Другой

Очередной школьный день, до самых краёв наполненный одиночеством, разливающимся в ушных раковинах ехидными детскими голосами, наконец, подошёл к концу. Близнецы вернулись домой. Глубоко выдыхая, Аманэ поставил в угол коридора свою немного потёртую сумку – пару раз ему приходилось вместе с братом находить её среди хлама в мусорном баке на заднем дворе. Они понятия не имели, кто это сделал: это мог быть кто угодно из одноклассников. Да и хорошо, наверное, что не знали. Иначе неизвестно, как повёл бы себя Цукаса с тем, кто навредил им. С врагом. «Наконец-то», – разувшись, Аманэ мгновенно ощутил приятное облегчение, облаком окружившее его. У него-то нет врагов, он никого не может таковыми считать. Всё, что его беспокоит – напряжение, что неизменно держит за горло в школе. Состояние, в котором он не может просто радоваться жизни, постоянно натыкаясь на острые углы неприятия окружающих, хотя он всё ещё изо всех сил старается их сгладить. В школьных стенах он не чувствует себя в безопасности, ему неуютно и тяжело под вечным прицелом всеобщего осуждения и обидных шуток. Всё это... Так давит на голову и сердце. Поэтому Аманэ Юги всегда рад вернуться домой. Пусть здесь их никто и не ждёт, но зато никто и не трогает. Единственное спокойное место. Аманэ знал, что Цукаса чувствует то же самое. Возвращаясь домой, младший брат всегда заметно преображался, как и сегодня: его бездонные, но большую часть времени абсолютно пустые глаза вспыхивали живой искоркой, губы расплывались в лёгкой беззаботной улыбке, как будто бы всё плохое он просто оставил там, за дверями. В привычной манере разбрасывая свои туфли в разные стороны, он бодро нырнул вглубь полутёмной прихожей и, покружившись, хлопнул в ладоши с громким возгласом и просветлевшим лицом: – Мы дома, Аманэ! Дома Цукаса действительно чувствовал себя лучше всего. И, глядя на него, каждый раз, как впервые, Аманэ не мог не потупить виноватый взгляд, слушая, как в этот пасмурный день снаружи завывает предгрозовой ветер и невольно прикусывая губу. – Цукаса... – зажмурясь, еле шепчет охрипший от сожаления мальчик, знающий, что брат уже наверняка ускакал куда-нибудь на второй этаж, в их комнату или на кухню. «Мне так жаль, что тебе приходится чувствовать всё это... Так жаль! Но я... Не знаю, что мне делать», – бледные руки сами собой невольно сдавили виски. Он никогда не мог ничего сделать. «Я ведь должен защищать тебя, но всё равно... Только расстраиваю. Я не могу изменить наше положение. Я – плохой старший брат», – опустив голову и сгорбив хрупкие плечи, на которые вновь навалилось вся тяжесть жизни, будто со злорадством напоминая о себе, Аманэ медленно побрёл вглубь дома. И почти сразу наткнулся на брата, почему-то замершего у лестницы в неожиданно напряженной позе. Его маленькие кулаки были сжаты. Аманэ поднял поблёкшие желтые глаза и обнаружил на лестнице их скорее просто домохозяйку, чем няню, Тору-сан, тучную женщину лет сорока, которая хорошо выполняла бытовую работу, но никогда даже не пыталась сблизиться с близнецами, оставаясь для них практически чужим человеком, с присутствием которого в их доме они должны были просто смириться. Хотя она и редко их беспокоила. Сейчас же Тора-сан занята была тем, что волокла со второго этажа по ступенькам огромный мешок, из которого торчали чуть выцвевшие мордочки и конечности разноцветных плюшевых игрушек. Мальчик сразу узнал их: это были те самые, с которыми они с Цукасой играли, когда были ещё совсем маленькими. Теперь же они были неинтересны Аманэ, и хотя младший близнец всё ещё время от времени по спонтанному импульсу мог снова увлечься ими, в основном эти переломанные игрушки просто валялись без дела у них в комнате, занимая много места. Неудивительно, что теперь они лишь пусто смотрят из небрежно подскакивающего мешка своими стеклянными глазами. Аманэ неопределенно хмыкнул, вспоминая, что мало у какой их игрушек осталось оба глаза. Или на месте все конечности. Или