Другой

      Март сиротливо приютился на кончике учебного года. А Аманэ на своей последней парте, куда их с братом уже давно пересадили по одной единственной причине. Ну и ладно. С этого места даже удобнее смотреть в окно, что он всё чаще стал делать прямо на уроках в последнее время.        На улице хорошо. На чёрных тонких ветках, что перечёркивают пронзительно голубое весеннее небо за стеклом, красуются редкие крупинки бело-розовых бутонов. Сакура ещё не зацвела, даже нежные светло-зелёные листочки только-только проклюнулись; но скоро придёт и её время. А пока шумные воробьи резво прыгают по изящным ветвям, оживляя своим задорным чириканьем всё пространство кругом. Такие весёлые и беззаботные... Прямо как младшеклассники на перемене в их ребяческой возне. Но только не они с Цукасой, хах.       Аманэ отвёл взгляд от окна, похоронив в себе вздох, полный сожаления. Подперев щёку рукой, он уныло устремил взгляд на доску, пытаясь вновь вернуться к запоминанию материала, чтобы не думать о плохом. Да и скоро переводные тесты, как-никак...        Да, прошёл уже почти целый год с того самого несчастливого дня, когда близнецы впервые переступили порог школы. Дня, который Аманэ не мог вспоминать без тяжёлой судороги в груди, без желания рефлекторно втянуть голову в плечи. В тот день, когда они были прокляты, когда весь класс сразу же поставил на них с братом крест, он до последнего не мог поверить, что все мечты, которыми они жили, могут быть рассечены на мелкие кусочки лишь несколькими хлёсткими фразами. Даже если всё, что о них говорили в тот день, было чистой правдой, даже если у всех была причина сразу же отстраниться от них с Цукасой... Мальчик до конца верил в своей израненной наивности, что всё ещё может быть хорошо. Что рано или поздно все забудут о том, что рассказали дети из сада, и класс сможет их простить и принять. Что скоро все поймут, что на самом деле они с Цукасой вовсе не опасны, что они такие же, как и все. Он правда верил, да и продолжал жалко верить до сих пор, что конце концов они всё-таки смогут найти друзей. Но... Прошёл год, а ничего так и не изменилось.       Они так и остались двумя одинокими белыми воронами не только в своём классе, но и для всей школы. Ведь все первогодки, стоит им лишь пересечь школьные ворота, становятся частью одного большого организма – беспощадного ко всему инородному и личному коллектива, важным звеном которого являются слухи и сплетни. Поэтому очень скоро все до единого в этой школе узнали, что в классе 1-В теперь учатся двое маленьких убийц; двое ненормальных, странных, двое психов – монстров в человеческом обличие, что способны на всё. Двое выскочек, что возомнили себя невесть кем, раз смеют так открыто выделяться и вести себя не как все. Двое, от кого надо держаться подальше, но ни за что не давать им спуску. Двое, кому не место среди остальных. Двое... – О-ох, ну почему так скучно, – протяжный капризный вздох сидящего рядом Цукасы как всегда прозвучал на всю аудиторию, врываясь в размеренный ход занятия неестественно громким звуком. От которого Аманэ невольно вздрагивает, и мурашки волной проносятся по всему телу. Вот опять. «Сейчас опять все посмотрят на нас...»        И весь класс действительно, как по команде, оторвался от своих чёрно-белых учебников и медленно обернулся на их парту, затерянную где-то в самом конце учебной комнаты. Аманэ даже казалось, что он явственно слышит хруст десятка затёкших шей. Уже даже не прозвучало ни единого едкого слова, ни единый возмущенный шёпот не пронёсся сквозняком по классу – за год все привыкли к постоянным помехам на уроках. Всё просто было написано на потемневших детских лицах, полных чистейшего общего презрения и немой брезгливости. Как будто бы все смотрели на них с вершины недосягаемого утёса, как на тех, чьё существование здесь допущено просто по чьей-то нелепой непростительной ошибке. Да и не только здесь. – Всё, я больше не могу, Аманэ, я хочу погулять! – Цукасе же всегда было решительно всё равно, кто и как на него смотрит. Ему и без контакта с окружающими где-то там в районе сердца было предельно ясно, что ему здесь не рады, так же как и дома. Он прекрасно знал это, как прописную истину, но что она даёт? Ничего. Жизнь продолжается, и не важно, любят его или ненавидят. Его всегда ненавидели, этот факт не так давно проступил в голове чёрнильным пятном.        «И что с того?» – но лишь равнодушная полуулыбка чуть покалывает уголки губ, когда эта мысль вновь отражается в тёмной глади его души. «Мне всё равно. Мне всегда будет всё равно, ведь у меня есть Аманэ. Больше никто и не нужен. Цукаса просто будет и дальше делать что хочет, вот и всё».        А в этот ползущий, как сонная муха, полдень он ужасно хотел размяться. На уроках всегда было невыносимо скучно, ему совсем они не нравились в отличие от брата. И что Аманэ в них нашёл? Цукаса искренне не понимал. Как можно любить школу. Как вообще можно соблюдать все эти проклятые правила, о которых ему твердят здесь каждый день, будто связывая по рукам и ногам против воли. Здесь он совсем не может делать то, что хочет! Но он правда... старается. Иногда он очень старается сидеть тихо целый урок, когда ужасно хочется поболтать с братом, показать ему свои хаотичные каракули в тетрадке; посмеяться над нелепыми очками на носу учителя, пустить бумажный самолётик летать по классу и вместе с Аманэ бегать за ним, не думая ни о чём; или пойти разрисовать доску и стены всеми разноцветными мелками, какие только есть в коробке на учительском столе, чтобы было красиво! Или вообще уйти из класса и просто полежать на прогретой солнцем школьной крыше, держась за руки и уставившись в облака. Раньше они часто так и делали, могли уйти с этих муторных занятий в любой момент, но теперь Аманэ этого не позволяет. Должно быть, это вина учителей, которые постоянно пристают к нему и говорят всякую ерунду на этот счёт. Зачем он только их слушает? Они ведь никто.        И уж конечно, Цукаса иногда старается быть смирным вовсе не из-за них. А только ради Аманэ. Чтобы их не разлучили, чтобы его не отправили учиться на дому.        «Почему мы оба не можем учиться на дому? Почему мы вообще должны ходить в эту школу? Только потому что так делают все?... Хах... Как же глупо всё устроено», – с насмешкой подумал мальчик, легко вскакивая с неудобного скрипучего стула и блаженно вытягиваясь в полный рост с шумным клыкастым зевком, перекрывшим собой монотонные объяснения учителя, речь которого неловко оборвалась. Как же жаль, что они с Аманэ не могут остаться только вдвоём в этом мире... Потому что из его головы периодически напрочь вылетает, что это на самом деле не так. – Ну что, ты идёшь, Аманэ? – задорно крутанувшись волчком и растопырив руки, Цукаса порхнул в проём между партами и с лукавым прищуром оглянулся через плечо на застывшего за своим местом брата. О, с каким же лицом он на него смотрит... Такое милое. Щёки стремительно розовеют, взгляд нервно бегает туда-сюда по всем углам класса, он часто моргает. И голос, звуча выше обычного, подпрыгивает, как велосипед на каменистой тропинке: – Ц-цукаса, пожалуйста, вернись! Урок ещё не окончен... – А ты поймай меня, – Цукаса опустил веки и хихикнул, прикрыв рот рукой и не сводя с близнеца глаз. Полупрыжком отдалился ещё на шаг. Пусть Аманэ не думает, что может так просто от него отделаться. Ведь всё, чего он сейчас на самом деле хочет больше всего, так это лишь привлечь его внимание. Цукасе не нравилось, когда брат был поглощен учёбой и совсем его не замечал, будто вовсе забывая про их совместное существование в этих стенах. И совершенно плевать, что его игривый голос сейчас один звенит в тяжёлой спёртой тишине.        И Аманэ, конечно же, вскочил за ним следом всё с тем же лицом, черты которого превратились в небрежный подвижный рисунок. Быстро, но мягко перехватил его запястье в воздухе и потянул на себя, умоляюще заглядывая в прищур огромных кошачьих глаз. – Цукаса, прошу, ну потерпи ещё немного, осталось всего пятнадцать минут до конца... – в этот миг, когда ему уже далеко не в первый раз приходилось прилюдно всячески уговаривать брата успокоиться и спасать дисциплину на уроке, Аманэ чувствовал себя ужасно. Эти глубоко порицающие взгляды и ядовитые усмешки, что держали их под прицелом со всех сторон, сушили горло и сковывали тело. Он чувствовал себя центром нелепого представления, которое будто намеренно устроил Цукаса, при этом сделав его главным клоуном. Ведь он уже столько раз просил его, объяснял, что можно, а что нельзя делать в школе, но всё бесполезно... Снова и снова брат может выкинуть на уроке любой трюк, а потом вся школа... Будет увлечённо обсуждать это.       «Как бы я хотел... Просто исчезнуть», – Аманэ едва держался, чтобы не закрыть глаза и не закусить губу. И не выбежать из класса, лишь бы только не видеть лиц одноклассников, что смотрят на него, как на что-то правда отвратительное. Они с Цукасой мешают вести урок, нарушают дисциплину, да, но это не его вина! Просто так выходит... «Мне правда, правда очень жаль, я вовсе не хочу мешать», – каждый раз сердце бешено разгонялось, как впервые. И он искренне хотел, сгибаясь в низком поклоне со слезами на глазах просить прощения у учителя и у всего класса, которые вынуждены страдать из-за них.        Но также он хотел бы... С жалким огоньком мольбы в сердце хотел бы попросить этих детей, со многими из которых они когда-то вполне хорошо общались в детском саду, не судить их с братом так строго. Попросить хоть раз понять, хотя бы попытаться проникнуться... Ведь они с Цукасой правда стараются изо всех сил! Благодаря его усилиям брат уже ведёт себя гораздо лучше, чем в начале года, разве это не заметно?!... Но мальчик не смел обращаться с такой просьбой, боясь в очередной раз быть отвергнутым и в глубине души зная, что не зря. – Цукаса-кун, тебе стоит послушаться брата, – учитель, конечно, не мог оставить эту ситуацию без внимания. С тяжёлым вздохом он вынужден был потратить время на успокоение этого проблемного мальчишки. Уже в который раз. Хотя будь его воля, он бы просто игнорировал все выходки Цукасы, но как объяснить целому классу возмущенных... Нет, даже разъяренных мордашек, почему все должны соблюдать дисциплину, а кто-то может так просто творить что вздумается? Никого не устроило уклончивое объяснение, что Цукаса "немного особенный". Но не мог же он с первых же дней просто объявить всему классу, что их товарищ... Что у него некоторые проблемы с головой, что он не такой, как они. У близнецов Юги и так достаточно проблем в коллективе. – Тебе нужно всегда брать пример со старшего брата, – прочистив горло, он ничего не выражающим скучным тоном обратился к Цукасе, который даже не удосужился повернуться к нему лицом. Но какая разница: ведь эти слова лишь для галочки. И для бедного Аманэ, который наверняка уже ужасно замучился с таким братом, разве что... Ведь он незаслуженно сделался изгоем вместе с Цукасой, стал для всех без вины виноватым, хотя вполне нормален, даже более того. Учителю действительно было жаль этого способного и старательного мальчика, когда он видел его дрожащий взгляд, ищущий сочувствия у холодной толпы... Он не заслужил подобной участи. – Аманэ хороший, умный и трудолюбивый ученик. Он не нарушает дисциплину, хорошо учится, аккуратно ведёт тетради, всегда старается всем помочь, добрый, вежливый и воспитанный. Тебе тоже нужно стремиться стать таким, как он. Ты же не хочешь и дальше отставать от брата?       