Другой

      Аманэ сидел в больнице. Уже в который раз за эту бесконечную череду серых дней, с чего-то вдруг называемых жизнью. Он точно помнил, что раньше жизнь была другой, яркой и счастливой. Но теперь мальчику казалось, что их семья уже целую вечность ездит по неизвестным мрачным зданиям с окнами, горящими блёклым желтушным светом. И сидит в очередях с незнакомыми людьми, такими же угрюмыми и молчаливыми, как и мама с папой в последнее время — с ними точно так же страшно заговорить. Казалось, что они уже успели обойти сотню врачей с одинаково строгими и безучастными лицами, которые обследовали Цукасу столь дотошно, что затёрся даже его озорной блеск в глазах — от этого было ещё больнее и тоскливее. А муторный лекарственный запах, казалось, пропитавший насквозь их одежду, стал даже каким-то… Родным? Как бы то ни было, они вновь в больнице. Все вместе. Справа, ближе к двери кабинета, из-за которой доносятся полуразборчивые монотонные голоса, сидит отец в своём деловом костюме, сцепив руки в замок и опустив голову. Он неподвижно смотрит в пол, и Аманэ, украдкой на него поглядывавший, замечает, что мужчина даже не моргает. А ещё очень заметно, что он сильно изменился после того случая, как Цукаса… В общем, после случая с Цукасой и мамой. Отец из безотказного добряка, всегда готового посвятить свободное время детям, превратился в практически чужого человека — Аманэ видел, что он изо всех сил старается избегать их с братом, пряча взгляд и поджимая толстые блёклые губы при любом контакте. А если уж и случалось, что он изредка обращался к Аманэ с короткими сухими фразами, то ледяное недоверие, тот застывший немой укор, которые читались при этом в его глазах, всё равно не оставляли в детском сердце ничего утешительного. Цукаса же и вовсе будто навеки перестал существовать для отца.       Мать была более мужественна. После ранения она провела в больнице всего пару дней, за которые, видимо, оправилась не только физически: госпожа Юги вернулась домой с твёрдым намерением сейчас же взять отпуск и отправить Цукасу по врачам, «пока не стало слишком поздно». При этом она, хоть и чуралась Цукасы подобно мужу, всё же не могла полностью его игнорировать и брала на себя все походы по специалистам, все обследования и разговоры с врачами и детскими психологами. С младшим сыном при этом держалась равнодушно, как и всегда, хотя тоже глядела будто сквозь него, как сквозь призрака. А с Аманэ… Всё-таки разговаривала, но гораздо реже и холоднее. С содроганием сердца он чувствовал, что и она отдаляется от него.        «Неужели больше ничего не будет, как раньше?» — со страхом думал Аманэ, и всё его существо сжималось, потому что уже предчувствовало ответ. Не будет. Ведь теперь он знает одну страшную и непонятную ему тайну, о которой ни за что нельзя говорить вслух. О которой лишь перешептываются родители и врачи.        С Цукасой что-то не так.       Но почему? Почему же не так? Да, Цукаса иногда странно себя ведёт. Он ни на кого не похож, не такой, как сам Аманэ, не такой, как другие ребята. Он часто говорит непонятные вещи, ну и что? Часто слишком сильно злится, не слушает маму, озорничает, но ведь и другие так делают, в книжках про плохих детей, например… Нет, сам Цукаса не плохой! И пусть он не чувствует того же, что и все; пусть не знает, что такое жалость, не понимает что хорошо, а что плохо; пусть может сделать больно, пусть может убить — всё равно он не плохой! Он просто… Другой. — Он отличается от других людей, ну… Видит мир совсем иначе, — как в подтверждение, раздаётся приглушенный голос докторши из-за едко-белой двери кабинета. Там сейчас находится мама, они разговаривают.        Аманэ осторожно покосился на брата, сидящего по левую сторону от него. Цукаса сидел неподвижно, напоминая каменный истукан, какие можно заметить рядом со старым святилищем недалеко от дома, куда мать водит их под Новый Год помолиться. Единственное, что он делал — это монотонно покачивался из стороны в сторону, заставляя сидение противно поскрипывать. Это продолжалось уже очень долго и было не очень на него похоже: обычно Цукаса мог подолгу заниматься только чем-то более интересным. Но Аманэ знал, в чём дело… Его близнецу очень не нравились больницы. Настолько, что он не мог даже злиться, а просто чувствовал себя совсем плохо и подавленно. Это из-за того, что здесь всегда много людей — он сам как-то невзначай сказал об этом.        Пустые янтарные глаза Цукасы всё это время внимательно следили за большой мухой, назойливо кружившейся под штукатуркой потолка. Она то и дело ударялась об тусклую электрическую лампу, и тогда её прерывистое жужжание становилось ещё более раздражительным и невыносимым.        Что же на самом деле он видит сейчас? Что видел всё это время, пока Аманэ не подозревал, что брат как-то отличается? Слышит ли он довольно чётко доносящиеся из-за дверей обрывки фраз, от которых у Аманэ стынет в середине груди. «Детский психоз», «синдром Аспергера», «мало изученный феномен» — он не понимает значения этих слов, но почему-то становится невыносимо страшно. Должно быть, оттого, что каждое из этих слов, произнесенных чужим ровным голосом, рушит их прежний мир. «Он не отличает живые и неживые предметы»

«Он не воспринимает чужие эмоции, оттого и проблемы с эмпатией»

«Но он чувствует отношение к нему»

«Ваш сын не ненавидит вас, он не жесток. Просто не осознаёт границы дозволенного»

«Он испытывает стресс, находясь среди большого количества людей»

«Непонимание своих чувств может вылиться в неадекватное поведение»

«Большинство людей и предметов ускользают от его внимания»

«Нормы поведения в обществе ему безразличны»

       «Как же… Как же я всего этого не замечал?! » — слыша все эти фразы, злыми чёрными воронами кружившие над его огнём горящей головой, Аманэ с трудом дышал от раздирающего его шока и необъяснимого ужаса. Почему он не видел всего этого?.. Хотя… Разве ж не видел? Нет, он замечал. Всегда замечал, что Цукаса другой. Вот только это никогда не казалось чем-то странным, Цукаса просто… Был самим собой, таким, к какому он уже давно привык со всеми странностями, ставшими ему родными и по-своему дорогими. Ведь они с рождения вместе. И теперь узнать, что его близнец — на самом деле ненормальный… Это обернулось настоящей трагедией, разломом, болезненным ударом по всему маленькому существу Аманэ Юги. — Цукаса никогда не станет обычным человеком. Ему непросто будет прижиться в этом мире, который всегда будет к нему враждебен, — голос врача тем временем продолжал выносить свой сухой медицинский приговор. У Аманэ тряслись руки, хотелось судорожно закрыть уши, но он не мог и пошевелиться, скованный железными тисками безотчётного шока, скорби и жалости к брату. Брату, который всё так же отвлеченно наблюдает за мухой, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Слышит ли он это?! Понимал ли он когда-нибудь… Понимал ли, что не такой, как все, что с ним что-то не так?        «Нет, лучше бы он никогда этого не понял! Никогда!» — в мыслях Аманэ сорвался на отчаянный крик, зажмурившись так, что аж закололо, запульсировало в глазах, обжигая горькими полынными слезами. Которые он не излил. Ведь плач может привлечь внимание Цукасы. И тогда он точно всё услышит. Нет, пусть лучше никто в этом сером мрачном коридоре, заполненном очередями молчаливых теней, не слышит его, Аманэ. Не слышит содроганий его вселенной. Он никому не хочет доставлять проблем, не хочет, чтобы его жалели, ведь не он здесь пострадавший. Да и кому не всё равно? — Именно поэтому очень важно, чтобы близкие люди всегда были с ним рядом. Цукаса не виноват, что родился таким. Его невозможно понять. Можно только принять.        «Принять?» — старший близнец встрепенулся, удивительным образом вдруг легко вынырнув из глубины своих переживаний. Это отдалённое слово прозвучало так ясно и отчётливо, так снисходительно, будто его произнёс не человек, просто делающий свою работу, а кто-то свыше, кто-то, наблюдающий за ними с небес ещё с самого появления на свет. И теперь заботливо дающий растерянному Аманэ совет, что делать. Как быть со всем тем, что он невольно сегодня узнал. Как не сломаться, спастись. Как жить дальше.        Просто принять. — И любить, несмотря ни на что, проявляя терпение… — поднебесный голос багостно завершил фразу, и в тихом душном коридоре будто стало светлее и свежее. Как если бы открыли окно, и солнечные лучи окропили бы всё вокруг, в том числе и сердце Аманэ. Которое, наконец, постепенно обретало покой, впитывая эти целительные слова и вновь оживая.       «А ведь я всегда это и делал», — простая мысль пришла в голову, и застывшая в лёгких закорюзлая мерзлота стала сходить, свобождая его. Да. Аманэ понял, что ничего ведь на самом деле не изменилось. Между ним и Цукасой всё будет так, как прежде, всё в порядке. Ведь он любит его. Нормальный или нет, Цукаса всегда будет его дорогим младшим братом, которого он хочет оберегать. Которому он всегда поможет, которого всегда простит и пожалеет, как и раньше. Которого он всегда будет любить, как и сейчас.       «Я всегда, всегда любил и принимал Цукасу, что бы ни происходило. А теперь буду любить и принимать ещё сильнее, вот что я должен делать! Вот и всё. Но разве… Разве не мало будет одного меня? Раньше ведь только один я, кажется, и любил… А все другие были недовольны или напуганы. Родители, воспитательница, другие ребята… Но теперь ведь мама и папа тоже будут принимать его, да? И полюбят так же, как и меня?»       Надежда, искренняя наивная надежда затеплилась в лунных глазах мальчика, слабо сжимающего ткань рубашки на груди. Облегчённо сердце быстро и трепетно билось, надеясь на лучшее. На то, что скоро в их жизни всё снова будет хорошо, лучше, чем когда-либо. Потому что родители теперь знают, как быть с Цукасой. Что делать, чтобы он не чувствовал себя одиноким в этом мире и не боролся с ним. Чтобы они смогли наладить друг с другом связь, как настоящая семья, чтобы всё исправить и вновь зажить счастливо… Ведь Цукаса действительно не виноват в том, что он такой. Что с ним тяжело. — Аманэ, — дверь кабинета вдруг скрипнула, и из-за неё выглянуло какое-то совсем лишенное живости, бледное и осунувшееся за эти тяжёлые дни лицо матери, которая позвала его заторможенным полушепотом: — Зайди сюда.       «Зачем?» — совершенно не понимая, для чего это нужно, Аманэ всё же послушно слез с сидения и бесшумно направился к двери, осторожно поглядывая на брата, который на это никак не отреагировал, всё так же неподвижно пялясь в потолок. Раньше его ни разу не вызывали именно к этому врачу ни вместе с Цукасой, ни уж тем более одного. Обычно Цукасу вообще невозможно было обследовать отдельно, но в прошлый раз докторша настояла на этом и, что удивительно, за дверями кабинета не произошло скандала. — Нет, ну с Аманэ у нас уж точно никогда не было проблем, он совершенно обычный ребёнок, — когда мальчик вошёл, то первым делом услышал усталое возражение матери, которая сидела на стуле подле врачебного стола, заваленного кипами желтоватых бумаг и справок. — Всё равно следует взглянуть и на него, всё-таки они с Цукасой — близнецы, — сама докторша, строгая женщина средних лет с прямой осанкой, в белом халате и в очках, сидела за столом над какой-то раскрытой папкой, где много всего неразборчиво было написано. В кабинете было куда светлее, чем в коридоре, всюду висели плакаты с непонятными разноцветными картинками, какие-то таблицы и схемы. Пахло чем-то стерильным.       Аманэ, чувствуя неловкость, как и всегда с незнакомыми людьми, робко подошёл к матери, стараясь не смотреть на её все ещё перебинтованную ногу. От этого становилось не по себе, больно. — Здравствуй, Аманэ-чан, — докторша довольно приветливо обратилась к нему, сдержанно улыбнувшись. — Я Норико-сан, детский психолог, рада с тобой познакомиться. — Здравствуйте, Норико-сан… — Аманэ учтиво поклонился ей, смотря в пол. — Не волнуйся, ты здесь не надолго. Я просто хочу показать тебе кое-что, — женщина почему-то довольно кивнула и зашуршала какой-то бумагой, вынуждая мальчика поднять на неё глаза. Он увидел, как она достала из ящика стола чёрно-белую фотографию обычной комнаты, полной разной мебели. — Скажи, Аманэ, что ты ви…        Но договорить она не успела. Внезапный скрип резко распахнутой двери отвлёк присутствующих от сеанса, заставив обратить все взгляды ко входу в кабинет. На пороге стоял Цукаса, взор которого, наткнувшись на брата, блеснул наивным детским недовольством. — Ты что тут делаешь, Аманэ? – надув щёки, он оживленно метнулся к неловко застывшему Аманэ, который уже знал, что сейчас последует и чувствовал, как от смутного смущения краснеют его уши. К сожалению, это правда, что Цукаса не понимает норм поведения: даже при незнакомых взрослых он может дурачиться и лезть к нему, как будто бы никто на них не смотрит! — Думал, не найду тебя, да? — не обращая никакого внимания ни на мать, ни на докторшу, Цукаса подскочил к нему сзади и поймал в цепкие объятия, прижимаясь щекой к пылающей щеке близнеца. — М-м… Без Цукасы тут играешь? — его голос звучал ровно, без явных эмоций, но Аманэ чувствовал легкое возмущение, исходящее от него. — Примите мои глубочайшие извинения, Норико-сан, — госпожа Юги, даже не взглянув в их сторону, беспомощно закрыла лицо рукой, пряча сдобренное мучительным злым стыдом выражение. Как она ненавидела те моменты, когда из-за поведения детей посторонние люди могли бы счесть её плохой матерью. Даже если это врач, который всё понимает. — Цукаса у нас очень к Аманэ привязан, как видите… — Это весьма заметно… — докторша же наблюдала за происходящим с широко раскрытыми глазами, в которых таились различимое удивление и неподдельный интерес. Она даже неуловимо для себя потеряла дежурную доброжелательную улыбку, сосредоточенно сжав губы и наморщил лоб. — И также очень интересно, знаете… Ну-ка. Цукаса-чан, — подперев голову рукой и подавшись вперёд, женщина обратилась к Цукасе, который вовсю продолжал трепать брата, раскачиваясь с ним из стороны в сторону и увлечённо пожевывая его ухо. — Ай, Цукаса, больно же! Прекрати… Не сейчас! — и хотя Аманэ отчаянно пытался отделаться от него, время от времени смущённо поглядывая на докторшу, брат только сильнее сцеплял руки вокруг его шеи. На самом деле ему всегда нравилось сопротивление.        Видя, что Цукаса этой женщине отвечать не собирается, а надо бы это сделать, Аманэ попытался сам привлечь к ней его внимание. Время от времени это работало в их жизни. — Цукаса, — превозмогая как всегда неприятные и несколько болезненные ощущения от его «нежностей», мальчик попытался обернуться и поймать его пустой взгляд. — Цукаса! — чтобы точно все вышло, надо было повысить голос. Это всегда помогало. — Что? — Цукаса на миг оторвался от его мокрого красного уха и непонимающе уставился в лицо брата. — Норико-сан зовёт тебя… — сглотнув, Аманэ решился показать на докторшу пальцем, хоть это и было ужасно неприлично. Виновато покосившись на мать, он заметил, что та не смотрит, а отрешенно глядит в окно, за которым плотно громоздится серый Токио.        Цукаса же наконец-таки молча поднял большие глаза на терпеливо ждущую этого Норико-сан. Её лицо, обрамленное толстой чёрной оправой очков, бессмысленно отразилось в их глади. — А, я помню её, — лишь нехотя бросил мальчик, как ни в чем не бывало собираясь уже вернуться к своему занятию. Но то, что он это сказал, уже было удивительным хотя бы для Аманэ. Значит, Цукаса все же может замечать других людей? — Я этому очень рада, — на сей раз улыбка докторши показалась ничуть не наигранной. Её голос зазвучал ещё мягче. — Скажи мне, Цукаса-чан: ты очень любишь Аманэ, верно? Часто играешь с ним?        «Любишь?» — новое странное слово показалось Цукасе чем-то лишним, инородным в его голове. Как кусочек разбитого стекла под ногтем. Он не понимал, что оно значит. Но в то же время где-то внутри вдруг необъяснимо почувствовал, что оно сильно отличается от всех других слов. И несёт в себе нечто очень важное... Что эта женщина точно считает его важным. Но он совсем не понимает, почему, и что вообще от него здесь хотят. В последнее время Цукаса в принципе перестал понимать, что происходит вокруг, почему появляется так много новых непонятных существ, черт и частей, новых неприятных громких звуков и противных запахов, почему они всё время куда-то идут, чего-то ждут, почему так суетливо и непривычно всё кругом… Это всё заставляло его беспокойно, противно себя чувствовать, прятаться, как улитка в раковину. И только в те вечера, когда они с Аманэ вновь возвращались домой к своим играм и он мог обнимать его часами, все снова было в порядке. — Да, мы с Аманэ всегда вместе! — выдал Цукаса, глядя докторше в лицо с каким-то вызовом. Что за глупые вопросы она задаёт, разве это и так не понятно? Хотя не важно. В следующую секунду он уже вновь отвлеченно стал пытаться засунуть язык в ухо вздрогнувшего Аманэ. — Вот как… Хорошо, — получив свой ответ, врач удовлетворённо кивнула, выглядя при этом ещё более заинтересованной. — Аманэ, а теперь ты скажи мне пожалуйста: тебе легко ладить с братом? Он всегда хорошо понимает тебя? — Ну… — стараясь не обращать внимания на действия Цукасы, Аманэ с волнением задумался: что сказать? Ведь, к сожалению, не всегда близнец его понимает. Бывают моменты, когда он даже его будто бы не слышит: например, когда просишь перестать делать что-то… Обычно он не обращает внимания на эти слова. Но в целом, всё ведь в порядке? Они же общаются, как обычные братья... — Да, всё хорошо, Норико-сан. Мы хорошо с ним ладим. — На самом деле Аманэ единственный, у кого нет с этим проблем, — сухо заметила мать, всё так же развернувшись к окну. Как будто бы максимально хотела отдалиться от происходящего. — Только его одного Цукаса и понимает, они всегда находят общий язык. И если б не Аманэ, не знаю, как бы я вообще справлялась, — всё это она говорила без малейшей ноты похвалы. Просто как монотонное показание. — Вот оно как, — врач удивлённо вскинула брови и выпрямилась в своём кресле. Лицо её озарило даже подобие живого любопытного восторга. — Госпожа Юги, а ведь это очень, очень занятно! Крайне редко бывает, чтобы ребёнок с такими особенностями воспринимал кого-то настолько хорошо. Видимо, дело в том, что они — близнецы. С самого рождения связаны… Понимаете? — привлекая рассеянное внимание госпожи Юги, она вдохновенно продолжила: — Восприятие Цукасы устроено так, что он видит людей деталями, не всегда улавливая суть. Оно сужено, как если бы у него был один глаз посреди лица, как если…       Заметив, что её странные примеры вызывают отпечаток напряжённого непонимания на лице уставшей клиентки, она осеклась и поправила очки, пряча нервную улыбочку взбудораженного учёного.       «А это ничего, что Цукаса тоже здесь?» — с беспокойством думал тем временем Аманэ. Как-то это странно, что они говорят о таком прямо при нём. Или доктор знает, что он скорее всего пропустит всё мимо ушей, продолжая беззаботно его тискать? — В общем, я вот о чём, — докторша кашлянула в кулак и вновь подняла взгляд на Юги-сан. — Похоже, что Аманэ всегда находится в центре его внимания, несмотря ни на что. Его Цукаса видит всегда. И это поразительно! Более того, это первый случай в моей практике, и я бы очень хотела лучше изучить этот феномен ради развития психологии! Может, мы с Вами сможем договориться о дальнейшем посещении?.. — О нет, прошу меня простить, — но мгновенно нахмурившаяся госпожа Юги категорически была против, найдя в себе силы на достаточно суровый отказ. Сегодняшний сеанс она считала последним и менять этого не собиралась. Довольно с неё этой нервотрёпки. — Мы с мужем и так достаточно долго не выходим на работу, больше не можем ходить по врачам. Выпишите, пожалуйста, все нужные справки и направления, если что-то ещё необходимо. — Но Вам в любом случае нужно будет повторять обследования по мере взросления Цукасы, чтобы он смог развиться в полноценную личность даже при своих особенностях. Раз в пол года — это минимум, — деликатно возразила врач.        «Больше никогда», — с железным отвращением подумала Юги-сан. Нет, с неё этого точно довольно. Сколько времени и денег было вбухано, только чтобы узнать, что её сын на самом деле не опасен для людей и его не положат в детскую лечебницу хотя бы на время. Что он может жить в обществе, только надо постоянно этому учить. Женщина всем отяжелевшим сердцем надеялась, что заниматься этим должна будет не она. Да даже если скажут, что она — всё равно. У неё нет ни сил, ни малейшего желания работать над этим. Она просто хочет выяснить, что делать, чтобы Цукаса хотя бы перестал прилюдно позорить её как мать. И закончить с этим вопросом. — Да, конечно. Но подскажите, пожалуйста, как нам дальше быть. В этом году близнецы должны пойти в школу, но я не знаю, как Цукаса… — Не волнуйтесь, разумеется, как лечащий врач, я Вас полностью проконсультирую. Ведь это всё требует особого внимания, — деловито одернув белый халат, Норико-сан будто из неоткуда достала какую-то карточку, собираясь её заполнять. — Дети могут покинуть кабинет, я уже всё поняла. Но прежде… — неожиданно, будто спохватившись, она встала с места и с крайне дружелюбным выражением лица подошла к близнецам, присев на корточки подле ещё больше растерявшегося Аманэ и оказавшись на его уровне. — Аманэ-чан, я должна кое-что сказать тебе, — доверительно заглядывая ему в глаза, женщина мягко улыбнулась, располагая этим к себе. Но тем не менее глубокая серьёзность скрепляла её черты в этот миг. — Твой брат немного… особенный. Не такой, как ты или другие дети, но от этого он не становится плохим, понимаешь?        «Я знаю», — Аманэ не понимал только, зачем ему об этом сейчас говорят. Он ведь не дурачок. И не глухой. Он давно уже всё понял. — Ему просто нужна небольшая помощь в этой жизни, вот и всё. И никто не сможет помочь ему так, как ты… Ведь ты для него не просто старший братик, ты для него — связь с этим миром. Цукаса пока не понимает многих вещей, поэтому тебе придётся снова и снова пытаться донести до него всё, что видишь и чувствуешь сам. Учить его правильно себя вести и просто быть рядом, чтобы он не совершил ошибок по незнанию. Если ты будешь хорошим любящим братиком, то однажды у Цукасы не останется никаких трудностей. И всё будет хорошо. Ты же будешь стараться? — Конечно! — забыв обо всём, только и смог громко выпалить Аманэ, сжав кулачки со внутренним трепетом. Сердце отчаянно забилось, пропуская сквозь себя эти наставления. — Я буду очень стараться! — «Для Цукасы я всё-всё сделаю! Что угодно, лишь бы у него и правда всё было хорошо, я буду самым лучшим братом!.. Но ведь теперь и мама с папой будут заботиться о нем?» — Аманэ был уверен, что это само собой разумеется. Как никак, все же он остаётся ребёнком. А взрослые всегда лучше знают, что и как нужно делать. Как правильно теперь обходиться с Цукасой. — Вот и замечательно. Цукаса, у тебя очень хороший брат, с ним ты всегда будешь в безопасности, — улыбаясь обоим близнецам, докторша вновь поднялась на ноги и сдержанно помахала им рукой. — Вы можете идти, а я должна поговорить с вашей мамой. Мы с вами обязательно ещё встретимся, жду этого с нетерпением.        Аманэ, вновь вернувшись к робости, вежливо попрощался с ней за двоих и направился к выходу, настойчиво волоча за собой и Цукасу. Тот, похоже, так и не проявил никакого интереса к происходящему и ко всем их разговорам, но нельзя было этого точно сказать — его всегда было трудно читать. И Аманэ беспокоился. Вновь очутившись в мрачном коридоре, он беспокоился за брата, который вновь померк, превратившись в куклу со стеклянным взглядом, выпавшую из реальности. Беспокоился за отца, который никак не отреагировал на их возвращение, а всё так же неподвижно сидел, сгорбившись и опустив голову. Беспокоился за себя. Он ведь хочет, хочет помогать Цукасе. Но сможет ли делать всё, как надо? Страшно не справиться… Поможет ли ему кто-то, если вдруг ошибётся?        Мать близнецов не покидала кабинет мучительно долго. В больницах вообще всё всегда тянулось просто невыносимо длительно и скучно. Но наконец-то вышла и она, плотно закрыв за собой дверь, прикрыла глаза и тяжело опустошенно вздохнув, как будто только что опустила на пол тяжёлые пакеты с продуктами. — Ну что? — муж, наконец, шевельнулся. Всё ещё напоминая осунувшегося едва подвижного ночного мотылька, он поднял на неё лицо, не выражающее ровным счётом ничего. Голос звучал так же — без капли живости. Создалось ощущение, что он еле повернул языком, чтобы спросить это.       Аманэ, сидя рядом с Цукасой и молча держа его за руку, тоже навострил уши. — Всё оформлено, диагноз есть. В школу он может пойти, но это будет очень проблемно. Сказали, лучше в этом году его не отдавать, а заниматься на дому со специальным наставником. Полагаю, что стоить это будет недёшево, — она издала некое подобие фырка, складывая руки на груди. — Ну да ладно, посмотрим. Может, вполне себе обойдёмся, ведь у нас, слава Богу, есть Аманэ…        «Что?» — внутри Аманэ всё невольно напряглось. Эта фраза, эта интонация в её усталом голосе, полная необъяснимого смутного облегчения — показались ему странными, но мальчик пока не мог понять, в чем дело. Может, он просто не это ожидал услышать… Может, не думал, что даже мама будет надеяться на него больше всех? — Аманэ, солнышко… — Юги-сан перевела туманный взгляд на него и улыбнулась явно через силу. И настолько это выглядело неестественно, настолько дико отличалось от её обычной улыбки, что нутро Аманэ невольно съёжилось в отвращении. Чему он ужаснулся. — Ты ведь всё понимаешь, правда? И поможешь нам с папой справиться с Цукасой?.. Только у тебя хорошо выходит с ним ладить, а нам надо выходить на работу, зарабатывать всем на жизнь. У тебя же всегда это получалось… — при этих льстивых словах в её тусклых глазах на миг мелькнула боль, напомнившая тот день, когда Аманэ встал на защиту пырнувшего её ножом Цукасы. — Поэтому теперь мы особенно на тебя полагаемся. Прошу, не подведи.       «На меня?.. » — в первую секунду Аманэ не поверил своим ушам. Он застыл в заложившем нос ступоре, а тем временем родители, не дождавшись даже ответа, как в замедленной съёмке без звука, стали собираться, чтобы покинуть это место. Отец встал со своего сидения и молча прошёл мимо них с Цукасой. Мать, которая на самом деле оформила свои слова не как просьбу — осознание дошло до мальчика только сейчас — а как приказ, устремилась вслед за ним, не тратя лишних слов, чтобы позвать близнецов.       А Аманэ с трудом мог заставить себя пошевелиться, едва переваривая сказанное, как тяжёлую отраву. Его сердце, размягченное надеждами на лучшее, было не готово к этому. К тому, что никто, оказывается, не протянет Цукасе руку помощи вместе с ним. Что никого не окажется рядом с ним в борьбе за светлое будущее брата. Что никто не поможет и не поддержит, не подскажет, что именно он должен делать. Не подскажет, как правильно, если он ошибётся. И даже не даст знать, если ошибётся. Потому что родители, похоже, вовсе не собираются во всем этом участвовать. Он должен справиться сам, потому что на самом деле всем всё равно.        «Нет, этого не может быть, не может! Я ведь думал… Что мы вместе… Справлюсь ли я один?!»        Нет, Аманэ не мог в это поверить. Он не против был помогать Цукасе и заботиться о нем, вовсе нет. Но не может быть, чтобы родители просто бросили его один на один с застывшими кошачьими глазами брата. Не может.       