But it's better if you do

Пить — вредно для психики…

А жить — полезно для психики?

Едва ли.

Никто не знал о том, что у Шатова была одна очень необычная привычка — по крайней мере, такую ее от него никто не ожидал — едва преступив грань трезвости, пускай даже на микроскопический метафорический шажочек, он начинал безжалостно и беспощадно, что называл Кириллов, «солиться». Простым языком говоря — Шатов, искренний и пытливый, никогда лишнего косого взгляда не бросающего даже на самую неоднозначную личность в вагоне метро, безжалостно и без исключений поливал грязью всех и каждого, не так выдохнувшего в радиусе километра от Ивана за прошедший месяц. Иногда временные рамки расширялись и под раздачу попадали даже хулиганы из детства, смачно залепившие как-то Ване по лбу горстью косточек от слив из рогатки. — Поганец тот, с преуродливой бородавкой посреди лица, косящей его напополам, — с жаром ругался он, — Стал ведь слесарем. Ха! Вылитый Ванечка из анекдота, пусть подавится своими косточками! — Ты же сам электрик. В колледже, — снисходительно выгибая темную бровь, перебивал его тогда Кириллов с набитым ртом, отчего звуки смешивались в какую-то монотонную чавкающую массу, из которой, однако, подвыпившему Шатову было отчетливо слышно вполне прозрачное оскорбление в его сторону. — Ну и что, — восклицал он в ответ, ударяя себя кулаком в грудь и сразу же с сожалением морщась от болезненного пощипывания в месте удара. — Главное-то здесь то, что я… А я… Да я просто человек хороший, да и все тут. Кириллов лениво перекидывал ногу через правое колено, вальяжно растягиваясь на диване и хитро поглядывал на начинающего путаться в словах Шатова. — Мимо Библии это. Не по статье, то есть. И Шатов обиженно надувался, бормоча «откуда в Библии статьи-то», и думал, что все, кто называл Кириллова немногословным, едва ли знали, с какими чертями в омуте ему приходится иметь дело практически ежедневно. В общем, это было скорее забавным фактом, нежели полноценной проблемой, с которой стоит в той или иной степени бороться, но никогда не стоит забывать о том, чему всех учат еще в начальной школе: помножив нечто маленькое (читай, вышеупомянутую «незначительную проблему») на нечто большое (о чем речь пойдет уже далее, хоть читатель и сам может догадаться, кто в этой истории гордо шагает под эгидой «проблемы» с большой буквы), мы получим чертовски огромную кучу всяческих чудачеств. Ну, может, формулировка звучит и не так, однако смысл тот же — базовое правило умножения. Иногда даже жаль, что большинство наших героев не сильны в математике. *** А произошло это в день совершенно обыкновенный, когда Петербург мрачно высмаркивал из своих комковатых тучек беспорядочные партии дождей, словно с презрением выплевывая собственную пятилетку за четыре года. Нева лениво струилась сероватыми бликами, что как юркие рыбки высовывали серебристые головки из-под немного угловатых волн. Над Медным Всадником беспечно кружили чайки, пока еще выше, на самой макушке неба, рябью зачинался неспешный закат цвета сигнальной сирены — так догорал последний день июня вместе с дедлайнами курсовых и сессий. Со спокойной душой захлопнув крышку на одном честном слове держащегося ноутбука, Шатов довольно потянулся, со смачным хрустом перегибая позвоночник через спинку стула. — Леша, тащи водку, — подал он голос пару мгновений спустя, вдоволь насладившись сладкими мгновениями осознания. — Я сессию закрыл! Кириллов, до этого лениво перекатывающий в ладони потертый красный мяч, с тем же неописуемым отсутствием энтузиазма поглядел на скрытое под растрепанными короткими кудрями блаженное выражение лица Шатова. — Не отличная идея — много водки. Много водки, возни много, — выдал он наконец, поднимаясь с кресла, чтобы размять затекшую спину. Увидев череду выступающих из-под задравшейся футболки ребер, Ваня поморщился и снова уселся прямо, а взгляд его грустно потух. — Да ну отчего же? — взмахнул он руками, почесывая оттененный слабой щетиной подбородок. Из-за груза затянувшейся сессии, образом грозовой тучи заплывшей в их скромную квартирку, такие вещи, как бритье и даже уборка, были отложены в долгий, если не вечный ящик: в комнате с каждым взмахом руки Леши во время утренней зарядки в воздух почти романтично взмывали плотные вихри пыли, пластиковые пачки из-под сока грустно выглядывали глазками своих пестрых крышечек из-под комода; так же безрадостно доживали свой век упавшие под раковину бритвенные станки, забытые и