Аманэ вспыхнул – Цукаса прекрасно видел, как загорелись кончики его ушей, а взгляд устремился в пол. Дрожащая улыбка растянула бледные покусанные губы. «Что?...» – но до собственного разума не сразу дошла суть слов, что неприятным ударом врезались в спину. Цукаса не смог проигнорировать их, как что-то, что касалось его и Аманэ, но чужой монотонный голос комком пыли застрял в шестерёнках мудреного механизма его сердца, замедляя его работу. Настолько, что мальчик даже выпал из реальности, превратившись в молчаливую покорную массу, которую Аманэ наконец-то без труда смог вернуть за парту. И урок продолжился в отяжелевшей атмосфере.        «Аманэ лучше меня?... » – вперив взгляд в одну точку будто где-то внутри себя, Цукаса сглотнул, и этот звук рокотом прокатился от виска к виску. «Но почему? Мы же совсем одинаковые...» – противное чувство шевельнулось в животе, как тошнотворный рефлекс, когда принимаешь горькое лекарство. Кажется, этот вывод ему ужасно не нравится, и хочется выплюнуть его обратно, как то же лекарство, но почему-то нельзя. Он всё ещё мешает шестеренкам работать дальше как обычно, но они изо всех сил пытаются его перемолоть. Смогут ли? – Пф, – Цукаса поморщился, передёрнул плечами и, вновь увидев перед собой непонятные символы на тёмной глади доски, повернулся к брату в каком-то неясном самому себе волнении. – Тогда я полежу у тебя на коленях, Аманэ, – не дожидаясь разрешения, он сверкнул пустой улыбкой и расслабленно плюхнулся на мягкие ляшки Аманэ, который ощутимо вздрогнул, но лишь удостоил его беглым растерянным взглядом, поджав губы и вновь принявшись что-то быстро записывать в тетрадь. И снова это лицо. Красное, как помидор, беззащитное, поддёрнутое лёгкой сияющей испариной, оно отражалось в огромных круглых глазах Цукасы. Солнечный луч из-за окна падал прямо на его физиономию и жёг радужку, но он продолжал неотрывно смотреть, всё так же бессмысленно улыбаясь. Да, Аманэ прямо-таки сжался в комочек, он чувствовует, как брат напряжён, и уже не в первый раз видит его таким. Всё потому, что Цукаса опять сказал что-то прямо на весь класс.       Раньше он совсем не понимал этой новой эмоции, что стала появляться на лице брата чуть ли не после каждого его действия в стенах этой школы. Но теперь он уже знает, что это такое... И вовсе не сам Аманэ рассказал ему о ней.       Это сделал, кажется, тренер по борьбе. Цукаса уже не помнил его имени, да и не то чтобы вообще когда-либо его знал. Всё началось пару месяцев назад, когда их классу объявили, что со следующего года можно будет по желанию вступить в различные кружки, а пока они могут свободно посещать занятия как гости, наблюдать за ходом занятий, а иногда и самим принимать участие. Список кружков, что листком опустился на их парту в день этого объявления, был очень длинным, но Аманэ не стал даже читать: сразу же принялся чирикать в своей карточке слово "астрономия", пока Цукаса задумчиво следил за движениями его руки. А ему что делать?.. Кружок астрономии – это разве очень весело? – Тебе не обязательно во всем следовать за мной, Цукаса, – оторвавшись от своего занятия, брат ободряюще на него взглянул и чуть улыбнулся, кивая на список. – Ты можешь выбрать что угодно, что тебе действительно нравится.        «А что мне нравится?» – эта фраза тогда ввела его в ступор. Столбцы бессмысленных слов замелькали перед жёлтыми глазами вверх-вниз, но взгляд ни за что не мог уцепиться, теряясь в тумане недоумения. И едва ощутимо засвербившего в ключицах беспокойства. Что же ему нравится? Какой странный вопрос... Да ничего. Ничего ему не нравится. Но почему? Аманэ вот так сильно любит космос, а он... Любит только Аманэ. Мало что в этом мире его волнует помимо Аманэ. И в этом разница между ними.        Стоило лишь подумать об этом, как неведомое усилие невольно сжало челюсти. И мальчик вновь уже более вдумчиво прошёлся по списку, внезапно обнаруживая в самом конце иероглиф "борьба". Борьба... Это зазвучало вдруг как что-то очень близкое и знакомое.        «О-о, а ведь это правда интересно...» – матовые чёрные зрачки расширились. И рука сама собой потянулась к ручке. «Кажется, всё же есть что-то, что Цукасе нравится», – пока он коряво выводил нужные слова, воспоминания о том, как трещала чья-то голова от его лобового удара, как беспомощное тело когда-то брыкалось под ним, как ощущение собственной силы и превосходства, радость победы над противником переполняли всё его существо и разгоняли кровь – всё это распустилось в памяти багровыми маковыми цветами. И они ему действительно понравились. Да, это то, что нужно, с этим связано замечательное чувство.        А дальше был большой спортивный зал, устиланный матами и залитый золотыми лучами раннего вечера; горячий воздух, пахнущий резиной и потом, пронзительный звук свистка, режущий виски, куча белых халатов вокруг и босой Аманэ в таком же забавном халате рядом с ним. А как иначе? Цукаса не собирался с ним расставаться, и они вместе ходили и на борьбу, и на астрономию в разные дни недели. Но Цукаса долго не мог понять... Не мог понять, что происходит, почему они не дерутся? Они ни с кем не дрались ни на первом, ни на втором занятии, а только делали какие-то бессмысленные скучные упражнения и смотрели, как мужчина со свистком, называемый тренером, показывал разные приёмы. И не было никакой борьбы. А когда всё же наконец-то настал тот день, когда она началась, их с Аманэ просто не допустили до поединков, ведь они - лишь новички. Не было предела его возмущению! Настолько, что Цукаса стал неугомонно просить тренера дать ему противника. Он упорно заявлял, что знает, что и как делать, что обязательно справится, и сам ничуть в этом не сомневался – он же и правда прекрасно знает, что надо сделать, чтобы победить. И не нужны никакие приёмы... Стоит только дать себе волю.       В конце концов, тренер неохотно разрешил попробовать себя в поединке "этому наглецу, который не уважает старших, но горит жаждой сражения". И тогда Цукаса, переполненный искренним щенячьим восторгом, наконец увидел перед собой своего врага, которого он должен уничтожить – прямо как в фильмах, хотя это был всего лишь какой-то второгодка. И прямо как тогда, в садике, когда разъяренный мальчишка бросился на него. Теперь происходило то же самое, и сладостное предвкушение повтора обволакивало разум, щурило глаза, растягивало губы в довольной ухмылке, пока противник вставал в стойку.        «Ха-хах, никто на свете не смеет причинить мне вред! Ему конец».        Цукасе правда очень нравилась борьба. И лишь второгодка двинулся с места, он набросился на него с полной концентрацией в чертах, но с бешено разгоняющимся сердцем. Он был готов показать всем, всем, кто смотрел на них, всем, кто не верил в него, а также Аманэ и, главное, самому себе – на что он способен. Насколько он силён на самом деле. Что будет, если он выплеснет всю свою силу. Ведь наконец-то он может это сделать! Никто же здесь не будет его останавливать? Никто не посмеет сказать, что это плохо. Ведь здесь именно это и нужно делать, ради этого он и пришёл. Это же кружок борьбы, верно?       И он имеет полное право оставить от этого мальчишки только мокрое мес... – Цукаса-кун, довольно! Хватит, остановись сейчас же! – но почему-то тревожные крики тренера раскатом грома пронеслись под потолком зала, пронзённого оглушительными трелями свистка, резанувшими по ушам. – Эй...Эй, эй, с-стой! Да что с тобой, прек... Ааа!! – и юный срывающийся голос, полный непонимания и подступающего ледяного ужаса вдруг обратился в пронзительный болезненный вопль, когда в один миг оседлавший уже сраженного соперника Цукаса с приятным хрустом заломил его напряженную руку за спину, как какой-то игрушечный рычаг.        После этого началось что-то странное. То, чего он никак не ожидал, что свело непонятным горьким привкусом кончик языка. Он понял лишь то, что на самом деле даже здесь ему не позволено побеждать так, как он хочет. Что ему не позволено делать то, что нравится, в отличие от остальных. Но не понял, почему. Почему он так ограничен? Почему всю жизнь должен подавлять себя?...        Занятие было прервано. Не помнящего себя от слёз побитого второгодку, который не мог и пошевелить стремительно опухающей рукой, тут же отвели в медпункт все те, кто успел оправиться от шока, попутно утирая ему сопли и кровь с лица. А потом тренер вызвал их с Аманэ на разговор в свою подсобку. Сбивчиво говорил что-то про сломанную руку, про классного руководителя, про родителей, что Цукаса не умеет контролировать свою силу, поэтому ему пока рано посещать этот кружок и они не должны больше здесь появляться. При этом Аманэ, за которым Цукаса непрерывно наблюдал, пропуская мимо ушей большую часть слов, мог лишь кивать и кланяться по десять раз в минуту, дрожать ресницами и краснеть всё сильнее с каждым мигом, будто превращаясь в расплавленный диск солнца на закате. Пот градом катился с его лица, сияющие капли стекали за шиворот. Аманэ был одним из тех, кто в итоге смог оттащить заходящегося восторженным азартом брата от жертвы. – Да, Такеда-сан... Умоляю, простите нас, мы всё поняли, мы больше никогда не придём, но только... – его хриплый шёпот звучал очень непривычно, будто бы совсем чужой, такой напуганный... Аманэ наконец разогнулся и поднял застланные влажной пеленой глаза на тренера: они выглядели так, будто вот-вот были готовы рассыпаться стеклянными осколками. – Умоляю, не говорите никому о случившемся! Прошу Вас... – отчаянным возгласом сорвалось с его пересохших губ. – Вот видишь, Цукаса... – тренер с глубочайшим осуждением перевёл на него пронзительный взгляд. – Насколько твоему старшему брату за тебя стыдно. Он должен страдать от позора и унижения в глазах остальных из-за твоего поступка, отдуваться за тебя, спасать вашу репутацию, в то время как ты даже не осознаешь своей вины. А я просто должен буду поставить в известность взрослых, но постараюсь, чтобы случай не вышел за пределы кружка, это мне вовсе ни к чему. Это позор и для меня тоже. О чем ты думал, Цукаса-кун, прежде чем нарушить все правила борьбы и покалечить товарища? Что можешь сказать в свое оправдание? Молчишь?...       «Аманэ... Стыдно из-за меня?» – Цукаса хочет домой, – это все, что он мог сказать тогда, пусто уставившись в стену.       В тот день Цукаса не смог постичь, каково это – испытывать стыд, ведь он никогда его не испытывал. Но он понял, что это определённо плохое чувство. А ещё совершенно ничтожное. Ведь оно связано с этими самыми "остальными", до которых им вообще не должно быть никакого дела, оно рождается из-за существования других людей, а значит, и вовсе ничего не стоит, даже этого скучного разговора. Но Аманэ всё равно чувствует это. Зачем? Что с ним такое?... Это же такая глупость.        Знакомство со стыдом было очень странным, но не таким уж и незначительным: оно осталось в памяти Цукасы глубоким следом. Он думал об этом и после, много раз. О том, что же значит эта жалкая эмоция, колеблющая блики в глазах брата.