Долгую дорогу домой Аманэ всё ещё не мог понять, что происходит. Сидя на заднем сидении в сильно пахнущем кожей салоне отцовского автомобиля, он не мог понять, есть ли у него теперь хоть какая-то опора. Есть ли ещё хоть кто-то с ним рядом кроме Цукасы, который невинно прикорнул на плече? Цел ли ещё его прежний беззаботный мир, или же его уже нет?.. Может, теперь он просто отчаянно цепляется за иллюзию, боясь остаться наедине с реальностью. В конце концов, он всего лишь маленький ребёнок.        Но никаких ответов не было. Силуэты родителей не передних сидениях лишь угрюмо молчали всю дорогу, как будто вовсе незнакомые люди. А ведь до всех этих событий всё было совсем иначе! Они всегда непринуждённо говорили о чем-то во время совместных поездок, и это ледяное молчание было непривычным, невыносимым, давящим на грудь, будто бы являлось какой-то плотной тяжёлой материей, невозможной для дыхания. И ядовитой, как на планете Венера.       Эта атмосфера, насквозь пронизанная безжизненным холодом, убивала и Аманэ. Ощущая её, он просто чувствовал себя ужасно несчастным. Всё внутри сворачивалось в маленький напряжённый и страдающий комочек, где-то на фоне желая просто исчезнуть. «Почему всё так?..» — он просто не мог понять, за что. За что родители продолжают так с ними обходиться. «Никто ведь ни в чем не виноват, ни я, ни Цукаса… Так почему?»        Ответа не было. Но он до последнего продолжал надеяться, что скоро все изменится.        Вот, наконец, знакомый район и узнаваемые соседские крыши. Отец припарковал машину напротив их дома и коротко попросил выйти здесь, так как ему надо было сейчас же ехать по делам. Мать без лишних слов покинула салон. Аманэ, осторожно растолкав брата, поспешно последовал её примеру, чтобы хвостом за ней перейти дорогу, раз уж она в последнее время стала забывать брать их за руки. Он был уверен, что Цукаса сделает то же самое, всегда так было. — Цукаса?.. — но, уже очутившись на другой стороне автострады и услышав за спиной шум тронувшейся с места отцовской машины, Аманэ вдруг не обнаружил рядом с собой брата. Обернувшись в резко схватившей за горло пока ещё слепой, но уже сильнейшей тревоге, он увидел Цукасу всё ещё на той стороне, сонно потирающего глаза.        «О нет…» — внутри похолодело до корней каштановых волос. Боковым зрением Аманэ заметил справа чей-то стремительно приближающийся автомобиль, и паника, в миг переполнившая сердце, разлилась по телу липким чёрным океаном, поглощая все его существо и сковывая движения. — Мама!.. — как и всегда в опасных ситуациях, он испуганно обернулся на мать, но… Понял вдруг, что её уже нет рядом. Юги-сан, будто бы совсем забыв о своих детях, давно уже скрылась за воротами их дома. И только лишь отдалённый стук каблуков напоминал о её присутствии в их жизни. Теперь уже точно только формальном. Потому что, обернувшись в поиске поддержки, Аманэ Юги наткнулся лишь на холодную равнодушную тьму, предлагающую разве что в неё провалиться.        И в этот миг его мир уже точно разлетелся сокрушительным шквалом хрустальных осколков, отражающих в себе залитое багровым золотом заката небо, тёмную дорогу, сотрясаемую колёсами несущейся машины, и такого на самом деле маленького и беззащитного Цукасу, который, очнувшись, без всяких раздумий ринулся к нему прямо поперёк автострады. С широкой клыкастой улыбкой.        Пронзительные гудки машины со всей силы резанули по барабанным перепонкам. И остывшее сердце оборвалось.       Аманэ успел только зажмуриться. Но уже через пару секунд вновь распахнул суженные испугом глаза, когда после пронзительно визга тормозов звонкий радостный голос Цукасы зазвучал где-то совсем рядом. — Аманэ-э! — прежде чем Аманэ смог что-либо понять, целый и невредимый братишка как всегда бесцеремонно запрыгнул на него с распростёртыми объятиями, сцепив ноги за его спиной и чуть не повалив на землю. С такой искренней радостью, будто бы они не виделись целую вечность. Хотя он просто дурачится, как и всегда. — Цукаса!.. — голос осел вместе с комом в горле. С бешено колотящимся сердцем Аманэ вцепился в ткань одежды на его спине, сбито дыша и глядя в никуда. Судорожно прижимая брата к себе, как величайшее сокровище, он первое время не слышал ничего кроме этого оглушительного сердечного гула. И мельчайшие крупинки холодного пота ещё долго испарялись с висков Аманэ, пока он пытался удержать равновесие с Цукасой на руках и проглотить намертво скрутившую нутро мысль, что чуть не потерял его. Чуть не потерял Цукасу! По собственной вине.       Автомобиль, который затормозил уже после того, как Цукаса перебежал дорогу, теперь разъяренно сигналил, уезжая прочь. — Цукаса… Т-ты что… Я-я так испугался! — с прерывистым дыханием дрожащим голосом пролепетал Аманэ, поднимая на недоумённо моргнувшего близнеца мертвенно-бледное лицо и лихорадочно в него вглядываясь. Живой. Он осторожно коснулся рукой его тёплой щеки, чтобы убедиться. Действительно живой! — Нельзя вот так просто бегать по дороге, это же очень опасно! Ты же мог… Ты же мог умереть!.. Но это я, я виноват… — Почему ты виноват, Аманэ? — с искренним непониманием Цукаса склонил голову на бок и тоже непринуждённо обхватил ладонями его оледеневшие щёки. — Потому что я не подумал… Я не уберёг… — лицо Аманэ исказили складки глубокого сожаления и скорби. Он поспешно отвёл смятённый взгляд, опустив голову и до боли прикусив губу. «На меня все положились, а я сразу же подверг тебя опасности! Как я мог…» — Но этого больше никогда не повторится, Цукаса! — мальчик всё-таки сделал над собой усилие и вновь поднял на него глаза, полные застывших в них слёз. — Я всегда буду рядом, чтобы защищать тебя! Но и ты береги себя, ведь я люблю тебя и ни за что не хочу потерять! — Любишь?.. — переспросил Цукаса с неопределённой интонацией, чуть отстраняясь и вопросительно приподнимая брови. Вот опять это слово, которое он не понимает, но которое необъяснимо влечёт его, ощутимо задевая что-то внутри. Все его черты вдруг как по щелчку лишились всей милой несерьёзности, обретая какой-то новый свет. Странной сосредоточенности, может. — Что это значит? — Ну… Сложно объяснить, — Аманэ потупился. Но он знал, что должен. — Любят только самых важных людей в жизни… Когда любишь — хочется заботиться об этом человеке, защищать его, хочешь, чтобы вы всегда были вместе. Тот, кого любишь, очень тебе дорог и нужен. Ради него ты готов на всё... И его боишься потерять. — М… А мама меня не любит, — сделав паузу и поразмыслив над этими словами пару секунд, Цукаса вдруг неожиданно произнёс то, что напряжённый Аманэ никак не ожидал услышать. Произнёс совсем обыденно, без тени обиды, горечи или печали. Просто ровным тоном. Просто с пустым и немигающим взглядом, по-дурацки приложив указательный палец к губам. Просто как что-то, что его никак на самом деле не касается. — Ну, она ничего не говорила, когда Цукаса бегал по дорогам.        «Как… Мама?» — услышав эту ужасную фразу и шумно сглотнул, сначала Аманэ не готов был в это поверить. Снова. Но, обернувшись через плечо и вновь столкнувшись с пустотой, он вдруг понял одно: ударом молнии его хлестнула мысль, что на самом деле это может быть правдой. Раз мать только что выбрала оставить их… Раз она отказалась от Цукасы ещё там, в больнице, а может быть и раньше… Раз она никогда его не принимала и не любила — а это было так, и Аманэ это чувствовал — значит, могло быть и такое. Да разве то же самое не произошло прямо сейчас?! Только теперь на дороге брошены были они оба. Да, именно брошены.       «Раз так… Ну и ладно», — Аманэ сам не знал, почему он ещё не плачет, стоя на обочине дороги с братом-близнецом на руках понимая всё это. Понимая, что он действительно теперь совсем один и жизнь никогда больше не будет прежней. Не будет такой же счастливой, если она вообще, конечно, была таковой и раньше. Он уже не был уверен. Он уже ни в чем был не уверен. Только лишь в одном: сцепив зубы и изо всех сил наморщив жестоко щиплющий нос, он был уверен, что не должен дать Цукасе знать, что он прав. Пусть он и сказал это без всяких эмоций, это ещё не значит, что он на самом деле ничего не чувствует! «Он чувствует отношение к себе». — Нет-нет, Цукаса, что ты… — голос невольно ломался и дрожал, но он терпел, держался, чтобы не разрыдаться, отпуская образы добрых любящих родителей с невыносимо болезненным разломом в сердце. — Мама любит тебя, просто она устала… Не думай об этом. Самое главное, что люблю я. Я всегда буду любить тебя, помни это! — он вновь крепко и трепетно прижал расслабленного Цукасу к себе, как самое дорогое в его жизни. И спрятал за его плечом лицо, всё-таки истекающее сияющими в лучах заходящего солнца слезами, как бы он ни крепился. Это были слёзы жалости, но не к себе. Только к Цукасе, у которого в этом огромном и жестоком мире действительно есть лишь он один.        «Даже если я единственный на свете, кто будет его любить — всё равно! Даже если все отвернутся, я останусь. Доктор права: никто не сможет помочь Цукасе так, как я. И я не отступлюсь, я справлюсь с этим! Обязательно…» — но вместе с уходящими слезами в сердце приходила внезапная стойкость и уверенность. Сила, что стекалась в него, как в сосуд, будто бы из неоткуда. А может, и из тайных глубин собственной души, Аманэ не знал. Знал лишь только то, что выражал словами, изливая это сильное искреннее чувство нежности и желания огородить брата от всех несчастий этого мира. От осознания того, что он здесь чужой и непринятый, что он одинок. Цукаса не должен когда-либо почувствовать это! — Я всегда буду с тобой, на твоей стороне, я всегда буду рядом. Я всегда буду оберегать тебя и заботиться, что бы ни случилось, обещаю! Поэтому ничего никогда не бойся, хорошо?.. Ты нужен мне, и это главное. Любым.        