потупившиеся. Если быть уж совсем откровенными, атмосфера тягучего застоя, стабильно характерная в общем-то для всей постсоветской России, словно сгущалась в их однушке. Это три на четыре метра отсутствия адекватной фурнитуры заполняла патока уныния. Уткнувшись в учебники и чертежи, оставляющие за собой на хмуром шатовском лбу симпатичные отпечатки электрических цепей, Ваня готов был взвыть от тоски — экзаменационная пора не оставляла ему никакого пространства ни для жизни, ни для смерти соответственно, что порой казалась крайне соблазнительной перспективой. В один момент он осознал свою глубокую солидарность со Ставрогиным, который во время зимней сессии шальным взглядом окидывал бельевые веревки, открытые окна и мечтательно вырисовывал на полях тетрадей формулу цианистого калия. Однако тут же опомнившись, он открещивался от подобных мыслей, как от дурного наваждения, божась, что хотя бы он не увязнет в этом сомнительном деле. Единственным, что, а точнее, кто помогал ему не отчаяться окончательно и бесповоротно, был собственной персоной Алексей Кириллов, почти неощутимое присутствие в квартире которого как бы распарывало обтягивающую ее пелену тупикового ступора. Крошечные и нечастые улыбки, закованные в совсем неожиданные, по-детски сладкие ямочки на щеках, распускали туго затянутую вокруг груди Ивана цепь тревоги и заставляли улыбаться в ответ. Неспешные утренние потягивания, тихие разговоры в пахнущих виноградом клубах пара за чашкой чая и завтраком на двоих, колючие пледы, накинутые на промерзшие плечи — вот из чего в основном состояли их будни. Шатова до глубины души поражала эта едва ли объяснимая невозмутимость Кириллова. Он знал, что у того самого уже горели все сроки сдачи проекта — прекрасного монолитного моста, черными линиями изгибающегося через весь чертеж, — однако с течением времени он мало того, что не изменял своей рутине, все еще стабильно выделяя время и на саморазвитие, и на банальное безделье, так еще и настрой его, спокойный и стоический, не испортился ни на йоту. — Ты меня поражаешь, — сказал ему как-то тогда Шатов, когда они уже заканчивали обедать, а Леша педантично полировал полотенцем тарелки у раковины. — У тебя совсем, что ли, отсутствует чувство тревоги, страха и сомнения? В чем секрет, вообще? В ответ Кириллов лишь только лукаво дернул уголком рта, по-бесовски сверкнув глазами, и мягким голосом сказал: — Спорт люблю. И думать много. О всяком. Работа потом, учеба потом. Зрить надо в корень. Больше Ваня вопросов не задавал. Теперь же он чувствовал, как атмосфера прояснилась, вместе с последней оценкой в зачетной книжке унося заботы, дедлайны и нерешенные задачи — впереди было бесконечное лето их юности. А разве можно отметить праздник искрящейся весельем молодости лучше, чем… — Массовой пьянки нам разве надо? — хмурясь, произнес Леша, неспешно разгребая завал из карандашей, клячек и рапидографа на столе. — Ужин просто. Закажем. Я куплю. Или сготовим. Зачем еще? — Откуда это «массовой» взялось? — недоуменно спросил Ваня. Идея с ужином казалась крайне заманчивой, учитывая то, что последний месяц их дневной рацион помимо чая всяческих сортов и вкусов включал в себя одну лишь лапшу быстрого приготовления, но желание напиться до потери пульса, слабых остатков разума и памяти было сильнее. Не то чтобы он был большим поклонником алкоголя, но какое-то подсознательное, исконно-русское желание забыться просто так будто бы покалывало в самых жилах, в самых венах, отзываясь сладким предчувствием откуда-то глубоко из груди. — Один я, да ты второй — где толпа-то? Инженер ты, конечно, отменный, но со счетом почему-то проблемы. На последних словах Шатов мягко рассмеялся, на что Кириллов только нахмурился еще сильнее. — Тебе всегда Ставрогина надо. Когда пьешь. И когда не пьешь. Мне не нравится, — поморщившись, нехотя выдал он, выминая пальцами из клячки похожую чем-то на листок дерева фигурку. Проницательный по своей натуре, Леша все же не догадывался, что своими словами он не столько унял предполагаемое «желание» Вани иметь компанию в виде неуравновешенного медика, а вместе с ним — его неизменной вечно кривляющейся пассии, сколько подал саму идею. Шатов же, искренний в своей простоте, и в самом деле не думал ни о Ставрогине, ни тем более о Верховенском, когда любезно предлагал выпить, но теперь, к большому разочарованию Леши, аж весь загорелся. Мысленно Кириллов чертыхнулся. — Ах, вот как! — воскликнул Шатов, тут же вскакивая со своего