целая обивка. Цукаса очень любил им всё отрывать, почему-то считая все игрушки лишь своими. А Аманэ мог только плакать, прося его дать ему другую, целую, если брат добирался и до тех, с которыми он играл. Ну да ладно, это было слишком давно. – Верни их на место, – но, кажется, для Цукасы это всё ещё важно. Иначе его звонкий голос не звучал бы в таком приказном тоне. Аманэ не мог видеть выражение его лица со спины, но и без того прекрасно знал, каким оно должно быть. Холодным, ничего не выражающим, но источающим враждебность из потемневших глаз. Это одно лишь значит, Аманэ давно усвоил: «Сделай, как я хочу, иначе не произойдёт ничего хорошего». Но для Торы-сан, конечно, это заявление было лишь капризом избалованного ребёнка, только и всего. Что с того, что он "особенный"? Она не обязана выполнять каждую его прихоть. – Ваша матушка сказала избавиться от них. Вы уже не малыши, нечего им пылиться в комнате, – невозмутимо ответила она и продолжила спускаться, лишь усмехнувшись наглости мальчишки. – Нет. Все мои игрушки... Должны навсегда остаться со мной! – Аманэ на миг показалось, что голос брата чуть дрогнул. На столь же короткий миг, как длится вспышка на солнечной поверхности. Нет, он правда дрогнул. «Неужели это так для него важно?» – старший близнец замер и в немом удивлении приподнял брови. Он никогда бы не подумал, что Цукаса так привязан к своим игрушкам. А затем Аманэ неожиданно дрогнул сам. Потому что брат лёгким движением головы вдруг пристально взглянул на него через плечо, и доверительная улыбка медленно приподняла уголок бледных губ, очень несуразно сочетаясь с этим его прищуром. Тем самым, когда два невинных глаза превращаются в сморщенные выжатые лимоны, от чего выражение лица в миг становится каким-то совсем чужим. Но только на миг. И сердце замирает, когда близнец задаёт ему совершенно обычный вопрос. – Верно же, Аманэ?... «Что не так?» – Аманэ сам не понимает, что заставляет его смочить слюной пересохшее горло, прежде чем заторможено кивнуть. Может, эти странные слишком уж мягкие и растянутые звуки его имени? Возможно, ему показалось, но Цукаса произнёс его не как обычно. Было в этом что-то, чего старший брат не понимал. И где-то там, под коркой сердца тревожно ворочалось чувство, что лучше ему этого и не понимать. Да что же он идёт на поводу у каких-то странных предчувствий? В итоге, ему удалось упросить Тору-сан оставить игрушки в покое. Он пообещал, что сам поговорит с мамой, и женщина, которой в общем-то было всё равно, просто оставила их на лестнице, велев самим разбираться. Вместе с до жути довольным Цукасой они поволокли их обратно в комнату. Покачивая головой из стороны в сторону, брат мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, и, наблюдая за ним краем глаза, Аманэ и сам почувствал себя немного лучше. Цукаса снова радостный, а это хорошо. Снова восторженно горят его круглые яркие глаза, прыгают ямочки на порозовевших щеках, маленькие клыки поблескивают в полутемени, лестница скрипит под бодрыми шагами. И, заваливаясь вместе с ним в комнату, близнец уже без всякого интереса отбрасывает горловину мешка в сторону, с озорством хватает Аманэ за запястье и звенит громким голоском: – Аманэ, давай поиграем в прятки! Такой чистый, открытый взгляд. По-детски игривый и наивный, широкая улыбка с неровным прикусом, блеска которой будто бы никогда даже не касалась тень. Неотрывно глядя на его лицо несколько долгих секунд, Аманэ чуть наморщил лоб, невольно выгнув брови, когда сердце чуть кольнуло. Как? Как это милое простодушное существо можно назвать монстром?... Как можно даже подумать, что Цукаса способен причинить кому-то вред? Разве можно? – Но Цукаса... Сначала нам нужно сделать домашнее задание. Мы можем поиграть поз... – Что? – но стоит лишь Цукасе хоть в чем-то услышать отказ, радужка его глаз мгновенно стынет, делая их похожими на стеклянные шарики, которые продаются в магазинчике рядом со школой. – Ну ты