С быстро бьющимся и разрывающимся от боли сердцем в порыве Аманэ отстранился и заглянул в лицо Цукасы. Чтобы доказать, что он не врет, а обещает прямо в глаза. И Цукаса, выглядевший поначалу как всегда отрешённо, ловя его надтреснутый, но полный любви и понимания взгляд, вдруг просто улыбнулся. Слабо, растерянно и — едва уловимо, но всё же — с оттенком беспомощной благодарности, впервые родившейся в его холодных чертах. А ещё это было глубоко и искренне счастливо. И с любовью в ответ.        И ради этой улыбки уже ничего не страшно было: даже груз ответственности, что сел на хрупкие детские плечи огромной чёрной вороной. Даже если Цукаса не понимает, что и зачем он сейчас говорит, всё равно. он сердцем чувствует суть — Аманэ знал. Даже если на данный момент Цукаса не осознает всех тех страшных слов, услышанных в больнице, даже если смысл их дойдёт до него только с годами — всё сказанное сейчас Аманэ все равно очень важно. Ведь оно спасёт, когда это будет нужно, он свято верит в это. А потому готов повторять их бесконечно. А ещё лучше стараться, чтобы Цукаса никогда не понял всей правды.        Один на один — так один на один. Пусть все их оставили, пусть он должен будет справиться сам, всё равно всё будет хорошо. Ведь не такая уж это и тяжёлая ноша, если любишь. Верно же?        В этот день Аманэ Юги почувствовал себя гораздо взрослее своих лет. На самом деле на фоне брата он всегда чувствовал себя взрослее, но сегодня… Нет, сегодня он стал другим человеком.

***

Даже несмотря на все разломы и заново склеенные стыки в детской вселенной на двоих, жизнь продолжилась, как это ни странно. Просто теперь она свернула с прямой широкой дороги на заросшую дикую тропу, по которой они шли, как Гензель и Гретель – одинокие и потерянные во тьме.        Но у Аманэ всё же получалось медленно двигаться вперёд наощупь и вести за собою брата. Лето сменилось звенящей ранней осенью, листва на деревьях налилась багряным цветом, солнце стало греть меньше, но ничего плохого больше не произошло за это время. Потому что он действительно всегда был с Цукасой рядом, всегда удерживал внимание только на нём. Ничто теперь его не отвлекало – в детский сад они больше не ходили, и Аманэ лишь изредка украдкой жалел об этом, вспоминая о весёлых ребятах, с которыми ему иногда доводилось там поиграть. Теперь они оставались дома с женщиной из какого-то центра – Торой-сан, которая только готовила еду и занималась с ними чтением, никак не вмешиваясь в любую другую деятельность и лишь приглядывая со стороны.       Аманэ пока что справлялся, а Цукаса... Просто рад был, что он рядом. И что вся эта несносная тягомотина с больницами и толпами незнакомых глаз, ртов и носов, что кружили над ним, закончилась. Они беззвучно шептали ему, что он какой-то не такой. И он не понимал, что это значило, но слова об этом со всей силы сдавливали голову железными тисками, когда Цукаса пытался думать об этом. Поэтому пока он перестал. Зачем, если он не одинок? Если Аманэ на его стороне, каким бы он ни был?        Вот и сейчас они вместе. Сидят бок о бок на специально сделанных на двоих качелях под изящной сенью красного клёна во дворе их дома, окруженного каменным забором. В хрустальном воздухе ещё не чувствовался холод, солнечные лучи, отражающиеся в верхнем окне дома – окне детской комнаты – роняли ещё тёплые блики на их лица и одежду сквозь остроконечную тишину. И было хорошо. Цукаса чувствовал это. – Смотри, Цукаса, – Аманэ держал на коленях алюминиевую банку, со всех сторон обклеенную смешными рожицами, яркими значками и надписями на английском. Сняв крышку, он показал брату золотистое нутро, до половины заполненное разноцветными полупрозрачными леденцами, красиво заискрившимися в глазах восторженно раскрывшего рот близнеца. – Сейчас я буду рассказывать тебе про чувства людей, а ты послушай, ладно? И тогда будешь получать леденцы. – Но и сам мог бы их взять... – недоуменно хлопая глазами, Цукаса пожал плечами. Но все же милостиво решил согласиться интереса ради. Ведь что это такое – чувства людей? Он не знает. – Ну хорошо. – Спасибо, – Аманэ тепло ему улыбнулся и зажал между пальцами первую конфету. Жёлтую, как солнце, просвечивающую в его лучах. – Ты же знаешь, что такое счастье? Чувство, когда так хорошо на сердце... Когда ты всем доволен и хочешь постоянно улыбаться? – Да! – Цукаса определённо это знал, узнал с первых слов. Он энергично закивал с радостной улыбкой. – У меня всегда так, когда я снова вместе с Аманэ! – У меня тоже, – Аманэ улыбнулся ему, искренне счастливо щурясь. В такие минуты его совсем ничего не тревожило: до того всё напоминало их безмятежные дни до случая с ножом. – Открой рот, – Цукаса послушно разинул маленькую клыкастую пасть, и он аккуратно положил туда леденец, чувствуя мягкое воздушное умиление при взгляде на то, как он с удовольствием им хрустит и болтает ногами. Аманэ тоже съел такой же. Вкус был дынным. – А грусть? – следующий леденец оказался голубым, похожим на льдинку. – Ты знаешь про грусть, Цукаса? Когда в груди тяжело и холодно, но в то же время будто зудит дыра. Когда кажется, что весь мир стал чёрно-белым, что ты совсем один, что ничего и никогда уже не будет хорошо, ничто тебя не радует... Что ты тонешь во тьме. Грустно, когда теряешь что-то важное. Когда не можешь делать то, что хочешь. Когда дорогие люди оставляют тебя или причиняют боль. И ещё много когда, – говоря это, Аманэ вдруг понял, что сам точно хорошо знаком с этим чувством. Вот только когда успел так проникнуться? Мальчик не помнил того мига, когда он в последний раз ощущал грусть достаточно ярко. Но она будто всегда... Была рядом.       Цукаса же встрепенулся, вслушиваясь в его слова. На удивление быстро он понял, о чем речь, уцепившись за их суть самой важной ниточкой сердца. Ведь кажется, это именно то, что он так давно пытался понять! У него даже невольно перехватило дыхание от осознания близости этих слов к тому, что он правда когда-то чувствовал, не понимая, что это и страдая от этого. «Так это... То самое?... Может, это и была та сосулька, что так сильно мешала мне? Это называется грустью?...» – Да, я знаю это... Цукасе грустно, когда Аманэ нет рядом, – он исподлобья взглянул на брата глазами брошенного щенка, выпятив верхнюю губу и перестав болтать ногами. И сердце Аманэ защемило от вновь нахлынувшего чувства вины. – Прости, что тебе приходилось чувствовать это из-за меня... – он потупился, зажмурившись в искреннем сожалении и не зная, что ещё сказать. «Но я сделаю всё, чтобы этого не повторилось!» – он быстро засунул голубую конфету себе в рот, ощутив приторный искусственный вкус. Цукаса больше никогда не должен грустить. – Лучше я дам тебе другую.        Цукаса был рад слышать это "прости". И чувствовать это сожаление внутри брата. Ведь оно одно лишь значило: Аманэ правда заботится о нем. Ему правда важно, что он чувствует. Он правда любит его. Мысль об этом вновь рождала благодарную счастливую полуулыбку, как тогда, в первый раз на обочине дороги. – А это – гнев и ярость... – Аманэ достал красный леденец, такой же, как кленовые листья, усеявшие землю под ногами. – В них тоже нет ничего хорошего. Это когда ты весь кипишь, как чайник, когда хочется кричать и крушить всё кругом, потому что что-то идёт не так, как ты хотел... Когда не можешь владеть собой и обо всём забываешь из-за чувства, рвущего тебя на части, – сам он никогда не испытывал этого. Точно знал, что никогда. «Но Цукаса наверняка знаком с этим чувством... Он должен знать, что это». – Ого... Вот как, – и Цукаса действительно выглядел так, будто совершил для себя открытие. Его лицо было полно удивления и любопытства, глаза блестели вовлеченностью. – Я чувствую это, когда мне кто-то мешает, не даёт делать то, что Цукаса хочет. А ещё когда меня разлучают с Аманэ! – охваченный восставшим в сердце негодованием при мыслях о том, что кто-то вообще себе позволяет такое, он чуть не откусил брату палец в охоте на леденец. Он оказался таким же сладким, как послевкусие уже выплеснутого в разрушениях гнева. – Да, но с гневом надо бороться, иначе кто-то может пострадать... – мягко заметил Аманэ, убирая от него опустевшие руки с нервной улыбочкой и каплей пота у виска. – Ну а самое лучшее чувство... Знаешь, какое? – он вновь запустил пальцы в баночку и порылся там в поиске самого подходящего цвета. И нашёл. Приятно-розовый леденец цвета нежных лепестков сакуры. – Знаю! – воскликнул Цукаса так громко, что воробьи испуганно вспорхнули с забора. Приблизившись к Аманэ так, что они едва не касались носами, он с сияющим восторгом взглядом повторил: – Я знаю! Это любовь, да? Да?        