стула, снося локтем висящий на его спинке шарф на пол. — Я и не думал, правда, но ведь разве это плохо — с друзьями отметить окончание учебного года? Помнится, Коля сам писал на прошлой неделе что-то о том, что почти закрыл сессию, ну, а Верховенский, конечно, с ним привяжется, но его и потерпеть можно. Он, — он запинается, словно пересиливая себя, чтобы продолжить, — не так плох, в самом же деле. Ваня в приподнятом настроении стал резво носиться по комнате в поисках мобильного, попутно все нахваливая намечающиеся «посиделки», пока поникший Кириллов молча подошел к его опустевшему месту за рабочим столом и наклонился. — Решено, собираемся сегодня же и празднуем! — все не унимался Шатов, возбужденно взмахивая руками. На его лице расцвела одна из тех теплейших улыбок, которые он приберегал лишь для ответа в немногочисленных беседах по душам с Колей и пожеланий спокойной ночи Леше, сокрытых в полумраке сонной квартиры. — Ничего плохого же не случится, да? Кириллов не ответил, но Ване, казалось, это было и не нужно. Он откопал под грудой смятых футболок мобильный и с победным выражением лица выскочил на балкон, по дороге набирая знакомый номер. И как бы Леша ни был рад видеть его счастливым, правда счастливым после стольких недель изнурительной зубрежки и напрочь отсутствующего настроения, в глубине души он все-таки надеялся разделить этот теплый летний вечер только между ними. И не важно, было бы ли это традиционное чаепитие или же небольшой праздничный ужин — всякий общий момент их был Кириллову как-то трепетно дорог. Он знал, что в любое время дня и ночи будет готов поставить кипятиться воду в чайнике, стоит только заспанным глазам Вани встретится с его собственными. Он никогда не признается в том, как дорога ему эта своеобразная интимность в быту, поэтому все, что ему остается, — это поднять с пола упавший шарф и, нежно поглаживая огрубевшими пальцами мягкий запылившийся кашемир, аккуратно повесить его на место. Это казалось ему тем, что в какой-то степени должно быть. И между ними в том числе. *** Прибытие гостей ознаменовалось визгливыми причитаниями Верховенского о сумасшедшем трафике и непроглядной толпе на станции метро, сопровождаемыми сдержанным, но крайне извиняющимся кивком головы от Ставрогина. Выделив время на всяческие почести, приветствия и поздравления с гипотетически успешным окончанием учебного года, парни преодолели недолгий путь от коридора до комнаты длиной в полметра, любопытно поглядывая по сторонам в неосознанном поиске всяческого рода компромата. Дело-то, по сути, оставалось за малым — разлить, распить и закусить славно поблескивающий бутылек, кокетливо расположившийся в руках Верховенского, словно драгоценный, Богом поцелованный младенец. Благополучно посланный «похлопотать над дельцем» на кухню Верховенский улизнул практически мгновенно, едва ли не облизываясь от предвкушения, а вслед за ним — обеспокоенный сохранностью бабушкиного сервиза, оставленного один на один с Петей и бутылкой водки, Шатов, оставляя в тугом одиночестве молчаливую компанию Ставрогина и Кириллова. Замявшись, они неловко переглянулись.  — Да, — точно заметил Леша. — М-м, — многозначительно ответил ему Коля. Сумевшие провести более или менее разумный диалог, который продлился чуть дольше двух минут, а потому чрезвычайно довольные собой и друг другом, Ставрогин и Кириллов появились на пороге кухне — да там и застыли, слегка соприкасаясь широкими плечами, стоя в узком дверном проеме. Их мимолетная гордость, возникшая в момент осознания, что если уж они могут сойтись во мнениях, не окатывая даже собеседника целой волной едва скрываемого презрения, то удивляться в жизни придется теперь совсем редко, улетучилась в один миг. Совершенно неожиданно для обоих, едва выраженные, но от того не менее смешанные эмоции Коли и Леши слились в одну — ту единственную, которая могла возникнуть в их головах при открывшейся их взгляду мизансцене. За столом, вполне мирно умостившись рядом друг с другом на шатких табуретках, гордо восседали Шатов с Верховенским, которые мало того, что не пытались перегрызть друг другу глотки — не пытался, вернее, Верховенский, а Шатов просто не шел от шеи красными пятнами от смущения — так еще и вполне миролюбиво разговаривали, кажется, обнаружив в уже початой бутылке водки интересную обоим тему. Когда степень удивления вошедших достигла, пожалуй, наивысшей точки, на лицах их воцарилось поразительно схожее выражение крайнего недоумения.