***

      Таким образом, у них обоих остался только астрономический кружок. Туда близнецы и отправились после окончания чуть было не сорванного урока, предварительно пообедав на изрисованном подоконнике самого дальнего школьного туалета, скрытого где-то в конце тёмного коридора последнего этажа. Никто там практически не бывал, мало кто вообще знал о нём, поэтому Аманэ считал это место идеальным, чтобы пообедать, несмотря на сквозняк и не самую чистую и приятную обстановку... Раньше они обедали в классе вместе со всеми, но однажды старший брат раз и навсегда решил уйти куда-нибудь, чтобы "не слушать чужую болтовню". Болтовни и правда было много, как и всегда. Ведь где бы они ни были и что бы ни делали, вокруг них неизменно сгущались различные едкие слова и смешки. Некоторые из них Цукаса до сих пор помнил:        «Только посмотрите, какие убогие бенто они едят, ха-хах...»       

«Хн, похоже, их мамаше совсем плевать на них, раз она готовит такие уродливые нищенские обеды»

«А я понимаю её, мне даже жаль Юги-сан: ни за что не хотела бы себе таких детей!»        В их бенто и правда не было ни забавных осминожек из сосисок, ни весёлых рожиц из овощей или томатной пасты на подушке из риса, ни рулетиков из омлета с зеленью, как у других. Всё было максимально просто и сухо, потому что готовила это вовсе не мать, а их гувернантка Тора-сан. Но Цукаса никогда не придавал этому значения, как и всем издёвкам: он просто старался не думать о них, не обращать внимания, ведь так всегда учил Аманэ. Хотя сам Аманэ... Сам Аманэ, кажется, совсем с этим не справлялся. Поэтому и решил сбежать ото всех. Не очень-то это было понятно Цукасе. Не очень-то это было смело в его глазах. Ведь если тебе что-то не нравится – нужно просто сделать так, чтобы понравилось. Нужно взять и изменить это, чего бы оно ни стоило. Но не так давно он вдруг с искренним удивлением открыл для себя, что Аманэ совершенно на это не способен. Он никогда не прикладывал достаточно усилий, чтобы получить желаемое, никогда открыто не выражал своей воли, ему всегда с трудом удавалось настоять на чём-то своём. Он даже не пытался влиять на реальность, что явно его не устраивала. Странно это.       Но он не думал о брате хуже после этого открытия. Ведь зато у Аманэ были мечты и желания, к которым он стремился и которыми жил. А у него нет. А ещё Цукасе и самому было гораздо лучше есть в туалете, ведь нахождение среди людей всегда нещадно давило на голову незримым холодным призраком, постоянно держа в непонятном зыбком напряжении, способном вылиться во что угодно.        Кабинет, в котором располагался кружок астрономии, был небольшим, но светлым и довольно уютным. И человек там, как правило, было немного. И всё же, даже несмотря на это, Цукаса странно ощущал себя в месте, которое так обожал Аманэ. Здесь всё напоминало об Аманэ, всё было как будто создано для него: на выкрашенных в синие и сиреневые цвета стенах красовалось бесконечное множество как огромных печатных плакатов, так и детских рисунков с планетами, схемами созвездий и галактик, с туманностями, метеоритами, кометами и прочими небесными телами. Помимо красочной подвесной модели Солнечной системы в классе можно было обнаружить много макетов ракет и космических кораблей из картона или конструктора; книжные полки были битком набиты заумными книжками и энциклопедиями о космосе, а на доске, перетянутой белым холостом, с тихим неизменным шуршанием воспроизводились черно-белые ролики про происхождение вселенной. Карты, телескопы, научные журналы... Запах книг, картона и клея. Здесь было всё, что так любит Аманэ. Его место. А Цукаса чувствовал себя здесь каким-то... Подавленным. И совсем не мог определить, из-за чего же именно. Мальчик просто не знал, что он здесь делает. Чем может себя занять. Как ему избавиться от этого навязчивого желания наблюдать за каждым движением Аманэ, увлечённого здесь абсолютно любым предметом настолько, что прерывалось даже его частое дыхание, а глаза горели столь ослепительно, что Цукаса невольно щурился. Тогда брат казался ему таким недостижимым.       «Почему Аманэ никогда не смотрит так на меня?»        Лишь только они переступали порог этого кабинета, Аманэ всегда будто напрочь забывал о нём, да и вообще обо всём. И сколько бы он ни пытался привлечь его внимание с самого начала, всё было бесполезно: в итоге их снова чуть не выгнали из кружка из-за шума, который он наводил. И Аманэ очень просил его сидеть тихо, вновь напоминая, что их непременно разлучат, если он не будет соблюдать правила. Пришлось подчиниться... И каждое занятие в кружке сидеть на краю последнего ряда сдвинутых парт, разрисовывая пособие по самообороне, которое Аманэ где-то раздобыл для него. Как и сегодня. Оно, конечно, было ему куда интереснее, чем слушать про звёзды: в старой пожелтевшей книжонке много было картинок, показывающих слабости человеческого тела, секреты быстрой победы, необычные приёмы и так далее. Тексты же его не особо интересовали, и хотя хаотичное каляканье поверх этих самых текстов действительно было способно надолго занять его, всё же большую часть времени большие круглые глаза Цукасы сосредоточенно глядели поверх книги – на Аманэ, который за завесой пылинок, мерцающих в пелене солнечных лучей, явно проводил время куда лучше него, под присмотром учителя собирая очередную модель звездолёта. – Пока всё верно, Аманэ-кун, но мне надо проведать и других. Пусть Эри-тян пока присмотрит за твоей работой. – Я?... – чужой девичий голос ощетинился лисой. Проследив взглядом за его источником, Цукаса увидел силуэт какой-то долговязой девчонки с косичками, которая отстранилась и посмотрела на Аманэ так, как смотрят на них все в этой школе. Цукаса ощутил волну её страха и недоверия, что достигла его сердца в считанные секунды. – Да, Эри-тян, помоги Аманэ, пожалуйста. Я могу на тебя надеяться? – Да... Конечно, сенсей, – кривоватые ноги, обтянутые чёрными гольфами, явно через силу сделали несколько медленных шагов в сторону Аманэ, остановившись на брезгливом расстоянии от его стола. – Привет... – Аманэ, плечи которого заметно напряглись, робко поднял на неё глаза и неуверенно... Улыбнулся? Цукаса даже моргнул пару раз, пытаясь избавиться от застрявшего в носу вздоха, но приветливый отпечаток на губах брата никуда не исчез. – Прости, что доставляю тебе хлопот... Я уверен, ты очень умная и хорошо разбираешься в моделировании. Пожалуйста, позаботься обо мне.        «Почему, Аманэ?» – веки будто примерзли к черепу, пока острый ком непонимания стал медленно накручивать в груди обороты. Действительно шокированный Цукаса правда не понимал, что происходит до глупой растерянности, взгляд его темнел и мерк, сгущаясь ядовитой космической пылью. Он никак не ожидал этого от Аманэ. «Зачем это ты так говоришь с ней?... Почему улыбаешься ей? Разве ты не знаешь, чем всё кончится?» – его и без того бледное круглое лицо поблёкло ещё на тон, приобретая болезненный оттенок. Челюсти невольно сжались.        Они же оба прекрасно знают, по какому сценарию всё сейчас пойдёт. Так зачем Аманэ вновь унижается... Зачем?!        Сколько раз уже брат проходил через это. С самого их появления в школе он постоянно пытался быть ко всем дружелюбным, хотя ничтожества, окружающие их, этого совсем не заслужили. Зачем-то он вечно старался с кем-то заговорить, к кому-то подойти, предложить свою помощь, он всегда улыбался и был вежлив. К величайшему недоумению, непониманию и недовольству Цукасы, он вечно искренне стремился сблизить их обоих с остальными, но всё равно... Его всегда отталкивали. Всегда. «Эй, не подходи ко мне! Даже не говори со мной, я не хочу с тобой связываться!»

