгляда от потолка. Он состояние Ставрогина будто перенимает, но смириться с ним не готов. Поэтому и тянет спросить — то, что так навязчиво крутится в голове почему-то именно в этот момент. Как будто всем нутром тянется заполнить пустоту в груди, которая становится только больше. Как вообще пустота может иметь размер? Верховенский лениво ведет плечом, будто за хвост ловит исчезающую в потоке расплывчатую мысль, — Коль, расскажи мне о любви? Ставрогин молчит. Петр не замечает, но грудь того дергается, словно он внезапно задохнулся от боли — будто пуля прошла точь-в-точь в сердечную мышцу. Он молчит — и тишина становится еще гуще. Такая тишина даже не звенит, уши от нее закладывает ватой, а сглотнуть становится невозможно. Верховенский чувствует, как у него в груди что-то, едва потрескивая, расходится по швам. Он не уверен, что это не его собственная грудная клетка. — Знаешь, — говорит вдруг Николай — хрипло, останавливаясь на мгновение, чтобы прокашляться. — Знаешь, — повторяет он, — любовь — как трип. Верховенский хихикает. Ему хочется сказать — ты-то разбираешься. Хочется сказать — не нашел, что ли, другого сравнения? Хочется сказать — вообще-то, любовь — как чудо, так это называется, а не твои проклятые трипы, где ты вообще этого нахватался? Хочется — но он молчит, и так же молча пожимает плечами. — Знаешь, — вновь начинает Николай, но отчего-то тише; голос его будто сливается с белой простыней. Пете хочется, наплевав на логичное восприятие реальности органами чувств, крепко зажмуриться. Ставрогин, не опуская взгляд, повторяет, — Даже Иисус любил Иуду. В такие моменты Верховенскому хочется вскочить. Разбить что-нибудь, убежать подальше. Заплакать. Что-нибудь, чтобы в груди не расползалось так мерзко прямо по небрежно наложенным стежкам от огромного разочарования. Он злится на себя — за то, что непонимание его разочаровывает. За то, что слышит не то, что хотелось бы. За то, что в такие моменты каждым сантиметром кожи чувствует, как они со Ставрогиным далеко — будто никогда и не могли, не должны были быть вместе. За то, что все такое медленное, вязкое — словно пластырь отрывают прямо от раны, медленно-медленно, невыносимо. Хочется — но Верховенский не двигается, лежит так же неподвижно рядом со Ставрогиным, пересчитывает взглядом темные пятнышки на побелке. Потому что, на самом деле, сил на то, чтобы вскочить, просто нет. Как и на все остальное. В голове вдруг всплывает одно слово — безнадега. Крутится на кончике языка, уже готовое сорваться, но так и исчезает, оставив Петра немым. Состояние его, видимо, добирается и до Ставрогина — слизко стекает с Петиного локтя и, оставляя влажные следы, доползает до локтя Николая, лежащего неподалеку — чтобы проникнуть прямо в кровь. Ставрогин от этого как-то глубоко вздыхает, этим звуком разрушая тишину. Медленно поворачивается, привстает на локте, с трудом фокусируя взгляд на лице Пети: тот глаз не закрывает, смотрит прямо в два темных омута напротив. Молчит. — О любви рассказать, говоришь? — хрипло интересуется Николай, как-то странно растягивая негромкую фразу. Верховенский молча кивает. По грудной клетке, начинаясь в сердце, почему-то растекается тепло. Будто расстояние стало меньше. Будто у них все-таки есть шанс понять друг друга. Ставрогин, вместо слов, низко наклоняется — и целует Петю в губы: так же медленно и тихо.

Слово «безнадежность» в голове Верховенского плавно меняется на «нежность».