Впрочем, смущение Кириллова продлилось всего пару секунд, но тогда же и выяснилась еще одна преинтереснейшая деталь: той самой связующей, объединившей вдруг почти-врагов, оказалось вышеупомянутое «соление», которое с большим энтузиазмом поддерживали обе стороны. Ставрогину почти невзначай подумалось, что вся предшествующая этому знаменательному событию сессия была лишь парой минут сладкого сна перед ночью настоящих кошмаров. — Знаешь ли ты, — вкрадчивым голосом поинтересовался Верховенский, чувствуя, как по горлу растекается раскаленная и нескромно пахнущая водкой злость, — что Маврикий руку сломал? Слышал такие новости, Шатов? — Как не слышать, — взмахнул рукой Ваня, скорее по привычке чуть смущенно почесывая щетину на подбородке, — какие там новости. Он же проиграл в неравном бою с магнитной дверью общежития, — чуть прищурившись, доверительно добавил Шатов, мир перед глазами которого постепенно начинал обретать утерянные за сессию краски. — Ба-а, — гаденько ухмыляется Петя, растягивая губы в тонкую белесую линию, — той дверью был я. У метро. Вот врать! Экая шваль все-таки люди… На этой фразе, как будто с небольшой задержкой дошедшей до уха Ставрогина, Коля вдруг вздрагивает, словно услышав что-то смутно знакомое и отнюдь не приятное, и, недоуменно моргнув пару раз, в совершенной растерянности поворачивается к Кириллову. В глазах его читается такая мольба о помощи и желание прекратить весь этот сюрреалистичный театр, что Леша невольно усмехается, мгновенно приобретая вид человека дружелюбного, а в глазах Ставрогина — так и вовсе спасителя. — Бутылка еще целая. Водки. Налить? — чуть наклонившись к темным прядям, негромко говорит он, чтобы не дай бог не привлечь внимание и не перетянуть одеяло на себя — знает же, на что подвыпивший Шатов способен, и совсем не желает становиться тем козлом отпущения, на которого выплеснется накопленная вместе с просроченными дедлайнами агрессия. — Да, — хрипло отвечает Ставрогин, а после, прокашлявшись, утвердительно кивает, — да, буду. Совершенно точно. Кириллов каким-то почти неуловимым движением указывает ему на кусок чистого ламината прямо возле кухонного гарнитура, а сам, попутно, с самым невозмутимым видом тянется в холодильник за ледяной на вид бутылкой, по выпуклому боку которой стекает пара капель воды. Коля, быстрым взглядом окинув крохотную кухню и поняв, что возможность занять хоть какую-то горизонтальную поверхность, кроме пола, безнадежно упущена, тяжело оседает возле Кириллова. Тот, видимо, замученный не меньше их всех, хоть виду и не подает, с посудой заморачиваться не собирается, одним слитным движением усаживаясь рядом и протягивая Коле бутылку прямо так — пей, мол, с горла, не кисейная барышня. Со стороны стола, тем временем, словно из клетки с какими-то домашними грызунами, отчетливо донеслись звуки хруста с предельной скоростью поглощаемых чипсов, а также елейный голос Верховенского. Гордо присвоив себе звание главного новостного потока, а вместе с тем и главного сплетника, он вел Ваню в совершеннейшие дебри собственных знаний неуместной, но весьма ценной информации обо всех общих знакомых. Тот, увлеченно покачивая головой и улыбаясь совершенно искренней и несоответствующей обсуждаемому улыбкой, в чем-то соглашался, а в чем-то спорил — спор тогда затягивался на добрые полчаса, а потом снова сходил на нет обнаруженным случайно компромиссом, путем к которому служила почти уничтоженная бутылка 40-процентного пойла. Удивительно, но Шатов ничуть не выглядел напуганным тем напором мерзостей, которые Петя уверенно создавал самым что ни на есть конвейерным образом. — А еще у Маврикия, — уловил Ставрогин отрывок диалога, который, к слову, слышать совершенно не желал, — нет вкуса. Совсем, — припечатал Верховенский, одновременно с этим протягивая Ване стакан. Пока тот с легкой руки наполнял его остатками горячительного, Верховенский, ни на секунду не задумываясь, добавил: — Совершенно не понимаю, что он нашел в этой Лизе. Я тебе, — доверительно сообщил он Ване, — целый список накатаю, почему я ее ненавижу. — Эй, — раздражённо шикнул на него из угла Ставрогин, увидев в этом самое что ни на есть прямое оскорбление себя самого, — поаккуратнее с языком, Верховенский. Давно на полу не спал? Пристыженный, но мало смутившийся Петя, злобно прищурившись, окидывает взглядом комнату, бормочет: «Помнишь, как я тебя красавцем обозвал? Так вот, забудь», а после, неосторожным движением локтя опрокидывает себе на колени полный