«Не нужно мне ничего от тебя, и чокнутого брата своего крепче на цепи держи!»

«Отойди, псих! Иначе врежу, слышишь?!»

«Как ты смеешь строить из себя невинность после всего, что вы сделали?... Как ты смеешь вообще спокойно находиться здесь среди нас, убийца?»

«Отвали! Уйди с моих глаз!»

«П-рошу, оставь меня в покое...»

       Аманэ не раз выплевывали подобные слова прямо в лицо. Не раз кричали на него, не раз толкали и пихали с глубочайшим пренебрежением, как никому не нужного грязного щенка на улице. Ему в спину не раз кидали обидные записки. На их парте не раз появлялись выцарапанные проклятия. Не раз их вещи оказывались в мусорной корзине, и учителя даже не пытались разобраться с этим. Десятки раз всё повторялось: люди вокруг отчётливо давали понять, что видят их только как врагов, и Цукаса видел остальных точно также с самого же первого дня. Но до Аманэ... Как будто бы не доходило. Сколько бы раз он ни был отвергнут.        И неужели же до сих пор не дошло?...       Как можно быть таким упёртым. Как можно быть таким глупым. Очевидно же, что даже эта трусливая девчонка сейчас обойдётся с ним, как с мусором. Она уже делает всё, чтобы показать своё презрение и нежелание контактировать с Аманэ. А он всё равно что-то увлечённо ей щебечет, как будто всё в порядке, как будто она – не пустое для него место... –... я не займу много твоего времени, правда. Извини, что так вышло, я быстро справлюсь... Мне осталось только прикрутить антенны радиосистем и антенны аппаратуры сближения, вот так... А ещё сближающе-корректирующий двигатель. Но я решил немного изменить его строение, чтобы он мог подойти для использования ионного топлива... Я... Просто подумал, что в будущем обязательно будут применять ионное топливо, оно ведь поможет кораблю функционировать гораздо дольше... – Ого... – кажется, у искоса наблюдающей за работой Аманэ девчонки, вызывающе сложившей руки на груди, но незаметно для себя самой приблизившейся на пару шагов, этот короткий вздох восхищения вырвался совсем невольно. Она нервно кашлянула в кулак, отводя раскосые глаза за стёклами очков. – А ты... Довольно много знаешь для первогодки.        Вздрогнувший Аманэ, чьи тонкие руки застыли над макетом, поднял на неё всё ещё нерешительный, но заметно просиявший взгляд и вновь улыбнулся. Только теперь гораздо ярче, гораздо ослепительнее. И эта проклятая улыбка будто хлестнула окаменевшего Цукасу пощёчиной, от которой он даже не дрогнул. Просто погрызанные ногти с дрожащей силой впились в ветхие страницы давно забытого им пособия. – Большое спасибо... – заметно розовея, Аманэ неловко почесал затылок. – Наверное, я просто слишком сильно люблю космос. Ничего не могу поделать, ха-хах... – Тогда тебе действительно самое место в этом кружке, – не очень-то громко и охотно пробормотала Эри-тян, глядя куда-то в сторону и явно демонстративно фыркая. – Ты и без меня справишься со своим макетом, – но почему-то она не отошла сразу же, а осталась, напряжённо помолчав некоторое время. – А потом... Можешь помочь мне повесить карту звездного неба, – её тембр зазвучал более хрипло. – Мне... Интересен космос так же, как и тебе.        Аманэ вновь замер, вытянувшись, как марионетка, подвешенная за ниточки. А затем энергично кивнул, нелепо зажмурившись и сжав кулачки. – Д-да, конечно, я помогу! Огромное тебе спасибо, семпай! Правда... – голос мальчика неприкрыто дрожал, захлебываясь в волнении и... Счастье. Да, Аманэ выглядел воистину уродливо счастливым в этот миг. Для Цукасы.        «Аманэ...» – в голове его лишь коротко мелькнуло единственно важное имя, как перегоревшая лампочка в кромешной тьме. Мальчик не мог поверить, что всё это действительно происходит. И не мог понять, что с ним самим происходит. Что-то в недрах груди начало трястись. Сначала едва ощутимо, как чей-то отдалённый оклик, затем всё судорожнее и быстрее, переходя в невыносимый напряжённый рокот, раскалывающий черепную коробку. Ощущение опасности дохнуло в спину парализующим холодком: паническое ощущение, что что-то рушится в его мире и внутри него самого, ощущение, что непоправимо сбивается привычный порядок вещей, который был ему всего важнее. Оно сводило с ума, бесилось в толстых стеклянных стенках его сердца неистовым водоворотом неразличимых чувств, который брал своё начало где-то в неведомой надтреснутой глубине – в месте, недосягаемом сознанию.       Это было мучением гораздо хуже, чем полуночный жар в разгаре ангины. Но охваченный этим невидимым вихрем, мальчик не мог даже пошевелиться. И ни единая черта не дрогнула на его опущенном застывшем лице, утонувшем в синих тенях. Только цветной карандаш, сжатый в мокрой ладони, вместо искаженных рожиц стал судорожно изрезать грифелем бумагу в безумном танце скомканных линий, в следующую секунду с хрустом переломившись пополам.       И уже не важно было, что происходило потом. Не важно даже, что Аманэ, рассматривающий созвездия на карте вместе с этой девчонкой, сказал, что его любимое созвездие – "Близнецы". При этом оглянувшись на него с искренней тёплой улыбкой... Даже она не смогла починить то, что треснуло. Если что-то однажды ломалось в Цукасе, оно не заживало никогда: его сердце просто превращалось в порванную плюшевую игрушку, из которой нелепо торчит вата. И ничего в нём не оставалось кроме холодного, язвой зудящего опустошения, что глушило его своеобразную боль. И желания избавиться от этой проклятой девчонки раз и навсегда, разве что.       «Почему, Аманэ?... Почему, почему, почему...»       После занятия они были свободны. Могли идти домой под покровом по-вечернему розовеющих небес вместе с остальными школьниками, которые толпами собирались у выходящих на улицу обувных шкафчиков в поисках своей сменки. Всеобщий беспорядочный гул детских голосов смешивался с хриплым карканьем ворон, рассевшихся на деревьях во дворе, а мерная мелодия школьных часов, извещающая об окончании всех занятий, волнами разносилась далеко за пределы здания. – Скажи, Аманэ... – без единой эмоции глядя на обувающегося брата сверху вниз, отсвеченный закатными бликами Цукаса обратился к нему совершенно равнодушным тоном. Только линию тонких бровей чуть тронул излом. – Да? – близнец мгновенно оторвался от дела и поднял на него лицо, полное внимания. – Зачем ты связался с той девчонкой?... Она нам враг, как и все, – Цукаса не отрывал от близнеца немигающего взгляда, застыв на фоне чужих суетящихся спин и фуражек. – Ох... – услышав это, Аманэ шире распахнул свои как всегда совершенно беззлобные лунные глаза и, медленно выпрямившись, шагнул к нему ближе. Аккуратно взял за руку, сначала неловко опустив взгляд, но затем всё же заглядывая в лицо и чуть прикусывая губу. – Послушай, Цукаса, все люди разные. Не все они – враги... Эри-тян ведь ничего ещё нам не сделала. Она не желает нам зла, правда, просто не доверяет из-за слухов... Она... – О чем ты говоришь, Аманэ? – Цукаса вдруг резко приблизился к брату, практически соприкасаясь с ним кончиками носов. Зрачки Аманэ расширились, утопая в тени его лица, брови дрогнули. Может, потому что Цукаса повысил тон, сам того не заметив. Может, потому что его фарфоровое выражение наконец непривычно ожило: на переносицу легла изломанная складка, глаза сузил прищур, губы исказило подобие оскала. А тонкие сильные пальцы капканом сжались вокруг ладони Аманэ. – Что это с тобой такое? Говоришь, не все враги?... – он приблизился ещё, и внезапно вспыхнувшая ухмылка со смешком прошептала прямо в сантиметре от пересохших поджатых губ брата: – Просто прислушайся, Аманэ.        «Нет, я не хочу...» – лишь жалко стукнуло сердце Аманэ, но пути назад уже не было: слух уже превратился в прозрачную мембрану, вновь впитывающую каждый звук окружающей среды. Среды, от которой он бежал и прятался, до последнего старался затыкать нос, чтобы не вдыхать её тёмные ядовитые миазмы. Но сейчас Цукаса заставил его вновь окунуться в неё с головой, раскрыть глаза и в холодном поту увидеть множество хихикающих ртов, насмешливых глаз и навостренных ушей, что как всегда кружились вокруг них в медленном хаотичном танце, то исчезая, то пропадая, как видения в лихорадочном бреду, среди которого они находились всегда. И Цукаса видел и слышал это всегда. «Вы слышали? Сегодня этот больной Цукаса снова попытался просто взять и уйти с урока... Как же я сочувствую их одноклассникам»

«Да ну? Боже, да кем себя возомнил этот безмозглый первогодка... Как он смеет позволять себе такое?» <right><i> «Как же он уже всем надоел вместе со своим беспомощным братцем, который ничего не может сделать!»