чего, Аманэ, – с неподдельным недоумением брат смотрит на него исподлобья, капризно надувая губы. Детский голос звучит гораздо ниже. – Я хочу сейчас поиграть! Ну-у, давай поиграем! – делая резкий рывок на себя, близнец запросто притягивает брата ближе и начинает трясти его, как безвольную тряпичную куклу, крепко вцепившись в предплечья. Аманэ сопротивляется, но это бесполезно. По каким-то причинам физически Цукаса всегда был сильнее него. Перед глазами прыгают углы комнаты, начинает кружиться голова, а требовательные возгласы близнеца ударяют по барабанным перепонкам: – А-ма-нэ-! Давай. Играть. Ну же! И только когда сил на сопротивление этой настойчивой и довольно болезненной трёпке уже не остается, когда голову окутывает тошнотворный туман: именно в нём проступает истина. Смутные силуэты воспоминаний, что в обычное время он старательно избегал, глушил, просто делал вид, будто их не существует. Но дохлая рыбка, ставшая очередной игрушкой, действительно существовала. И котёнок с пробитой камнем головой. И избитый мальчик в детском саду. Перебинтованное бедро мамы, нож, перепачканный в её крови. Сломанная рука школьника. Просьба убить девочку из кружка. Всё это, увы, правда, от которой никуда не деться, не сбежать и не спрятаться. Вот почему... Лицо Аманэ искажают болезненные линии, челюсти невольно сжимаются. Вот почему нельзя просто свято верить невинному взгляду младшего. Нельзя поддаваться очарованию тех светлых моментов, когда всё хорошо, когда они просто проводят время вместе и веселятся, как обычные братья. Нельзя терять бдительность, даже если очень хочется просто жить, как все, даже если так хочется просто любить всё такого же беззащитного и одинокого Цукасу. Он никогда не должен забывать об этом. Именно поэтому Аманэ так старается следить за братом, за каждым его взглядом, брошенным в сторону кроликов в школьном живом уголке, или же в сторону только что отчитавшего его учителя. Следит за каждым его действием, не выпускает его из виду и продолжает жертвовать общением с другими детьми ради него. Чтобы только он не злился и не расстраивался лишний раз, иначе неизвестно, чем это всё кончится. Аманэ понимал, что у него нет выбора. Ведь это его долг, потому он – старший брат. Верно... – Ладно... Давай поиграем, только недолго, – раздаётся его тяжелый вздох, и хватка, наконец, ослабевает. Да, он старший. Но совершенно не умеет противиться воле младшего. В конце концов, он почти всегда делает то, на чем брат настаивает. Всё потому, что Цукаса... Тот человек, который всегда получает желаемое. Ни перед чем не остановится. Это всегда искренне его восхищало, но... Чем старше они становились, тем заметнее менялось это яркое восторженное чувство внутри, словно кто-то подмешивал в кровь холодную дождевую воду, каплю за каплей. Сейчас это упорство по-прежнему восхищает Аманэ, но точно так же и... Пугает. Пугает, ведь время проходит, и способов воздействовать на непредсказуемого близнеца остается всё меньше. Но одно он знает точно. «Цукаса никогда не сделает мне больно специально. Он не захочет причинить мне вред. Никогда». Аманэ действительно был в этом уверен, а потому каждый раз во время их игр спокойно шёл прятаться, несмотря на эйфорический смех Цукасы и обещание «защекотать до смерти», когда найдёт. Ему не стоит бояться Цукасу, кому угодно, но только не ему. Ведь они – самые близкие люди на свете. Он единственный, кто принимает Цукасу таким, какой он есть. Единственный, кто заботится о нём. Он понимает его лучше, чем кто-либо другой, и всё равно, что всё ещё не полностью. Он правда любит брата, а брат любит его. Хотя у него и какая-то своя любовь, другая, как и он сам. И пусть. Всё же он – единственный человек, который дорог Цукасе, и это... Даже приятно знать. Для Цукасы он – особенный, и всегда им будет, а потому... Цукаса никогда не сможет перейти границу и поступить жестоко с ним. Это невозможно. Такого просто не может случиться. Верно же?