С того самого дня, когда Аманэ впервые сказал ему те слова про любовь, он навсегда запомнил, что это действительно самое лучшее чувство в его жизни. И даже не из-за самих слов, хотя они и отпечатались в его памяти навечно, как самая дорогая истина. А из-за той безграничной ласковой и покровительственной теплоты, что была в них заложена и заполнила его полупустое сердце, забившееся в тот миг в унисон с сердцем Аманэ. В первый раз он полностью почувствовал то, что чувствует брат, на незримом внутреннем уровне, доступном, быть может, только лишь близнецам. И искренне проникся. Искренне ощутил, что чувствует к нему то же самое. И всегда чувствовал. – Я люблю тебя, Аманэ! – со счастливой улыбкой до ушей и быстро бьющимся сердцем, которое ощущалось сейчас живым, как никогда, он крепко обнял его и чмокнул в щёку, блаженно хихикая и утыкаясь носом в тонкую шею. На самом деле жутко хотелось сделать больше, затискать Аманэ в прикосновениях и объятиях, даже если он как всегда будет противиться, но брат отвлек его предоставленной конфеткой. – Я тоже люблю тебя, – Аманэ бережно приобнял его за поясницу в ответ, не сдерживая чуть смущённой, но тоже счастливой улыбки. Приятно было услышать это от Цукасы вслух. Приятно было проводить с ним время вот так, без всяких бед и недопониманий. Он вновь съел такой же леденец, который оказался самым вкусным из всех. – А теперь пойми, Цукаса... Другие люди тоже испытывают все эти чувства: радость, грусть, гнев, любовь и много других. Так же, как и ты. Мама, папа, я, другие дети – все мы тоже можем чувствовать это, – именно это Аманэ хотел донести с самого начала, и время пришло.       «Другие люди?» – но фразы эти показалась Цукасе... Нет, не непонятными. Он прекрасно понял, что чувствовать может не он один. Вот только... Кто они ему, эти другие люди? Он ничего о них не знает. И даже те, кого надо называть "мамой" и "папой" для него – лишь набор черт, которые то есть, то нет, быстро стираясь из его головы. Поэтому... Что с того, что они тоже могут чувствовать? Ему до этого нет ровным счётом никакого дела. К нему это никак не относится: только чувства Аманэ могут быть ему интересны, если он когда-либо снова сможет их понять. А всё остальное не важно. – Цукасу не волнуют эти другие люди, Аманэ... А только ты, – протянул он в открытую, вперившись взглядом в яркие глаза близнеца. – Но ты не можешь вечно быть только со мной, это... Это неправильно... – Аманэ попытался объяснить это как можно осторожнее, проникновенно на него глядя. – Цукаса, рано или поздно ты должен будешь впустить в свою жизнь и других. Ты всегда будешь окружён кем-то ещё, но увидишь: это очень интересно и весело – узнавать новых людей, изучать их эмоции, дружить, проводить время вместе... У нас с тобой должны появиться друзья. – Зачем ещё кто-то, если есть ты? – но Цукаса лишь упрямо сдвинул брови, услышав это. Друзья? Какие ещё друзья, что значит – быть друзьями? Ему это и неинтересно, он точно не хочет делить Аманэ с кем-либо. Никогда. – Но друзья тоже будут любить тебя!        Цукаса замер. «Тоже?» – протестующее нечто внутри него несколько смягчилось. Напряжение в венах, едкое и щекочущее, отлегло, жёсткий узел недоверия чуть ослаб. Но только лишь чуть-чуть. Это в общем-то ничего не изменило, не убавило настороженности в его глазах. Только лишь породило слабый отблеск сомнения и любопытства в самой их глубине. И неохотное желание хотя бы пропустить смысл слов брата в свою голову. – Скоро мы с тобой пойдём в школу, Цукаса. И там будет много других ребят, с которыми мы сможем подружиться. Это будет здорово, правда, – Аманэ тем временем продолжал убедительно вещать, вдохновенно глядя куда-то вперёд и вверх, будто в будущее. Он и правда... С нетерпением ждал того дня, когда сможет пойти в школу, искренне этого хотел. Чтобы учиться. И счастливо проводить время вместе с новыми друзьями. – Ну зачем нам вообще туда идти, в эту школу? – а Цукаса даже не представлял, что там будет, в школе. Он слышал об этом, но не имел ни малейшего понятия, зачем она нужна и чем там занимаются. – Цукаса не хочет... – Чтобы научиться всему важному для будущего и скорее повзрослеть, – Аманэ стал терпеливо объяснять, вновь к нему повернувшись. Он понимал, насколько это сейчас важно, ужасно важно: если Цукаса заранее не усвоит, что школа действительно нужна и играет в жизни огромную роль, он никогда не станет даже пытаться подстроиться под её систему. – Если мы не получим школьных знаний, то никогда не сможем стать космонавтами и полететь в космос, понимаешь?        Получив в ответ долгий задумчивый взгляд, неопределённое молчание и ни единого движения в мимике брата, он решил, что всё же понимает. Или хотя бы думает об этом, ведь иначе быть не может: Цукаса ведь тоже хочет полететь вместе с ним в космос... Ничего ведь не изменилось? – Но... В школе все будет не так, как дома или в садике, – набрав в лёгкие побольше воздуха и чувствуя даже, как пересыхает во рту от волнения, он продолжил спокойным ненавязчивым тоном. – Нам придётся вести себя совсем по-другому, соблюдать много правил и делать то, что говорят учителя... – Но я хочу сам решать, что мне делать! – Цукасу вновь будто осой ужалило возмущение. Как это так? Кто-то правда думает, что может указывать ему, что и когда делать?... С чего бы? Он привык сам всё решать, и это не должно меняться! По крайней мере он никогда на это не согласится. – Никто не должен Цукасе в этом мешать, я... – Цукаса! – не сдержавшись, Аманэ перебил его, невольно повысив голос и сверкнув глазами. И тут же пожалел об этом: он не хотел ведь кричать, совсем нет. «Но... Иногда слова доходят до него лучше именно так», – к сожалению, он видел, как брат замер, тут же замолчав, и уставился на него полностью осознанным округлившимся взглядом. К сожалению, это работало, как бы он ни чувствовал себя мерзко, давя на близнеца... Иногда это необходимо, поэтому он продолжил говорить с нажимом и эмоциями, но также с печатью искренней горечи раскаяния на бледном лице . – Пойми... Не всегда все может быть так, как ты хочешь. Иногда выбора нет. Просто надо делать так, как говорят, потому что так устроена жизнь! И если ты не будешь вести себя в школе как следует, то мы... Мы не сможем учиться вместе! Потому что мама найдёт тебе специального наставника, который будет заниматься с тобой на дому! Ты не слышал, как она сказала это?... Я буду все время проводить в школе, а ты – сидеть дома! Ты хочешь этого, Цукаса? – Нет... – чёрные зрачки Цукасы стремительно съели золотую кайму. Сердце сотряс удар, как при падении с велосипеда прямо на коленки. Это было так непривычно, что Аманэ кричит... Так, что аж звон его голоса до сих пор стоит в ушах. Такое бывало очень, очень редко, потому что обычно Аманэ говорит тихим и мягким голосом. А сейчас... Значит, сейчас происходит что-то правда очень важное, что-то, что придётся принять вопреки желанию. Тем более что это связано с их счастьем! – Я... Не хочу. Не хочу! – он судорожно замотал головой. Внутри всё дрожало в искреннем испуге и отторжении. – И-и сделаю всё, чтобы так не было! Я не хочу, чтобы нас разлучили! – Вот и хорошо... Я тоже не хочу этого, Цукаса, – Аманэ вновь смягчился и бережно прижал его к себе с упоительной лаской. «Я рад, что ты понял, не представляешь, как рад...» – но сквозь светлое облегчение всё ещё поступала жалость и глубокая горькая печаль, но он старался не дать им захлестнуть его с головой. Нельзя больше раскисать, нельзя поддаваться эмоциям, потому что теперь он отвечает не только за себя, но и за Цукасу. И должен крепиться ради него. Чтобы поддерживать его. – Я знаю, вместе мы обязательно справимся. Я помогу тебе, всё будет хорошо. – Угу...– Цукаса засопел, пытаясь совладать со множеством противоречивых чувств, терзающих его. «Всё будет хорошо, всё будет хорошо...» – успокаивающий голос эхом разносился по каждой его клеточке. На рукав ветровки вдруг внезапно приземлилась поздняя коричневая цикада, упав откуда-то с дерева и тихо стрекотнув перламутровыми крыльями. Мальчик без раздумий сцапал её пальцами по неизвестному импульсу. – Не надо убивать её, – но тут же почувствовал мягкое прикосновение Аманэ к своей кисти и поймал на себе его чуть тревожный, но снисходительный взгляд. Как этот взгляд смог прочитать его мысли? – Почему? – Потому что любая жизнь важна. Просто так, потому что она есть, – голос брата звучал все так же любяще и упоительно, без тени строгости или укоризны. Легко и ненавязчиво, поэтому хотелось слушать его бесконечно. Вот только есть одно "но"....       «Но Цукаса совсем не чувствует, что его жизнь важна, просто потому что она есть, Аманэ. Вот в чем дело». – А мне... Нет дела до чужой жизни, – Цукаса равнодушно вздохнул и опустил голову, пару раз поболтав ногами. – Но раз Аманэ просит... Хорошо, – он послушно разжал пальцы, и невредимое насекомое свободно вспорхнула вглубь голубых небес.       Да, он вот так запросто согласен. И не нужно никаких уговоров, криков и угроз. Почему же? Потому что когда он чувствует, что Аманэ действительно рядом с ним всем своим существом, как сейчас, он согласен совершенно на всё. Ведь ему слишком хорошо и ничего больше не нужно. Не хочется копаться в себе и других, что-то искать, пытаться привлечь внимание или отвлечься самому, не хочется разрушать и уничтожать, вымещать досаду на живых существах, отнимая у них эту незначительную жизнь. Можно просто быть хорошим любящим братиком, который никому и ничему не навредит. Возможно, больше никогда.