стакан. — Черт, — ругается он, явно больше сожалея о потерянных граммах водки, чем об испорченной одежде, — переодеваться теперь еще. Нетвердым шагом он удаляется в комнату, откуда спустя пару минут снова доносится чертыхание. Вновь появившийся в кухне Верховенский, по мнению мигом развеселившегося и зашедшегося искренним смехом Шатова, представляет собой зрелище, достойное пера Достоевского. Маркса, мысленно исправляет он сам себя, потому что штанов на Пете нет, зато гордо сверкающий серп на ярко-красном белье сложно не заметить. — Чего ты вытаращился? — шипит он, — как будто я с собой всегда лишнюю пару штанов таскаю. А ваши, — неопределенно взмахивает он рукой, видимо, таким образом упоминая брюки, — мне все велики. Вид снова отвлекшегося на разговор с Ваней (с видом, к слову, оскорбленной добродетели, которую в очередной раз заставили общаться с таким низким человеком, как Николай) Верховенского заставил сидящего рядом с Колей и излучающего непривычное для их компании физическое и ментальное здоровье Кириллова забавно фыркнуть. Понимая, что затянувшееся молчание грозит превратить на удивление мирное сосуществование Шатова с Верховенским в драку со Ставрогиным, в которой он участвовать от всей своей души не хотел, Леша здраво рассудил, что Колю придется отвлечь. — Знаешь, Ставрогин, — начал было Кириллов, на лице которого отображался не столько повышенный градус, сколько напряжённая умственная работа в попытке сложить отдельные слова в цельное предложение, — я как-то видел лист. Замечательный! Зеленый! С прожилками. — Я с таким же восторгом только веревки разглядываю, — по инерции раздражённо огрызнулся Коля, а после, мысленно чертыхнувшись, тревожно посмотрел на, кажется, ничуть не оскорбленного Кириллова, — прости. Он меня порой бесит, — кивнул он в сторону Верховенского. — Порой? — усмехается как-то по-доброму Леша, заставляя Ставрогина утвердительно хмыкнуть. — Ладно, вру, порой он меня наоборот не бесит. Так что там с твоим листом? — Листом? — задумчиво переспрашивает Кириллов и вдруг расплывается в улыбке, снова показывая нежные ямочки на щеках, — да ничего. Хороши все. И лист. Ты. И даже твой Верховенский, хотя не нравится, — говорит он, вызывая у Ставрогина очередной пьяный смешок, — и все счастливы, только не знают, что счастливы. А кто бояться не будет, будет Бог. Вот. Лицо Ставрогина приобретает неопределенный зеленоватый оттенок, пока он медленно переводит взгляд на несущего какую-то ахинею Кириллова, недоуменно сводя темные брови к переносице и рефлекторно зачесывая отросшие темные пряди назад. — Ага, а я вот выражение знаю, — выдает он наконец многозначительно, чувствуя, как комната начинает расплываться в его глазах, вращаясь по кругу от любого неосторожного движения головой, — человек падает и всегда встает, — мысль колина вдруг смешивается, но на лице его отражается непоколебимая уверенность в том, что его новоявленный собутыльник в точности поймет, что он имеет в виду, — Бес настолько упал, что всегда лежит. А ангел… просто лежит. Он молчит немного, а неоднозначная зеленца в его кожи плавно перетекает отчего-то во внезапную синеву.  — Что-то мне нехорошо, — бессвязно выдает он, туповато глядя на потертый кусок ламината прямо перед собой. — Я приду скоро. И, пошатываясь, он медленно встает, опираясь на любезно пожертвовавшего своим плечом Кириллова, а потом скрывается за дверями ванной. *** Возле двери они собираются втроем, пьяно пошатываясь и толкаясь плечами.Откуда-то с кухни отчетливо тянутся горьковатый запах разлитой на стол водки и звуки похрипывающего от сбоев в интернет-проигрывателе Высоцкого, заигравшего из оставленного в режиме «перемешать» сборника под гордым названием «Старое» с вк-страницы Кириллова, единогласно выбранного представителем самого нейтрального музыкального вкуса. Пока по инерции ругающиеся — теперь уже друг с другом — Шатов с Верховенским активно, не сбавляя оборотов и не снижая тона, спорят, что могло случиться с Колей, чья пропажа обнаружилась спустя добрые сорок минут, Кириллов, в свойственной ему манере, безэмоционально и как-то дергано пожав плечами, молча поворачивает дверную ручку. Его взгляду предстает голая спина, покрытая каплями воды. — Ага, — глубокомысленно протягивает он, задумчиво потирая переносицу, — вот и человек. Лежит. Оставив на пороге пьяными голосами спорящих о цвете волос Ставрогина («Иссиня-черный! — Н-нет уж, цвет вороного крыла!»), он неловко присаживается около ванны