«Не понимаю, почему их до сих пор не выгнали из школы?! Учителя просто закрывают на всё глаза, сколько бы мы ни жаловались...»

«Говорят, на самом деле они не должны были идти в школу... Их едва отмазали от психушки, хи-хи-хи...»

«Да, с такими замашками им там самое место! Ух, надеюсь, рано или поздно мы сможем избавиться от них...»

«И не говорите, этим Юги не место среди нас!»

«Только поглядите на них: ведут себя, как ни в чем не бывало. И опять вместе. Меня уже тошнит от этой парочки!» – Слышишь это, Аманэ?... – совершенно не владея собой, Цукаса всё сильнее сжимал расслабленную холодеющую руку окаменевшего брата, подрагивая плечами в сухой усмешке. Кто, если не он вернёт Аманэ к действительности? – Может, сегодня эта девчонка ничего тебе не сказала, но завтра она тоже станет частью толпы... А может... Она уже где-то здесь? – продолжая, Цукаса видел, как обескровленное лицо брата постепенно вновь наливалось краской, более яркой, чем обычно, той самой розовато-болезненной, что сигнализировала лишь об одном. О стыде.       «Снова...» – отчего-то Цукаса почувствовал боль при новом ударе сердца. Свинцовый холодный узел будто беззвучно затянулся где-то внутри, мешая дышать. – Ой... А что это с твоим лицом, Аманэ? – но его голос всё так же переливался с журчащей невинной интонацией, смягченной наигранным беспокойством. Сжав уже не просто побелевшую, но и стремительно сереющую руку близнеца до щелканья сдвинувшихся хрящей, приятно кольнувшего слух, другой рукой он нежно коснулся его пылающей щеки, заглядывая в дрожащие, как лимонное желе, глаза. – Неужели тебе... Стыдно за меня?        Как только эти слова острой снежинкой сорвались с его холодных губ, время будто остановилось на миг. Школьники вокруг замерли в самых естественных лёгких позах, как на фотографии в выпускном альбоме. Все краски выцвели. Всё звуки умолкли. Их двоих будто вырезали из картины жизни и поместили в абсолютную немую пустоту, где не было никого, кроме двух застывших одинаковых силуэтов с едва бьющимися сердцами. В изнурительном напряжении ожидающий ответа, Цукаса отчётливо смог услышать, как где-то внутри него самого раздаётся чей-то одинокий потерянный крик:        «Скажи, что это не так, Аманэ!»        Не так давно он понял, наконец, что же на самом значит это гадкое чувство – стыд, в котором Аманэ захлёбывался всё чаще. Только лишь то, что его наличие или отсутствие показывает, на чьей брат стороне: если он всегда целиком и полностью на его стороне, то не должен чувствовать стыда перед другими, что бы Цукаса ни сделал. А если... Если нет, то... – Нет... – Аманэ, тусклый взгляд которого первые секунды ничего не выражал, шумно сглотнул. Медленно закачал головой, даже не пытаясь высвободить холодеющую руку, скованную болью. Но уже в следующий миг, будто очнувшись, он пару раз быстро моргнул, протёр глаза свободным кулаком, сделал глубокий вдох и заговорил быстро и взволнованно, возвращаясь к своему нормальному цвету лица и горящему взгляду. – Нет, нет, что ты, Цукаса! Конечно же это не так, даже не думай об этом! – не успел Цукаса и опомниться, как брат заключил его в порывистые объятия, как тряпичную куклу.        Но почему-то... Он не почувствовал удовлетворения ни от этих слов Аманэ, ни от его объятий. Почему-то... Ему показалось, что всё не как обычно, хотя Аманэ и выглядел так, будто ужасно сожалеет обо всем. Странно. Вроде бы все идёт, как он и хотел. Вроде бы Аманэ снова с ним, вроде дал желанный ответ, но всё равно что-то настойчиво свербит беспокойством между рёбер, как будто был в этом всём какой-то подвох... И вдруг Цукасу осенило:        «А ведь ничего не изменилось внутри него». Да, это точно. Пусть Аманэ и изменился в лице, его настоящие эмоции никуда на самом деле не делись: всё ещё тускло светятся тёмно-фиолетовым в его грудной клетке. Он просто как будто... Спрятал их.        Так неужели Аманэ врёт ему? Вот, значит, каково это, ощущать ложь от самого важного человека. Как острый подводный камень, на который случайно натыкаешься, тараня ногу. И страшно от того, что не видишь под тёмной водой, насколько сильно ты ранен.       Не то, чтобы он улавливал ложь от Аманэ впервые: Цукаса был в курсе, что тот врал насчёт любви матери к нему, врал, что они заведут друзей, врал много насчёт чего, но никогда ещё он не врал о своих чувствах... И сейчас осознание этой самой горькой, самой острой и противной лжи особенно явственно подступало к горлу тошнотворным желчным комом, лишь изламывая бледные губы в кривую улыбку. Если бы он лучше различал эмоции, то сдавленно прошептал бы, что это омерзительно. Тоскливо. Больно. Совсем не здорово. Что он не знает, куда деваться от дерущего переносицу ощущения. Что ужасно сожалеет, что вообще задал ему этот вопрос. Что не знает, как жить дальше. За что Аманэ так с ним поступает?... – Не волнуйся, Цукаса, я никогда не оставлю тебя... Даже если буду общаться с кем-то другим, ты для меня – всё равно самый дорогой человек, слышишь? – злочастный камень лжи, казалось бы, начал сглаживаться искренне ласковым тоном, но даже этим практически материально тёплым словам Цукасе было сложно теперь поверить. И всё же он невольно расслабил ладонь, наконец выпустив Аманэ. И сам прижался к нему, слабо сцепляя руки за узкой спиной. – Правда, Аманэ?... – тихо переспросил мальчик, на миг всё же всем своим существом вспыхнув малодушным желанием поверить ему, ступив на тонкий лёд. Слишком уж трепетно Аманэ обнимал его, прямо как раньше, слишком уж он был тёплым. Но уже в следующий миг, меркнущий, как уголёк в догорающем костре, поддавшийся мимолётному сомнению Цукаса совершенно в невинной манере выразил вдруг будто вырвавшуюся из тех самых треснутых глубин мысль: – Тогда не мог бы ты завтра... Ну... Например, столкнуть эту Эри-тян с лестницы?        Отстранившись, он как ни в чем не бывало по-детски надул щёку и приложил к ней указательный палец, склонив голову набок. Да, это было бы очень здорово, если бы Аманэ сам захотел избавиться от неё. Было бы просто чудесно, хотя он наверняка знает, что близнец не сделает этого для него. Это уже видно по его мертвенно бледному, перекошенному судорогой ужаса лицу, по опущенному углу рта. Он слишком слаб. Но Цукаса все равно будет любить Аманэ. Так уж и быть, простит ему и это, и его наглую ложь, ведь... Как-никак, это всё-таки правда: для Аманэ не может быть никого дороже, чем он. И так будет всегда. Уж он-то позаботится об этом.        Переливистый смех звонко рассыпался битым хрусталём, пока в сощуренных глазах Цукасы отражались очертания ошарашенного брата. Руки Аманэ на его плечах наливались напряжением, пальцы сжимали ткань его форменного пиджака, но сам он едва шевелился: кончились обороты в движке заводной игрушки. – Ну я же просто пошутил, Аманэ... Ха-хах! По-шу-тил, – Цукасе пришлось сказать это, иначе – он был уверен – Аманэ точно перельётся через край. И пока что он не представлял, что из этого может выйти. И что это вообще значит. Эту фразу он услышал или почувствовал сам не зная где и когда. Может, на улицах унылого города среди толпы, что гасила его; может, среди чужого бормотания в больнице, может, в ненавистной школе – он не знал. Но таинственное понятие намертво въелось в память. – Пошутил?... Ха... Цукаса, не пугай меня так! – облегчённый выдох вновь запустил жизнь в теле Аманэ. Но его крепкая хватка на плечах ничуть не ослабла, брови сдвинулись к переносице, голос осел, будто с трудом выдавливая из горла слова. Глаза блеснули металлической серьёзностью, какую Цукаса... Никогда ещё в них не видел. Никогда. Она пронзила его насквозь, мурашками пробежавшись по телу, врезалась в грудь инородным телом, заставив недоуменно замереть. «Что это... с Аманэ?» – даже его притупленное любопытство было затронуто этим внезапным проблеском силы, что он не только увидел в глазах, но и ощутил в самом сердце брата. На мгновение эта сила заставила умолкнуть совершенно всё в его всклоченном существе. – Цукаса... Не шути больше так, хорошо? Никогда, – тон Аманэ впервые был не мягким и всепрощающим, не уступчивым и умоляющим. Он был твёрдым и приказным, и Цукаса с удивлением обнаружил, что невольно вздрогнул. – Даже как шутка... Убийство человека – это то, что тебе никто никогда не простит, ты слышишь? Забудь и думать о таком... – Ого... – лишь заторможенно протянул Цукаса, на самом деле практически ничего не чувствуя кроме лёгкого удивления сквозь бетонный ступор. – Даже ты не простишь, Аманэ?... – Даже я... – лицо брата болезненно сморщилось, он опустил взгляд в пол, на их ноги в блестящих кожаных туфлях. – Ни себе, ни тебе, ни кому-либо ещё я не простил бы этого. Потому что убийство человека – это... Самое страшное, что может произойти.       «Разве?» – Цукаса лишь недоуменно моргнул. Ему лично так вовсе не казалось. Он никогда не испытывал ничего даже едва похожего на страх, думая о чьей-то смерти или видя её в изобилии на экране телевизора. Это ничего, если кто-то посторонний исчезнет навсегда. Даже если он сам лишит его жизни: ему-то какое дело? Это ничего, если исчезнет и он сам. Если кто-то его убьёт, ничего страшного: конечно же, он не позволит сделать это кому попало, но если это случится... Это, может быть, будет очень даже интересный опыт. Правда, тогда они расстанутся с Аманэ... А это куда страшнее. Для него никогда не существовало ничего страшнее разлуки с братом. А Аманэ... Всегда был таким заядлым ценителем чужой жизни. Неудивительно, что для него это так важно. – Хорошо, я запомню это, – Цукаса непринуждённо кивнул, приторно улыбнувшись близнецу, черты которого заметно расслабились после этих слов. Конечно, он запомнит. Почему бы и не запомнить главный страх своего странного братика? Это ведь очень важно. Мало ли, когда-нибудь пригодится.