***

      Зима миновала чередой долгих холодных дней. В этом году она была мрачнее, чем когда-либо, потому что дом больше не согревало тепло семейного очага даже на Новый Год. Мать все реже бывала дома и чаще пила свои таблетки, отец вообще почти совсем не приходил с работы. Но между Аманэ и Цукасой было своё тепло, которое неутомимо светилось в их сердцах, грело лишь их двоих, и этого было достаточно. А потом наступила весна, как всегда полная трепетных надежд, веры в будущее и жадного желания жить. Это чувствовали все, даже Цукаса. За зиму, проведенную с Аманэ в особенно близком общении, он вообще обнаружил в себе много новых чувств, с неподдельным удивлением замечая их будто впервые и пытаясь рассмотреть, как занимательные безделушки. Это было забавно – больше узнавать об этом...       А ещё за зиму он всё-таки смог, пусть и скрепя сердце, но все же свыкнуться с мыслью, что они с Аманэ скоро должны будут пойти в школу. И жизнь изменится, хочет он того или нет. А он не хочет. И поэтому никогда не сможет полюбить школу, если только там не будет этих самых... Неизвестных туманных друзей, которые будут любить его, по словам Аманэ.       Но в общем-то, пока Аманэ рядом, все в порядке. Это всегда будет неизменным.       И вот, наступило долгожданное шестое апреля. И с самого раннего утра мать долго-долго собирала близнецов, на удивление старательно и придирчиво. За это время, пока часами приходилось вертеться у зеркала в новой идеально выглаженной школьной форме с тесными белыми воротниками и крупными золотистыми пуговицами, она, казалось, дала им больше внимания, чем за последние пол года. Работая над внешним видом детей, Юги-сан даже выглядела бодрее и приветливее, нежели обычно. Трепала Аманэ по голове, говоря что он настоящий красавчик в этой строгой форме, и беззлобно журила Цукасу, за то что от скуки тот постоянно дёргал пуговицы на пиджаке. Она будто бы на время вернулась к прежней себе... Должно быть, потому что в процессе Юги-сан могла хоть на миг почувствовать себя обычной матерью в обычной семье: такой же, как и все более счастливые соседки.        Господин Юги тоже был в особенно хорошем расположении духа в этот день. Было удивительным уже то, что он вообще выделил время, чтобы отвезти близнецов в школу. Явно принарядившись лучше обычного, как и жена, он даже разговаривал и шутил, сидя за рулём, что в последний раз было настолько давно, что казалось даже непривычным. Он обращался к смирно сидящим в салоне детям, вспоминал что-то о собственных школьных годах, убеждая их, что это бесценный опыт; делился с женой своими надеждами, что близнецы будут отлично учиться и найдут много друзей, а та вторила ему с вполне искренней улыбкой. И Аманэ был счастлив, счастлив до глубины души вновь чувствовать эту давно забытую лёгкую и уютную атмосферу в кругу их семьи. Вернее, её отголосок, но всё же.        Ведь он прекрасно видел, что морщины на лице отца натянуты, улыбка полна неестественности, а весёлые на первый взгляд слова наиграны до невозможности. Слышал, что щебетание и смех матери нервные и принужденные, как под дулом пистолета. Чувствовал, что всё, что делают сейчас родители, всё их поведение – лишь пьеса в театре жизни, не больше. Они просто ни с того ни с сего старательно делают вид, что в их семье никогда не происходило ничего страшного, хотя все знают, что это не так.       Но может, это всё и было лишь для того, чтобы хотя бы сегодня выставить себя идеальными родителями перед самими собой, Аманэ всё равно был очень рад. Потому что этот день всё равно обещает быть лучшим. Разве может быть иначе в такую солнечную цветущую весну?        Когда машина, наконец, плавно остановилась у обочины напротив строгого деревянного здания, напоминающего коробочку со множеством окон, мальчик ощутил особенный прилив головокружительного волнения. Но и оно было счастливым, не стирало не широкой, чуть смущённой, но восторженной улыбки, неподвижно застывшей на его губах. Цукаса тоже испытывал волнение, особенно когда сквозь тёмное окно автомобиля различал множество человеческих силуэтов во дворе этого самого здания. И это волнение тревожило его, как какое-то инородное тело в сердце. Он очень не любил, когда что-то выбивало его из колеи.        Выходя из машины, Аманэ, который еле способен был оторвать взгляд от окруженной нежно-розовой дымкой цветущей сакуры школы, всё же заботливо подал ему руку. Ощутив, что она слегка влажная, он ободряюще взглянул на брата и сжал её крепче: – Не переживай, всё хорошо, Цукаса. Я с тобой.        Цукаса лишь кивнул в ответ полный доверия, и спрыгнул на асфальт, копируя при этом улыбку брата. – Понимаю, вам не терпится, но подождите отца, – мать, уже тоже покинувшая автомобиль и подошедшая к ним сзади с чуть раскинутыми руками, снисходительно усмехнулась, сама дожидаясь мужа, который доставал из багажника большую и блестящую полароидную камеру.       Через пару минут они уже вместе приближались к открытым воротам школы, и у Аманэ аж дух захватывало от радости. Сердце быстро-быстро стучало во внутреннем трепете: хотелось даже бежать вприпрыжку, но он не был уверен, что это прилично. Мальчик уже видел много-много других детей со своими родителями, которые распределились всюду: и возле ворот на тротуаре, и внутри большого школьного двора, усеянного душистыми лепестками сакуры, и возле дверей самого здания, куда все в основном стремились. И мальчики, и девочки – все были такими красивыми и нарядными, одетыми в такую же форму, как и он сам, и всё внутри сжималось в приятном предвкушении того, что сегодня он станет частью этого нового общества, заполнившего оживленным гулом всё пространство в прозрачном апрельском воздухе над школой. Вернее, они с Цукасой станут. – Аа, Юги-сан, здравствуйте! – у ворот в школьный двор мама присоединилась к группе нескольких безупречно выглядящих женщин – очевидно, её знакомых, дети которых уже находились не подле них. – Ваши близнецы – такие милашки, просто чудо! – незнакомки с искренним интересом разглядывали Аманэ и Цукасу, восхищённо сцепив ладони в замки и улыбаясь. Мать довольно смеялась и отмахивалась с пародией на кокетство. Отец терпеливо стоял в стороне, как и некоторые другие мужья.       В группе этих женщин оказалась и одна более строго одетая, более старшего возраста, но весьма приятная на первый взгляд. К ней Юги-сан обратилась совсем иначе, нежели к знакомым. С гораздо большим уважением. – Рада Вас приветствовать, Шизуру-сенсей, – откуда-то она уже знала её имя. Обе женщины согнулись в вежливом поклоне. – Я уже предупреждала о том, что, к сожалению, мы с супругом не сможем сопровождать близнецов в их первый школьный день, но снова очень Вас прошу: пожалуйста, позаботьтесь о них.        «Так мама и папа не будут здесь с нами?» – Аманэ уже ни капли не удивился, услышав эти слова на фоне общего счастливого шума, разговоров и смеха. Только глухое разочарование уныло заскреблось где-то под сердцем, где-то очень далеко и едва ощутимо. Потому что он уже привык. Он уже научился быть один. – Солнышки, – мать чуть склонилась к ним с братом, и её беленое лицо перекосили морщины искусственного сожаления. Голос зазвучал тошнотворно сладко в своей неестественности, Аманэ никогда ещё его не слышал таким. – Мне очень жаль, но мы с отцом сейчас должны ехать на работу. Шизуру-сенсей о вас позаботится, она очень хорошая. Поэтому просто слушайтесь её, ладно? Тора-сан заберёт вас после занятий, ждите её у этих ворот. – Хорошо, мама, – безэмоционально кивнул Аманэ, никак не меняясь в лице. В этот момент они с Цукасой были особенно похожи. – Не волнуйся о нас, всё будет в порядке. – Какой же ты у меня умница, Аманэ, – мельком взглянув на знакомых, она гордо улыбнулась и позвала мужа все тем же противным медовым голоском: – Дорого-ой, иди сюда! Сделаем фотографию и поедем.        