на корточки, цепко ухватившись за нее пальцами, и — от увиденного — почти тут же трезвеет. Полубессознательный Коля, кажется, не замечает никого из присутствующих, упорно гипнотизируя расфокусированным взглядом бутылку дешевого мужского шампуня с броской зеленой надписью. От прикосновения холодной ладони Алексея, он вдруг вздрагивает, и поворачивается к нему, тяжело дыша и демонстрируя Кириллову еще одну подробность своего состояния: налитые кровью глаза, а в них — настоящий панический ужас. — Вань, воды тащи! Бутылку, — нахмурившись, командует Кириллов, аккуратно забирая у Ставрогина душ, которым тот старательно поливает ледяные плечи, — что, Коль? Шатов, краем уха услышавший просьбу Кириллова — скорее по привычке, появившейся во время тяжело давшейся ему сессии, когда все его мысли занимали исключительно законы Ома и линии индукции, а Леше приходилось разбираться во всех бытовых делах и соображать за двоих — тут же оставляет Верховенского в дверях, скрываясь в кухне. Петя же, наконец получив свободный доступ к самому интересному, вваливается в крохотную ванную. — Бл… Ба-а-а, — выдает он, округлив глаза, — Коля, ты что, водяным прикинулся? Что у тебя тут за спа-процедуры без меня? Кириллов, продолжая рассматривать Ставрогина на предмет еще каких-то признаков алкогольного отравления, перекладывает душ в другую руку и бросает короткий взгляд на успевшего присесть рядом Верховенского. — Черт возьми, — закусывает тот губу, тоже начиная медленно и как-то очень мучительно трезветь, — да он же синий весь! Коль, ты чего? Тревожный его голос заставляет Ставрогина, судя по всему, собрать последние остатки здравого разума и совершенно невразумительно что-то промычать в ответ, указывая на собственные губы, а после и на ноги. Пальцы его так и не разжимаются, так что осунувшийся, с залегшими под глазами синяками, ярко выделяющимися на фоне сливающейся с белым кафелем ванной кожи и с крепко сжатыми кулаками, Николай выглядит словно труп недельной давности. — Что, Коль? Рук не чувствуешь? И говорить не можешь? — спрашивает Петя, а после чертыхается, — да подвинься ты наконец, Кириллов. Совершенно бесстрастный Алексей, здраво рассудив, что спорить с пьяным Верховенским бесполезно, вручает ему душ и встает, столкнувшись в дверях с перепуганным Шатовым, крепко сжимающим двухлитровую бутылку воды и недоуменно хлопающим длинными светлыми ресницами. Напоследок окинув всю мизансцену взглядом, Кириллов коротко бросает Ване: «Воды ему побольше. И угля. Много. Я принесу. Зови, если что», и скрывается за дверью. Пока Ставрогин, не подающий никаких признаков жизни, кроме кашля и тяжелого дыхания, продолжает бессмысленно бродить взглядом от одной собственной коленки, на которой постепенно вырисовывается темного цвета синяк, до другой, Верховенский, окончательно протрезвевший от неожиданного испытания в виде прокручивания в голове всех известных ему навыков ОБЖ и мысленной сортировки реальных медицинских знаний, услышанных им за время жизни с Колей, от его же матов, злобно косится на встревоженного Ваню, аккуратно поящего Колю прямо из рук: — Передай своему архитектору, — недовольно шипит он в ухо Шатову, — чтобы он свои проекты в другом месте рисовал. — Ты с ума, что ли, сбрендил, — недоуменно и отчего-то хрипло спрашивает тот, стараясь мягкими движениями вернуть рукам Ставрогина чувствительность и, совершенно растеряв любую концентрацию, заговаривает на родном деревенском наречии, — какие проекты, Верховенский? Пока-весть ты мне рассказывал, каков я дурак стался, Леша-те обмозговал, что делать. И вообще, — невпопад добавляет он, — он инженер. — Да хоть строитель, — морщится Петя, мокрыми по локоть руками пытаясь собрать Николаю мешающиеся влажные волосы, — и ты тоже давай проваливай отсюда. Хорошо устроился. И вообще, твой этот инженер, — передразнивает он, — между прочим, Колю и поил. Наверняка специально! Пока совершенно растерянный от услышанного Шатов прикидывает, не придется ли откачивать и очевидно начинающего бредить Верховенского, в дверях появляется широкоплечая фигура Кириллова с активированным углем в руках: сосредоточенный взгляд и обреченное выражение лица. — Оставь его, — хмурится он, протягивая таблетки Ване, — легче вдвоем. А водки больше. Во мне, чем в Ставрогине. Духом он сильнее, чем организмом, — многозначительно заканчивает он, но тут же оказывается перебит громким хмыканьем, исходящим из ванны. Коля, которого в таком виде никто из присутствующих за