***

Наступило лето. Жаркие деньки с пронзительно голубым небом и невыносимой духотой в школе, сухой воздух, пронизанный трелями цикад и шумом детской возни на заднем дворе. Окна в классе распахнуты, и с улицы доносятся звуки ударов по мячу и пыльной беготни, визги, возмущенные возгласы, трели свистка. Ученики гоняют мяч после занятий, не спеша возвращаться домой к матерям со вкусными обедами и дотошной проверкой табеля успеваемости. У кого-то действительно всё это являлось частью беззаботной жизни. В тот день была очередь близнецов убираться в классе после уроков. Ежедневно трое человек должны были дежурить, выполняя определённую работу обязательно под надзором взрослого: на сей раз остаться наедине с двумя изгоями неповезло слабой стеснительной однокласснице. Классный руководитель, как всегда, отлучилась куда-то "на пару минут", наверняка попить чаю в учительской и переговорить с коллегами, а дети уже довольно долгое время были предоставлены сами себе. Ну, они уже давно приучены к уборке, знают, что и как. Справятся, не маленькие. Аманэ ничуть не переживал об этом. Даже лучше, если никто не будет указывать Цукасе, что делать – он уж сам как-нибудь с ним договорится. И если брат вообще откажется помогать с уборкой, он ему это простит. Сам всё сделает. Главное, избежать каких-либо скандалов и потрясений, чьего-либо вмешательства в их дела. Ведь от этого только хуже. – Цукаса, – обращась к стоящему рядом близнецу, который безмятежно покачивался на пятках и видимо витал где-то в своих непроницаемых облаках, Аманэ как всегда осторожно и мягко взял его за руку, чтобы привлечь внимание. С бодрой улыбкой мальчик указал на стенд с глиняными цветочными горшками в зелёном уголке класса. Здесь всегда было очень много разных растений, учительница любила их и пыталась привить любовь к природе и детям, часто поручая им заботу о них. – Можешь, пожалуйста, полить цветы? Иначе они завянут в такую жару. Миюки-тян может пока помыть доску, а я буду протирать парты, – ему невольно пришлось взять на себя роль лидера, вот только одно слово Цукасы могло изменить это положение. Главное, не выдавать своей опаски. – Ладно! – но, к счастью, у брата оказался очень даже хороший настрой. Как всегда неизвестно, по какой причине. Вытащив изо рта большой палец, Цукаса безмятежно выставил его вперёд, показывая "класс", и с весёлым посвистыванием направился к зелёному уголку. «Вот и отлично», – глядя ему в спину, Аманэ облегченно выдохнул, расслабляя живот. Отвернулся, бросая тут же отяжелевший взгляд на их последнюю парту. Он не просто так взялся их протирать. Не хотелось бы вновь заставлять Цукасу читать все эти обидные надписи, что уже намертво въелись в её деревянную поверхность. Может, хоть в этот раз удастся всё отмыть насовсем, хотя кажется, что никакая тряпка уже не выскребет эти застарелые чернила. «Психи, чокнутые, больные, неудачники, убийцы» – эти слова давно уже стали их вторыми именами. «Просто исчезните!» – это всё, о чём безликие одноклассники могли бы их попросить. Всё это уже настолько приелось, что душу лишь едва царапают углы неуклюжих букв. Эта боль просто сливается с той, что циркулирует под кожей с самого поступления в школу, ничего нового. И лишь одна фраза, что явно была вырезана чем-то острым, циркулем или кончиком ножниц, быть может – вырезана прямо по сердцу, оставшись новым кровоточащим шрамом – лишь она одна вновь и вновь заставляла судорожно хватать губами воздух, часто моргать и цепляться пальцами за воротник белоснежной летней формы. При виде неё голову со страшной силой стягивало давление, а ноги беспомощно немели где-то под коленными чашечками. Внутри всё