Аманэ с Цукасой быстренько поставили у школьных ворот, отряхнули им пиджаки, одернули рукавчики, приказали замереть и улыбаться. И отец щёлкнул их со вспышкой. Из камеры с тихим жужжанием медленно вылезла черно-белая фотография с двумя прелестными одинаковыми мальчиками, что мило держались за руки под сводами осыпающейся сакуры. В чёрной школьной форме с позолоченными пуговицами, в красивых фуражках на головах и пластмассовыми улыбками на лицах. – Ну, всё, нам пора. Ничего не бойтесь и ведите себя хорошо, – было сказано отцом на прощание, и они с женой, попрощавшись и со всеми знакомыми, под руку направились к машине, все ещё изображая прекрасную пару. Они уехали.        «Ну и ладно. Подумаешь. Мы и сами справимся, правда, Цукаса?» – вкус разочарования как назло все больше жег язык, но Аманэ изо всех сил пытался сбить его, крепче сжимая руку притихшего брата и глядя в его глаза, в которых читалось лишь молчаливое напряжение. Как и всегда, когда он был среди чужих людей, а их было много. Шизуру-сенсей сначала отвела их к другой женщине, которая стояла с большой табличкой "1-B" и собирала вокруг себя других детей. Все были с родителями, все, кроме них. Разговаривали, смеялись, тоже долго фотографировались в разных позах на фоне школы. Только всей семьёй. Они выглядели очень счастливыми, и Аманэ сам незаметно для себя ощутил волну неловкости, обжигающую грудную клетку. Ему казалось, что они с братом сильно выделяются на фоне этой толпы. Что они здесь лишние и чужие.       И в то же время благодаря этому впервые возникнувшему чувству он задумался о том, почему же на самом деле Цукаса никогда не любил быть среди людей. Может, дело в том, что сердцем он всё равно всегда ощущал, что какой-то не такой на фоне других? Что выделяется? Что ему не место среди остальных?..        «Тогда я очень понимаю его... И это грустно, ужасно грустно», – новый вздох отяжелел. Потоки радости, что пронизывали его с момента прибытия сюда, начали неуловимо иссякать, оставляя в сердце неприятно зудящие проталины, пока они с братом вслед за всеми входили в школу, поднимались по этажам и проходили мимо множества дверей с разными табличками.        Аманэ теперь уже не испытывал того же восторга. Но всё равно с интересом смотрел по сторонам, изучал робким взглядом оживленные лица ребят, которые вместе с ними гурьбой входили в класс под табличкой "1-B". Он не терял надежды, что в итоге всё равно всё будет хорошо, они заведут друзей – в конце концов, в остальные дни все всё равно будут учиться без родителей, и они перестанут невольно выделяться.        А Цукаса, замкнувшись в собственном мире и полностью абстрагировавшись, просто следовал за ним, ведомый, как щенок на поводке. Всё было слишком, слишком непривычным, он совершенно не хотел в этом участвовать, но выбора уже не было. Но даже сквозь панцирь своего отчуждения он всё ещё прекрасно чувствовал атмосферу, царящую вокруг. Пока что она была лишь полна торжественности и чужой весёлости. Это утомляло, но приходилось убеждать себя, что он просто должен через это пройти. Ради того, чтобы быть с Аманэ.       Который обещал ему, что всё будет хорошо и они заведут друзей.       В классе, полном разрозненного гомона и смешков новоиспеченных учеников, которые пока что кучковались ближе к родителям, ведущим свои светские беседы у распахнутых окон, повисло нетерпеливое ожидание учителя и сладкий душок цветущей вишни. Аманэ выискал беспокойным взглядом две рядом стоящие парты, на которых не лежало ничьих ещё сумок, и они как раз оказались у окна – ближе к свету и красивому виду. И в самой гуще других детей, к которым он двинулся с дружелюбной улыбкой и настроем на непринуждённое милое общение.       Но как только они с Цукасой подошли... Как только подошли, Аманэ вдруг столкнулся взглядом со знакомым лицом, и мурашки растерянности и испуга волной пробежали по его спине – он никак не ожидал, что может встретиться здесь с кем-то, кого он уже знает, с кем-то из его детского сада. Почему-то он совсем не думал об этом. Но рядом с одним знакомым лицом, что прожгло обоих близнецов настороженным враждебным взглядом, тут же мелькнуло и второе, напряжённое и недоверчивое, а затем и третье – это был тот самый Инори-кун, который не раз пострадал от Цукасы. Именно он, похоже, обратил внимание всех знакомых на подошедших близнецов, с гримасой яростного негодования раздувая ноздри и ревностно указывая на них пальцем, как на кого-то, кто не должен быть здесь. Но посмел заявиться. – Смотрите! Это же эти два психа Юги! Нигде нет от них покоя, они что, специально преследуют нас?! – выкрикнул он будто бы специально как можно громче, так что все без исключения ученики, в том числе и те, кто совсем их не знал, устремили вопросительные взгляды на близнецов. Как и их родители, которые тут же напряглись и всполошились. – Что? Что такое, в чем дело? – тревожно перекликалось между ними со всех сторон, и каждый новый вопрос, звуча всё более подозрительно и строго, заставлял Аманэ невольно вжимать голову в плечи. Что происходит?        В следующий миг, будто бы взявшись из неоткуда, матери тех самых детей, которых он знал из сада, угрожающе возвысились над ними чёрными фигурами на почему-то залитым вдруг красным фоне, холодно сверкая глазами и сложив руки на груди. – О-о, советую вам держать своих детей подальше от этих порождений дьявола, – едко и чётко высказалась мать Инори, обращаясь к остальным родителям с нескрываемым пренебрежением в голосе. – Они не просто плохо воспитаны, но и неадекватны, опасны! У них явно проблемы с головой. Не понимаю, как их вообще приняли в школу... – Да! Один из них – Цукаса – растерзал котёнка в детском саду! Просто так! – Инори же, активно жестикулируя, в свою очередь уже вовсю вещал окружившим его детям всю правду. С искренним возмущением, злостью и болью – настоящей болью, ибо тот страшный день он прекрасно помнил до сих пор. Ему не нужно было делать вид, что он был до глубины души ошарашен тем убийством невинного животного, которое в детском воображении переросло в настоящий кошмар с бессердечным монстром Цукасой в главной роли. И поэтому, слушая его, все безоговорочно верили, в ужасе ахая и закрывая рты руками. – А ещё он жестоко избил меня, чуть не пробил мне голову! Чуть не сломал позвоночник! Он просто ненормальный, а его брат, Аманэ, ничем не лучше: покрывает всё, что бы он ни делал! Так что лучше держитесь от них подальше... Они способны на всё!       И весь класс, весь новый коллектив, слившись в одно целое с множеством мертвенно бедных лиц и широко раскрытых глаз, как в каком-то безумном ночном кошмаре – все они разом обернулись на застывших в паралитическом ступоре близнецов и всей гурьбою молча шарахнулись от них, делая шаг прочь. Будто говоря каждой напряжённой чертой испуганных и осуждающих круглых лиц: «Да, уж лучше мы будем держаться подальше от таких, как они».       «Нет... Нет, всё не так...» – не веря своим ушам, Аманэ всё ещё дружелюбно улыбался, как кукла с каменным лицом. Хотя эта улыбка вот-вот готова была осыпаться, как штукатурка старого дома под снос, как пыльца с крыльев мёртвого мотылька. Эти возражения, которые могли лишь слабо звучать в тон утихающей пульсации сосудов его раздавленного сердца, они были тихи, ничтожны и беспомощны.       Цукаса же стоял без улыбки, уставившись в одну точку мимо всех этих неуклюжих фигур и страшных искореженных лиц, в самую глубь искаженной картины. Он прекрасно слышал все эти слова о нём. И понял, что друзей они с Аманэ никогда не заведут. Потому что между ними и остальным миром с самого их рождения выросла огромная ледяная стена, которую им никогда не перелезть. Да и зачем? Пусть уж лучше она будет защищать их. Вечно.