разумное существо не считал, награждает Верховенского таким взглядом, что тот осекается на полуслове и недовольно двигается, позволяя Ване устроиться поудобнее. В глазах его читается столь напряженное желание быть в сознании, что Шатов начинает невольно улыбаться, а Верховенский совершенно невзначай интуитивно догадывается, что ставрогинская пощада будет длиться ровно до той минуты, когда он сможет шевелить хоть одним пальцем. Это подозрение постепенно перерастает в реальную угрозу после получасовых посменных попыток накормить Колю вовремя принесенным Кирилловым углем, который, к неожиданно общему сожалению обоих практикующихся в любительском фельдшерском мастерстве студентов, не оставил ни одной инструкции по тому, как этот самый уголь доставить в точку назначения. Ставрогин, который уже добрый час изображал из себя пародию на со вчерашнего дня замоченную в раковине сковородку, недовольно мычал, отворачивался и всеми возможными способами отказывался от любого дополнительного глотка воды. По его собственному скромному мнению, возможности выразить которое у него пока так и не представилось, он уже давно обогнал эволюционную ступеньку всех ныне живущих людей и состоял из воды не на восемьдесят, а на все сто процентов. Так и не найдя достойного способа выразить свое отчаяние, появляющегося в его глазах при виде злосчастной двухлитровой бутылки, Коля, совершенно трезвым от собственной паники умом проанализировав происходящее и мысленно поставив себе диагноз токсического шока, закатывает усталые глаза и раздраженно надавливает двумя пальцами на корень языка. Это срабатывает — и все его недовольство вперемешку с черной от угля водой оказывается в ванной. — Сейчас, — бормочет он все еще толком не слушающимся его языком, резким движением утирая посиневшие губы, — минут двадцать — и жив. В ответ он получает два взгляда, ясно выражающих огромное сомнение в услышанном. Верховенский и Шатов, невольно помирившиеся снова, молча переглядываются и меняются местами: Ваня — снова поить зеленеющего от одного вида бутылки с бодрой надписью «Черноголовка» Ставрогина, Петя — аккуратно поливать того горячей водой из душа и менять ее температуру, когда Коля сам, трясущейся, но уже шевелящейся рукой тянулся к вентилю с ярким синим кружком посередине. Ставрогина подобное содействие почему-то совершенно некстати веселит. Вообще, по его все еще скромному, в силу обстоятельств, мнению, ситуация как-то неприлично затянулась: особый шарм ей, разумеется, придавала водка, давно оставившая в покое его голову, но никак не желающая покидать кровь. Пребывание в трезвом состоянии и полное отсутствие возможности вылезти уже наконец из ненавистной ванной Ставрогина порядком раздражает — уж лучше бы, думается ему, не помнить ничего из этих двух-трех часов. На задворках сознания отчего-то проносится мысль, что перед Кирилловым ему неудобно: ладно, эти двое, чего они только не видели — сами не лучше — а вот невозмутимый Алексей периодически заставлял Колю чувствовать себя некомфортно, учитывая его нахождение в чужой, между прочим, квартире. Впрочем, стыд длится недолго, потому что предпринятая им попытка хотя бы немного привстать бесславно обрывается кружащимся в глазах пестрым полотенцем на стене и снова появившейся перед глазами дурацкой голубенькой птичкой на бутылке, которая для Ставрогина теперь навсегда стала ассоциироваться со вкусом активированного угля в таблетках и не до конца переваренной водки. После обещанных еще не меньше пяти раз «двадцати минут — и все», которые в сумме дали добрых три часа отмачивания в душе, два темных синяка по обе стороны острых коленок, которыми он упирался в потемневшие от времени бортики ванны, три влитые в него бутылки воды, затекшую спину и как-то совершенно по-студенчески выдавленное наконец-то начавшим слушаться языком: «Коммуналку замучаетесь платить же…», мертвенно-бледный и все еще непроизвольно подрагивающий Ставрогин находит в себе силы выгнать порядком утомивших его своими неловкими шуточками и переглядываниями Шатова и Верховенского к чертовой матери. С удивлением обнаружив, что ванная больше не превращается в его глазах в тошнотворную карусель и он даже может подняться и натянуть на себя заранее принесенную Петей огромную чистую футболку Кириллова, Коля устало хмурится, опасаясь даже повернуться к зеркалу, и выходит на кухню, тут же привлекая к себе пристальный взгляд трех пар глаз. Первым, на удивление, снова находится немногословный Кириллов: — Чаю тебе. С сахаром. С сахаром — уже не чай, но тебе надо, — говорит он, дружелюбно улыбаясь, а после задумчиво зачесывает ладонью короткие волосы и идет ставить чайник, оставляя измученного Колю на растерзание возбужденным от стресса Верховенскому и Шатову. Последний неожиданно уняв свою бесконечную тревогу за лучшего друга, молча набрасывает на его плечи теплый плед и отходит к Леше. Откуда-то со стороны плитки начинают доноситься негромкие разговоры. Ставрогин, в который раз поразившись способности Вани вести какой-то разумный диалог и даже жить с инопланетного вида Кирилловым, бросает полный надежды взгляд на открытое окно и устраивается на подоконнике, с наслаждением вдыхая холодный воздух. Пальцы все еще неприятно покалывает. Рядом с ним тут же возникает совсем не такой милосердный Петя с хитрой улыбкой на тонких губах: — А синий тебе к лицу, Коля, — хихикает он, в противовес своим словам осторожно прижимаясь к нему теплым боком и ласково поправляя плед, а после шутливо сжимается от гневного взгляда Ставрогина. — Слушай, — устало выдавливает тот, — я не посмотрю на то, что почти умер, и напомню тебе, что тебе очень идет красный. Как цвет крови из твоего носа, который я точно разобью. Избегая смотреть на Верховенского, в глазах которого тут же заплясали бесовские огоньки, Ставрогин переводит взгляд на кухню, где Шатов устало опустил голову на плечо Кириллова, сидящего с крайне несвойственным ему блаженным выражением лица. В одну секунду рассудив, что его и без того вымотанный мозг сейчас совсем не готов к психологическому анализу отношений его лучшего друга и странной, невесть откуда взявшейся в их компании фигуры Алексея, Николай обессиленно откидывается на прохладное стекло окна, краем уха, тем не менее, улавливая отрывок их диалога. — Ну не отправлять же их сейчас домой по ночи, Леш, — полным какого-то христианского умиротворения голосом негромко говорит Шатов, одарив Кириллова своей искренней улыбкой, наполняющей любую комнату теплым солнечным светом, — Коля точно не дойдет. Кириллов в ответ расслабленно кивает, незаметно скашивая глаза на примостившегося рядом Шатова и обретая какой-то совсем уж неземной вид: — Не отправлять, — соглашается он через пару секунд, — пусть. Все равно не спать. *** Шатов рассеянно улыбается Верховенскому, который с видом хищного, но по счастливой случайности сытого на данный момент времени животного устроился на узкой старой кровати рядом с вымотанным, а потому быстро забывшимся неспокойным сном Ставрогиным. Тот совершенно неприлично, но все же дружески подмигивает ему, и Ваня краем глаза отмечает, как он уверенным движением по-собственнически перебирает влажные темные пряди. Отчего-то почувствовав приливающую к щекам краску, Шатов кивает, а после поспешно закрывает дверь в комнату, неслышно уходя в кухню, откуда уже доносится ароматный запах все того же виноградного чая. Кириллов, по своему обыкновению сидящий на шатком стуле в совершенно невозможной позе, подобрав под себя ноги, одаривает его полным нежности взглядом и снова улыбается так, что мысли Шатова о том, как бы несчастная табуретка все же не развалилась от малейшего движения, улетучиваются, оставляя после себя толькопо-детски наивное медовое ощущение дома. Ваня аккуратно отодвигает стоящий рядом и единственный на всю квартиру более-менее целый стул, спинка которого завалена чужой одеждой, и устраивается на нем поудобнее, все так же не спуская взгляда с Леши. Его вид почему-то вселяет в уставшего Шатова уверенность в светлом будущем. — Вот, — негромко говорит Кириллов, — одни. Я говорил. — Говорил, — соглашается Шатов, улыбаясь, а потом, повинуясь какому-то стихийному желанию, одному из тех, что посещали его совсем нечасто, встает и перетаскивает стул поближе к Кириллову — так, чтобы было удобно снова улечься головой на его плечо. Тот в ответ кладет на его плечи руку, под горячей его ладонью по коже Шатова, даже сквозь домашнюю и все еще влажную после водных процедур по спасению Коли рубашку, моментально растекается уютное тепло. Они сидят молча, а через потемневшей от пыли тюль за окном начинает заниматься рассвет — тот самый, который имеет обыкновение появляться только в Питере в белые ночи и исключительно в четыре утра. И, разумеется, совершенно без их ведома, в головах Шатова и Кириллова одновременно проносится мысль о том, что было бы неплохо сидеть так, например, пару месяцев кряду — пусть даже молча. Ведь слова им нужны совсем не всегда.