холодело. «Может, вам лучше умереть?» – злое издевательское предложение криво растянулось чуть ли не по всей длине парты. «За что...» – при виде этих жестоких слов блики дрожали в замерзающиз глазах Аманэ. И в то же время кончики пальцев неотступно колол гнев, заставляя сжимать собственную рубашку всё крепче. Да, он действительно испытывал самый чистейший гнев, это было единственным, на что терпеливый до последнего Аманэ впервые по-настоящему злился. «За что?! Это... Уже слишком. Мы не заслужили таких слов!» – и он не знал, куда деваться от этого удушающего горького чувства. Ядовитой смеси ярости и отчаяния. «За всё это время... Мы не сделали ничего, чтобы желать нам такого... Так почему? Почему? Никому в этом классе Цукаса никогда не причинял зла, но все так ненавидят его лишь за то, что он отличается... За то, что он – это он! Это ужасно. Это несправедливо... И меня вместе с ним... И чем тот, кто это написал, тогда лучше самого Цукасы?!» – надрывной крик утонул под не пропускающей солнечный свет толщей тех невыплаканных слёз, которые Аманэ прятал от мира снова и снова. И снова. С тех самых пор, когда узнал, что Цукаса всегда будет чужим среди людей. Если сам Аманэ будет плакать, что тогда останется брату?... Ведь он страдает больше всех. Но всё равно всегда улыбается. Поэтому бледные руки с голубоватыми следами маленьких синяков от сотни неосторожных хваток близнеца лишь истерично впиваются в тряпку и неистово трут поверхность с противным мокрым звуком. До тупой боли под надтреснутыми ногтями, которая хоть немного гасит ту, что свербит в груди, мучительно выедая дыру, как огромная моль на старом детском пальто. Аманэ так хотел бы избавиться от неё, но он никак не может перестать думать об этом. О том, что они с Цукасой – самые, что ни на есть отверженные, что все их презирают и чураются, их не хотят видеть в стенах этой школы, они – как бельмо на глазу. Он каждую ночь подолгу не может заснуть от этих назойливых мыслей, что опускаются на голову чёрной стаей ворон, когда на небе за окном нет звёзд. Беспокойно ворочается и дрожит во сне от очередного кошмара, где вся школа вновь открыто обсуждает их и зло смеётся прямо в лицо, хлёстко нанося удары новыми жестокими словами. Он не может перестать думать об этом, наблюдая, как весело и беззаботно их одноклассники проводят время на переменах, раз и навсегда договорившись не впускать странных близнецов в их счастливый розовый мир детских игр, шуток, болтовни и проказ. Осознание того, что им никогда не стать частью общества, уже беспощадно подкрадывалось сзади и дышало в шею тухлым дыханием, от которого мурашки бежали по маленькому телу. Но Аманэ всё ещё отчаянно желал отдалиться от этого, насколько возможно. «Неужели мы всегда... Будем так одиноки? Неужели даже упавшая звезда не смогла исполнить моё желание?...» – наивная душа не могла так просто поверить тому, что даже небо могло просто обмануть, посмеяться над ней. Не могла поверить, что так будет длиться вечно. – Аманэ-кун... – робкий, нет, даже скорее зажатый и едва слышный оклик вывел Аманэ из затянувшей его холодной зыби горестных мыслей. Мальчик моргнул пару раз, сглаживая все изломы на лице и, вернув себе дежурную мягкую улыбку, взглянул на позвавшую его одноклассницу. Девочка неловко застыла у доски, едва балансируя на цыпочках в попытке дотянуться до ещё не стёртых символов, что находились немного выше её роста. Никак не получалось, а потому беспомощный взгляд с примесью кроличьей настороженности и прозрачным оттенком вины, брошенный на мальчика из-под ресниц, говорил сам за себя. Отложив тряпку, Аманэ пошёл на помощь, стараясь выглядеть не слишком радостным – он всегда был счастлив, если доводилось хоть как-то более-менее положительно взаимодействовать с одноклассниками, хотя подобное случалось очень редко. Вот только Цукасу это, кажется, всё ещё задевает. «Цукаса так боится, что я брошу его. Боится остаться совсем один. Но...» — принимаясь полировать доску вместе с Миюки-чан, Аманэ время от времени обеспокоенно поглядывал через плечо на брата, беззаботно щебечущего что-то цветам, внимательно ловя каждую его эмоцию. «Я ведь столько раз говорил ему, что этого никогда не произойдёт. Что он всегда будет для меня важнее всех. Так почему же он мне не верит?...» Это оставалось загадкой. Цукаса отчаянно цеплялся за него, как за что-то жизненно важное. Берёг так, будто кто-то действительно мог запросто отнять у него брата. С немного пугающей одержимостью пытался привязать к себе покрепче, как можно крепче, хотя это вовсе не было нужно. Ведь Аманэ не собирался никуда уходить. «Я должен показать ему, что это ничего, если я поговорю с кем-то ещё. Если помогу кому-то, если улыбнусь – всё это ничего не значит. Это ничего не изменит между нами. Цукаса должен понять, что ему не о чем беспокоиться. Что всё равно всё будет хорошо». А Цукаса даже не подозревал, что Аманэ каждую минуту заботится о нём всем сердцем. Он на время забылся в своем не слишком интересном, на первый взгляд, занятии в зелёном уголке. Если бы брат попросил его о чем-то таком дома, он ещё хорошенько подумал бы, надо ли ему это. Но в этой уже ужасно надоевшей ему школе только Аманэ может направить его на путь без проблем и конфликтов, без лишнего давления со стороны взрослых... Цукаса пришёл к выводу, что здесь лучше иногда слушаться брата, который лучше него понимает устройство этой системы. Поэтому сейчас он очень старательно поливает цветы. Расхаживает с жёлтой пластмассовой лейкой туда-сюда вдоль декоративных рядов и с хорошо отработанной доброжелательной улыбкой вполголоса разговаривает с листьями и бутонами разных форм и размеров, что чуть покачиваются от его движений. – Вы совсем не похожи на что-то живое, правда? На самом деле мне всё равно, завянете вы или нет, глупые зелёные друзья, – он хихикнул, зажмурившись и прикрыв рот рукой. – Только Аманэ не говорите, ладно?... Он не поймёт. «А жаль». – Ох, точно, вы ведь даже разговаривать не можете, – вскинув брови с издёвкой, мальчик с резкой игривостью сцапал у какого-то невзрачного растения лист, смяв его в ладони за спиной на ходу. – Но так даже лучше. Вы никогда не станете судить Цукасу за то, что он делает... Смеяться вы тоже не умеете, – голос стал тише, замедлился, утопая в вакууме его немигающих глаз. – Поэтому вы лучше людей. Хотя такие же глупые. Никто, кроме немых горшков с цветами, не должен был этого слышать. Кстати, о людях. Почему сейчас он улавливает какие-то подозрительно противные на слух смешки и бормотание вполголоса, доносящиеся из другой части класса? Где-то там должен быть Аманэ. Он опять любезничает с кем-то? Цукаса медленно повернул голову в сторону доски и невольно замер, задерживая дыхание. Верно. Старший брат уже прекрасно проводит время в компании этой едва заметной девчонки, которая придерживает стул, пока стоящий на нём Аманэ ловко вымывает самую верхнюю часть черной поверхности от мела. Иногда они перебрасываются неуверенными фразами, Аманэ, кажется, даже пытается шутить. Конечно же, он глупо улыбается, как и всегда. – Аманэ-кун... Я знаю... Ты ведь на самом деле не злой... Ты ведь хороший, да? – в какой-то момент до слуха Цукасы долетели тихие размытые слова, еле сорвавшиеся с тонких девчачих губ. – Я... – фигура брата застыла у доски. Его голос дрожащим призраком медленно