***

      А в мире восьмилетнего Аманэ ещё оставалось место свету. Даже несмотря на то, что жизнь за уже оконченный первый год в школе стала в разы тяжелее, несмотря на то, что каждый новый день приносил очередные унижения и зудящую в сердце едкую горечь, на то, что ноша эта не всегда была ему под силу, и иногда мальчик давал слабину – всё равно звёздный свет всей вселенной вдохновлял его на то, чтобы жить и продолжать радоваться жизни, искать в ней хорошее и верить в лучшее вопреки всему.        Вот, например, недавно в астрономическом кружке, членом которого он официально стал в новом учебном году, Аманэ услышал о метеоритном дожде, который должен был пройти в ночь с тринадцатого на четырнадцатое апреля. И был невероятно обрадован этой новостью: он ужасно хотел хотя бы раз в жизни увидеть столь редкое космическое явление, и вот, такой шанс судьба ему предоставила! Он правда сможет увидеть нечто воистину прекрасное... А потом обсудить это с другими ребятами из кружка. Ради этого и стоит жить. Это – и есть его скромное счастье. Может же он хотя бы на это надеяться?        В долгожданную заветную ночь Аманэ переоделся в пижаму лишь для виду: конечно же, он не собирался спать. Более того, чтобы лучше всё рассмотреть, он задумал вылезти из окна их с братом комнаты прямо на крышу. Это не казалось особо опасным, когда он несколько дней ранее разведывал обстановку, забираясь на подоконник и оглядывая возможные способы подняться. Крыша была достаточно покатой, всё должно было пройти хорошо, вот только... Аманэ не знал, стоит ли предлагать Цукасе присоединиться к нему. Вряд ли ему будет интересно. К сожалению, Цукаса совсем не разделяет его любви к космосу, но это нормально: всё-таки, они с ним совсем разные люди. Понимали бы ещё эту простую истину все остальные... – Цукаса, я собираюсь залезть на крышу, чтобы посмотреть на звездопад, – но все же, в волнующем нетерпении со скрипом распахивая деревянные створки окна и впуская в полутёмную комнату ночной прохладный ветерок, он решил рассказать о своих планах по-турецки сидящему на кровати брату, что вопросительно на него уставился, хлопая глазами. – Это будет очень красиво! – ступив босой ногой на подоконник, Аманэ воодушевленно обернулся на близнеца, протягивая ему руку, испещренную симметричными сине-зелёными отпечатками. Долго заживают. – А ещё, когда видишь падающую звезду, можно загадать любое желание, и оно обязательно исполнится... Хочешь со мной?        «Аманэ очень красивый на фоне тёмного неба», – это было первым, о чем подумал Цукаса, услышав его неожиданное заявление. Растрепанные каштановые волосы и одежда брата плавно колыхались на открытом воздухе, он широко улыбался, и эта улыбка завораживала, вызывая расслабляющее спокойствие. В последнее время Аманэ стал улыбаться так гораздо реже.       «Звездопад? Желание?» – его слова путались в голове, действительно не вызывая никакого интереса. К тому же, Цукасе хотелось спать. Но также ему хотелось общения с братом. Не хотелось упускать ни секунды времени, проведённого с ним. И если Аманэ так нужно обсуждать с кем-то этот его любимый космос, после того случая с девчонкой в кружке он готов сам проникнуться его увлечением или хотя бы сделать вид, что ему это интересно. Лишь бы не терять. Поэтому прямо сейчас он встанет, возьмёт Аманэ за руку и пойдёт вслед за ним на крышу смотреть на падающие звезды. Может, это и правда так красиво?... Да и какая разница, если он просто сможет побыть рядом с Аманэ.        Вылезти на крышу из окна было очень просто, тем более старший брат поддерживал его и помогал даже больше, чем требовалось. Хотя ключевым моментом было собственное желание Цукасы. Без этого ничего не вышло бы. И они оба не оказались бы сидящими на холодноватой черепице, подернутой мхом, прямо перед огромной живой панорамой ночного мира. Весь Токио под бесконечным чернильным небом подмигивал им маленькими рыжими огоньками, в которые превратились и лавки, и бутики, и киоски, и кафе, и магазины, и окна громадных зданий, где работают взрослые, и всё-всё – жизнь в этом городе не прекращалась даже ночью, разве что её многоголосое дыхание, успокоилось, стало в разы тише: неугомонный автомобильный гул ослаб. Такой приглушённый ночной город Цукасе нравился куда больше. – Совсем скоро должно начаться... – сидящий рядом Аманэ уже неотрывно смотрел в небо, глубоко дыша и блаженно улыбаясь. Цукаса тоже поднял голову. И увидел перед собой лишь неподвижное изображение, мёртвую картину, на которой было только стелющееся вглубь бесконечное тёмное полотно и миллионы сияющих точек. Неплохо. Но не то, чтобы это вызывало в нём много ярких эмоций... Просто покой и всё.        Но тут одна из точек, будто отклеившись, легко сошла с места и стрелой рассекла бархатную небесную ткань. – Началось! – Аманэ, чьё лицо просияло куда ярче звёзд, чуть было не подпрыгнул на месте, устремив вверх указательный палец. – Ты видел, Цукаса? Видел? – его счастливая улыбка была столь яркой и восхищённой, что в тот миг Цукаса не видел ничего, кроме неё. Взбудораженно на него оборачиваясь, брат даже взволнованно вцепился в его плечо, сотрясаемый волной чистейшего восторга. – Да... – Цукаса уже не помнил, когда в последний раз видел его таким. И ему вдруг безотчетно захотелось намертво ухватиться за эту возможность разделить с Аманэ его безграничную радость. Чтобы стать ближе. Ближе к миру Аманэ, к самому Аманэ, насколько это возможно. Поэтому, когда по небу стремительно пронеслась новая падающая звезда, он закричал что есть сил, совсем как маленький ребёнок, при этом полностью копируя улыбку Аманэ: – Вот ещё одна, Аманэ, смотри! Ты видишь?! – в порыве фальшивых эмоций вскочив с места, Цукаса не удержал равновесия: нога соскользнула с черепицы, он плюхнулся на скат, но отчего-то звонко засмеявшийся Аманэ успел ухватить его за плечи и подтянуть к себе. – Осторожнее, Цукаса! – их глаза встретились, и Цукаса, видя в них и искренне беспокойство, и счастье, и любовь – не смог удержаться, чтобы не улыбнуться брату в ответ, видя в отражении его широко распахнутых глаз, как сотни сияющих линий дождём пересекают небеса. В этот раз он улыбнулся уже по-настоящему, потому что и правда почувствовал наконец-то что-то, похожее на счастье, которое всё чаще терялось где-то, будто отдаляясь от него. – Лучше держись за меня, хорошо? Я очень рад, что ты здесь со мной... «Я тоже», – шмыгнув носом, Цукаса обвил руками его поясницу, крепко прижимаясь виском к тёплой худой груди, что часто вздымалась под хлопковой тканью голубой пижамы. Ночью на улице было довольно прохладно, но теперь он совсем этого не ощущал, находясь так близко к брату, в грудной клетке которого что-то быстро-быстро колотилось, гулко отдавая в уши. – Какая же красиво... Правда, Цукаса? – с мечтательным предыханием Аманэ весь устремился к завораживающему чуду вселенной. – Ты даже не представляешь, насколько далеко на самом деле всё это происходит... – Аманэ... Ты же любишь меня? – Цукаса сам не понял, чего вдруг этот вопрос внезапно слетел с губ. Сам не узнал свой голос: выше, чем обычно, но такой утомлённый. Такой блёклый. И даже какой-то... Жалкий. Как будто собака проскулила. Наверное, он просто слишком устал. А маленькие огоньки города всё неугомонно подмигивали ему из тёмной низины вдалеке. – А?... Ну конечно, – мигом отвлёкшись, Аманэ мягко опустил ладонь на его макушку, ласково прикрывая глаза и улыбаясь с дымкой своей вечной задумчивости. – Я говорил тебе, что так будет всегда, помнишь? – ... А что это так бьётся внутри тебя, Аманэ? – вздрогнувший Цукаса не нашёл, что ответить на эти слова, которых он жаждал до дрожи под веками. Они вторглись в сознание мягкими целительными волнами, позволяющими хотя бы новый вздох сделать безболезненно, и это было до того странным уязвимым чувством, которое мальчик не понимал, что он быстро перевел тему. Чтобы не думать о том, насколько же ему нужно это чувство. Чтобы не захлебнуться в нём. – Как это что? – Аманэ снисходительно усмехнулся, взглянув на него. Звёзды всё ещё летали над его головой. – Это же моё сердце. Оно есть у всех. – И у Цукасы? Такое же, как и у всех? – Цукаса тоже не сводил с него пытливого взгляда, напряжённо сопя. – Конечно же... – брат никак не изменился в лице, даже не потерял спокойной полуулыбки, как ни в чем не бывало вновь подняв глаза на сверкающий небесный купол. Сказал это так легко и непринуждённо, будто бы Цукаса спросил у него какую-то очевидную вещь. Пустячок. «Но если это так очевидно, зачем же ты опять врешь, Аманэ?»       Цукаса ведь прекрасно знает, что у него должно быть другое сердце. Не такое, как у Аманэ, не такое, как у всех. Он просто не любит вспоминать об этом и подолгу думать о том, что же с ним не так, но он точно знает это... Ведь никто кроме Аманэ и не думает скрывать сей факт. От кого он только не слышал о том, что отличается от остальных, что какой-то не такой, что он – ненормальный... От докторши, от родителей, от учителей, от детей, от игрушек, от собственного отражения в зеркале, от всего мира. Каждый проклятый день он явственно слышал от каждой молекулы этой вселенной, что не должен был вообще рождаться здесь.       «Псих, монстр, больной, отсталый, дьявольское отродье!» – пропитанные желчью чужие слова очень не вовремя всплыли в памяти едким дымом, застилающим всю мимолётную радость и щиплющим уголки совершенно сухих глаз. Голову резко пронзил укол боли, заставив мальчика невольно вцепиться в собственные волосы плохо слушающимися пальцами. Зря он вообще опять начал думать об этом всем, ничем хорошим это не кончается... От таких мыслей будто снова совсем нечем дышать. – Ах, точно, Цукаса, желания! – энергичный возглас Аманэ отвлек его, и тёмный дым на время отступил, вернув в пронизанную ночной свежестью действительность. – Пока всё не кончилось, надо загадать желание, сложи руки вот так... – брат деликатно коснулся его холодных ладоней своими тёплыми, помогая сложить их лодочкой, как делается при молитве. И сам сложил так же. – Нужно закрыть глаза и от всего сердца произнести желание про себя! Давай, на счёт три... Раз, два...        Цукасе не пришлось и думать. У него ведь всегда было одно единственное желание. А ещё какая-то необъяснимая подсознательная уверенность, что вовсе не небо должно исполнять человеческие прихоти. Кто-то другой или что-то другое, но только не бездушные звёзды. Где-то в глубине души ему казалось, что он что-то знает об этом, вот только откуда и почему... Глупости. – Что ты загадал, Аманэ? – насчёт желания брата он не мог даже предположить. Вот только с тяжким приливом горечи к тому самому пресловутому сердцу догадывался, что вряд ли то же самое. – Я вот загадал, чтобы мы всегда были вместе... – Ты что, Цукаса, нельзя никому говорить о желании, иначе не сбудется! – с досадой воскликнул Аманэ, выпрямившись и расширив глаза. Внутри Цукасы что-то сжалось. – Ну, ничего, – но в следующую секунду брат ободряюще подмигнул ему, обнадеживающе опуская руку на плечо и продолжая говорить с улыбкой на лице. – Моё желание всё спасёт. Я загадал так, чтобы мы оба были счастливы.        «Хочу, чтобы люди приняли нас. И стать космонавтом», – вот что на самом деле загадал Аманэ. Но по его мнению, этого было бы вполне достаточно для счастья. – Всё и будет хорошо, Цукаса, правда. Я... Недавно попросил маму перевести нас в другую школу, подальше от этого района, где нас все знают. Она сказала, что подумает.        На самом деле перед этим Юги-сан, стоя у окна к нему спиной, сухо прошипела: «Хочешь опозорить нашу семью ещё и в другой школе?... » Но потом замолчала надолго, прежде чем дать неохотный вымученный ответ. Всё же, она, пожалуй, ещё оставалась одной из немногих людей, кто в глубине души осознавал, что сам Аманэ на самом деле ни в чем не виноват. – Но я обязательно уговорю её. И мы всё сможем начать заново, Цукаса, всё будет по-другому, слышишь? – пытаясь заглянуть ему в лицо, брат будто бы очень старался, чтобы его слова достигли понимания Цукасы. Будто изо всех сил пытался передать ему тот огонёк надежды, которым сам полыхал в этот момент. Это было хорошо видно, но...       Цукаса не хотел никакого огонька. Лишь вторгаясь в пределы его сознания, жизнеутверждающий бодрый свет тут же гас сам собой. Слова Аманэ ни о чем ему не говорили. Надежда была ему неведома. И никогда не была нужна. От неё только становилось почему-то холодно, неуютно, противно. И одиноко, потому что он просто не способен был почувствовать того же самого, а сейчас его насильно поили ею, как слишком сладким сиропом, сводящим горло. Цукасе вдруг показалось, что ему срочно надо в туалет. – Я... Я пойду в уборную, Аманэ, – мальчик бросил это совершенно невозмутимо, отсутствующе глядя в пустоту, как и всегда. Лишь с легким акварельным оттенком беззаботной игривости в вечно звонком голосе, едва различимым: то ли есть он, то ли нет. Но он всегда пронизывал его интонации лёгкими паутинками, о чем бы Цукаса ни говорил. Какими бы важными ни были для него вещи, о которых он вещает. Эта лёгкость, эта кружевная интонация всегда оставалась неизменной частью его личности. Лживая интонация, наверное, потому что всё, что она позволяет прочитать остальным, так это: "ну, у меня всё хорошо", в то время как на самом деле всё хорошо бывает лишь в редкие минуты его жизни, похожей на бесконечный странный сон, лишённый всякого смысла. – Ну... Конечно, если ты хочешь, – Аманэ кивнул, чуть растерянно сдвинув брови домиком и провожая его неопределённым взглядом. Не такого ответа он ждал, наверное. – Я ещё немного побуду тут, но скоро приду, ладно?... Тебе помочь спуститься? – Не надо, – довольно быстро даже для самого себя Цукаса слез с крыши и скрылся в темноте комнаты. Впервые в жизни ему ужасно не хотелось, чтобы Аманэ следовал за ним. Он был уверен, что если уединиться, то сможет успокоиться, избавиться от кусачей своры различных эмоций, что тянули всё его существо в разные стороны, вот-вот готовясь безжалостно разорвать на куски. Ему отчаянно хотелось спастись, избавиться от всех этих безликих чувств хоть на миг. Но, спустившись по скрипучей лестнице на первый этаж спящего дома, на пути к уборной мальчик вдруг застыл, скованный новой цепью, новой эмоциональной пыткой. Он вспомнил вдруг кое-что.        Что-то, что не так давно зацепило его не меньше частого сердцебиения брата и бесконечной россыпи холодных звёзд, что глядели на него прямо с неба и будто бы без труда могли проникнуть в самую душу своим вездесущим взглядом. Да, если то, что Цукаса сейчас мимолетно вспомнил, отчего-то невольно дрогнув – если всё это было на самом деле, то эти хоть и правда красивые, но на самом деле ужасно напрягающие его звёзды наверняка всё видят. И тогда...        «Не хочу, чтобы они видели», – мальчик вдруг быстро, словно удирая от кого-то, опустил взгляд, уставившись на свои босые ноги и ловя быстрые гулкие удары сердца, которые разносились внутри него, как в стенах пустого здания. Он и сам не понял, что это с ним. Раньше никогда такого не было, но ему вдруг безотчётно захотелось как можно скорее: не шагом – бегом – вернуться в свою комнату, спрятаться под одеяло в темноте. Чтобы... Чтобы больше не казалось, что светлое сияние звёзд, что пронизывало устремленный в небеса силуэт Аманэ, делая его похожим на мальчика из чистого серебра... Чтобы это сияние... Чтобы не казалось, что через него оно совсем не проходит, будто сталкиваясь с преградой и утопая в тени. Из-за той вещи, о которой он вспомнил.        Хотя Цукаса вовсе не был уверен, было ли с ним правда что-то... Воспоминания о ночи, случившейся пару дней назад, казались очень туманными. И очень странными – он впервые видел нечто подобное и сомневался, что что-то такое вообще может существовать в этом мире. Хотя так и не понял смысла происходящего – он ускользнул от мальчика, как что-то непостижимое для детского разума, но увиденное всколыхнуло в маленьком сердце неправильной формы множество чувств, как камень, врезавшийся в скользкое песчаное дно озера и оставивший глубокий след. Всё знакомые эмоции будто перемешали в нем огромной ложкой, порождая нечто новое и неизвестное, что поднялось волнующим облаком мутной пыли, пока он неподвижно стоял, как зачарованный, за косяком гостиной, освещенной сетями чёрно-белых отсветов телевизора.        Да, странное воспоминание открыл именно незатворённый вход в гостиную, мимо которой лежал путь. К которому Цукаса, сам не зная зачем, медленно прошлёпал с недоверием и каким-то непривычным смутным ожиданием, напоминающим зыбкую тень надежды, не очень приятно скребущую коготком не только где-то между рёбер, но и почему-то внизу живота. Едва ощутимо.       «Нету...» – но сегодня зияющая дыра входа представляла взору лишь глухую непроглядную тьму, в которую канул его искренне сожалеющий вздох. Тихую бездну, где, казалось, нет и никогда не могло быть вообще ничего – ни стен, ни мебели, ни включённого телевизора со странным фильмом, ни человека, похожего на их отца, но только с очень уродливым и даже забавным выражением лица. И сдавленными хныкающими звуками, как у беспомощного животного – очень глупыми и смешными в сочетании с его низким серьёзным голосом.       Может, ему это всё и показалось. Но именно такую картину Цукаса увидел в гостиной несколько дней назад, когда среди ночи спустился в туалет и просто проходил мимо, сонно протирая затуманенные дрёмой глаза. Как это всегда бывает в промежутках разорванного сна, он чувствовал себя как будто в другом времени и пространстве, не ощущая ни боли при натыканиях на предметы, ни холода полов под ногами, ни копошения хоть какой-то осознанной мысли в гудящей голове. Он просто хотел скорее сделать свое дело и вернуться в тёплую постель, однако... Кое-что заставило мальчика нехотя выйти из этого состояния, болезненно щурясь и морща нос. Внимание Цукасы привлёк прерывистый тусклый свет, льющийся из гостиной в коридор, который он пересекал. Это озадачило: раньше он ничего такого не замечал, если просыпался ночью. Но свет был, а ещё слуха бесцеремонно коснулись довольно тихие обрывистые звуки сразу нескольких голосов, доносящихся из той же гостиной. Таких вымученных и дрожащих он тоже никогда раньше не слышал и понятия не имел, что они могут означать. Но это звучало как-то... Забавно, пусть и странно. Интерес Цукасы был каким-то неведомым образом зацеплен и плотно насажен на крючок чего-то, скрытого там, в преобразившейся комнате, где ещё этим вечером звучал лишь их с Аманэ задорный невинный смех. Мальчик остановился.       «Что это там за фильм идёт по телевизору?» – с любопытством, отдающим в грудь какими-то неясными, но настойчиво шкворчащими искорками, приложив указательный палец к губам, он на цыпочках подкрался к косяку. Цукаса сам не знал, чего это он так осторожничает, но какое-то неуловимое предчувствие подсказывало ему, что так и надо: нельзя доверять тому, что происходит тайно среди ночи. Даже ощущение запрета вполне явственно нависло над ним, но Цукаса ведь привык нарушать любые запреты. Так что это не остановило его, а скорее даже ещё больше подстегнуло приоткрыть завесу ночной тайны.       Звуки, доносящиеся из гостиной, становились всё более различимы: теперь он слышал, какие-то протяжные мужские стоны и что-то вроде хлюпанья или чавканья, что явно звучало из-за экрана телевизора на фоне более громких, но сдержанных вздохов и кряхтений. Всё больше и больше хотелось знать, что происходит, и в какой-то миг это желание полностью взяло контроль над его волей.       Сглотнув, Цукаса бесшумно выглянул из-за косяка лишь наполовину, но этого было достаточно, чтобы в глади его янтарного глаза полностью отразился квадратный светящийся экран большого телевизора. На котором происходило что-то действительно невообразимое и совершенно непонятное: какие-то люди были полураздетыми и что-то делали, неестественно извиваясь, издавая нечеловеческие звуки и корча такие лица, будто они вот-вот готовы испустить дух или потерять рассудок. Или же это было что-то другое – Цукаса не мог различить, их мимика не вязалась с чем-то хоть мало-мальски ему знакомым. Аманэ уж точно никогда не показывал ничего подобного, и это... Как ни странно, все сильнее жгло интерес, который костром разгорался в нем и медленно едва заметно перерастал в засуху в горле.        Это был первый раз, когда Цукаса шёл против собственной привычки: обычно он игнорировал всё, что было ему непонятно, однако в этот раз всё было иначе. В этот раз его наоборот тянуло к этому с невероятной силой, он не мог оторвать глаз от экрана, умом и сердцем действительно ничего не понимая, но в то же время будто и улавливая самую примитивную природную суть процесса чем-то немым и чисто животным, скрытым в глубоких недрах его ещё неразвитого тела, живущего своей жизнью. Именно этот отклик и держал его на месте, заставляя с широко раскрытыми глазами вглядываться в не слишком приятное на первый взгляд зрелище.        Спустя несколько минут он уже распознал во всех деталях, что же именно по телевизору показывают: довольно молодой мужчина, покрытый испариной, сидит на диване и громко стонет, запрокинув голову назад и выпучив глаза. А прямо на полу перед ним сидит женщина и делает что-то у него между ног с лихорадочной, почти безумной быстротой, как будто куда-то очень торопится. Цукаса мог лишь предположить, что именно она делает, так как ничего не видно было из-за её голой спины. Но это не перебивало его увлеченности, заглушившей и холод затекших ног, и желание справить и нужду, и всё на свете – все ощущения притупились, как будто он покинул эту реальность. Мальчик долго-долго смотрел на действия в телевизоре, смысл которых пытался уловить лишь по лицу этого мужчины, которое привлекло его больше всего. Как какая-то особенная заводная игрушка во всем огромном магазине, которая своей живостью вызывает самый большой прилив чувств и восторга. Потому что с ней ощущаешь невольную связь.        Он пристально наблюдал, как в какие-то моменты мужчина закрывает глаза, сильно жмурится, его лицо наливается краской и он закусывает губу до побеления. И тогда пара детских глаз и тонкая переносица тоже непроизвольно жмурились, под длинными ресницами мерцал размытый глянцевый блеск, заслонивший собой сознание, как луна закрывает солнце при солнечном затмении: в эти минуты Цукаса совсем ни о чем не думал, будто утонув в тягучем туманном гипнозе, потеряв себя. Мужчина на экране дышал учащеннее и стонал громче, сильно напрягаясь и сжимая руками обивку дивана – и Цукаса тоже невольно крепче вгонял ногти в дерево косяка, медленно облизывал полу открытые пересохшие губы, проходя горячим языком и по гладкой эмали зубов, которые как раз недавно начали меняться – несколько уже выпало. Звуки, которые издавал тот мужчина, постепенно стали казаться не просто более привычными, не просто забавными, но и даже... Будто бы приятными на слух. В какой-то момент в Цукасе вдруг шевельнулось желание сделать звук телевизора громче, но он так и не смог оторваться от просмотра и сдвинуться с места. Но все также хотелось слушать и дальше, потому что лёгкая вибрация, что волной обдавала все его существо при соприкосновении с этими звуками, была довольно приятной и нагоняла розовый румянец на бледные чуть пульсирующие щёки.       А когда тот мужчина в телевизоре вдруг задёргался в судорогах, будто в него что-то вселилось, закатил глаза и чуть ли не перешёл на исступленный крик, Цукасу самого будто на короткий миг внезапно прошибло жаром, как при зимней простуде, и тихий, едва различимый чуть жалобный вздох мягко сорвался с его губ. Что-то неприятно закололо вдруг внизу живота, и это резко вернуло мальчика к реальности: он решил что ему, видимо, срочно надо в туалет, иначе он прямо сейчас намочит пижаму, и Аманэ будет над ним хихикать.       «Мх, как же это не вовремя!»       Но прежде чем всё-таки с неохотой уйти, помимо активности на экране он боковым зрением уловил в дрожащей черно-белой темени гостиной некое другое быстрое монотонное движение. Только сейчас мальчик осознал, что кто-то должен был быть здесь кроме него, ведь не включился же телевизор сам по себе... Но чужое присутствие отчего-то глубоко его удивило. Устремив туманный взгляд в другую часть комнаты, Цукаса заметил отца, сидящего на диване напротив телевизора со спущенными штанами. Хотя сейчас этот человек очень мало походил на того солидного мужчину, который назывался его отцом, поэтому мальчик сильно в этом усомнился. Но в общем-то было плевать, отец это или нет. Его заинтересовало лишь то, что он с особым старанием делал рукой у себя между ног, идеально попадая в ритм происходящего на экране и издавая похожие звуки.       «Зачем он это делает?» – пожав плечами, Цукаса отвернулся и на цыпочках прошмыгнул к уборной, искренне недоумевая. Ему никогда не пришло бы в голову делать такое со своим... Но в то же время стало страшно интересно, что будет, если самому попробовать так же. Что-то ведь особенное должно выйти, что-то особенное он сможет ощутить, раз уж отец делал это с таким взбудораженным яркими эмоциями лицом... Аманэ всегда говорил, что чужие чувства можно изучать по мимике, но пока у него редко получалось это. И всё, что он мог понять сейчас, так это одну простую истину: есть ещё кое-что весьма занимательное в этой жизни, о чем он не знал. И лучше выяснить всё самому...        Но что вообще это было? То, что он увидел? Не просто ли странный сон?... И не во сне ли он пытался повторить действия отца в уборной, выяснив, что это довольно приятно? Вполне может быть и так.        «Но я ... Хотел бы снова посмотреть тот фильм», – и тем не менее, этот сон Цукаса не мог забыть, вновь стоя напротив входа в теперь тёмную и глухую гостиную и сжимая края тёмно-синей пижамы в маленьких кулаках. И ему не было стыдно за это, нет. Потому что он не имел ни малейшего понятия, насколько это нормально, и не было рядом никого, кто мог бы объяснить. Единственное, что заставляло тускнеть золото его глаз, единственное, что тяжестью наслаивалось тяжёлой известкой в складках его вечно блуждающей во тьме души, заставляя чувствовать себя немного неуютно – была лишь острая мысль о том, что Аманэ... Аманэ восхищается таинственно сияющими огнями звёзд, действительно прекрасными. А ему... Больше понравилось увиденное той ночью. И это каким-то неведомым образом увеличивает и без того немалое ущелье разницы между ними, которую он всегда игнорировал до последнего, но... Всё было тщетно. С каждым днем эта разница все неумолимо росла, и он никуда не мог деться от этого противного уничижающего ощущения, нависшего над головой навсегда.       «Но однажды и Аманэ должен будет узнать обо всём этом. Я обязательно расскажу ему об увиденном, ха-хах..» – однако Цукаса, вновь просто ради успокоения решивший повторить в уборной всё то, чему научился в ту ночь, и ощутивший, наконец, приятное расслабление, вовсе не собирался мириться с этим. У него было решение. Да, Аманэ просто... Тоже должен стать частью его мира, и тогда он точно больше не будет одинок. Так ведь будет гораздо проще, нежели он сам будет и дальше тщетно пытаться протиснуться в неведомый мир брата, в котором так всё сложно. Так непонятно и так больно. Верно... Теперь его новой целью будет погрузить Аманэ в свой мир целиком и полностью. Это будет его новым желанием.       Так Цукаса решил, устремив неподвижный кукольный взгляд в непроглядную мглу гостиной, когда возвращался обратно. Почему-то теперь казалась ему такой... родной. Аманэ тоже должно понравиться всё это, конечно же, ему понравится. Они ведь братья, верно же?