пронёсся в прогретой солнцем тишине класса. «Почему опять?...» – Цукаса же ощутил, как вместе с этим голосом колкая молния прошла сквозь его сердце, исчезнув в пустоте. Кошачьи зрачки сузились, мгновенно сжирая мимолётный живой блеск, нос чуть пробило щекотание. Так было всегда, когда Аманэ оставлял его, уделяя внимание кому-то другому. Но сейчас он уже не реагирует так бурно, как когда это случилось впервые. Не станет убивать животных, желать кому-то смерти, не станет выяснять с братом отношения. Уже не кипят в нём чувства ядовитой нефтью, пары которой затуманивают разум безумием. Он уже привык. Почти привык, что даже единственный родной человек может так с ним обойтись. «Всё равно потом мы вместе пойдём домой, вместе будем играть, вместе ляжем спать в одной кровати, всё будет как обычно... Я знаю это, но... Это странное чувство так надоело». Чувство, которое ничто не могло заглушить, исцелить, исправить. Когда Цукаса видел, как брат общается с кем-то, кроме него, ему неминуемо казалось, что что-то всё же безвозвратно меняется. И хотя вроде как они всё ещё остаются вместе, он буквально видит эту ненавистную границу, зияющую черную дыру, которая пролегает между ними и расширяется с каждым новым разом. И оттесняет его от Аманэ и того светлого мира, в который тот так стремится войти. Разница между ними всё растёт, и Цукасе, кажется, страшно. В ушах звенит звук отдаляющихся шагов, в районе сердца мучительно холодеет, тело застывает в параличе. Действительно страшно, что однажды они больше не смогут воссоединиться. Что в какой-то миг он потеряет Аманэ навсегда. Детская рука невольно впилась в ручку лейки изо всех сил. В другой ладони превращался в кашу сорванный лист. А в голове, в добавок, эхом разносились злосчастные слова этой бестолковой девчонки, вздымая выше и без того неспокойные волны тёмной глади того бездонного колодца, на дне которого покоилась его душа. Которая на мгновение даже болезненно содрогнулась: «Аманэ не злой... А Цукаса?» – и картинка перед глазами на мгновение искажалась и меркла, теряя все яркие краски. Всё это время погруженный в себя Цукаса так и стоял неподвижно, замерев с лейкой в руках. Стоял у одинокого немого фикуса, в горшок которого уже несколько минут непрерывно лилась вода, убивая его, но мальчик даже не замечал этого, неотрывно смотря на брата с бледным, ничего не выражающим лицом. С медовыми глазами, под которыми жизнь уже нарисовала акварелью первые синеватые тени. И только сам Аманэ, в очередной раз украдкой оглянувшись на него, обратил внимание на катастрофу. Услышал журчание перелившейся через край воды, что уже землистыми струйками стекала на пол. А Цукаса всё стоял в одной позе, подобно окаменевшей статуе. – Эй-эй, Цукаса, достаточно! У тебя же вода льётся на пол, смотри! – и только когда всполошенный близнец спрыгнул со стула и в волнении подбежал к нему, мигом забыв обо всем, Цукаса очнулся. – Ой... – вздрогнув, он скорее отвел лейку. Поднял на брата искренне растерянный взгляд. Затем заторможено перевёл его на большую грязную лужу под ногами. И когда она успела появиться? – Ты чего?... – голос Аманэ, который подошёл вплотную и, беспокойно заглядывая в лицо, нежно положил руку на плечо, звучал очень снисходительно и понимающе, как и всегда. Но Цукаса видел, как вниз по его тонкой шее скатывается бугорок, слышал, как он сглатывает. Всё потому, что Аманэ, скорее всего, прекрасно знает, в чем дело. Аманэ действительно знал, конечно же он знал. И едкая горечь уже заполняла рот, глаза и носовую полость, его всего при мысли о том, что это опять произошло по его вине. Он снова. Причинил. Цукасе. Боль. «Я не хотел, совсем не хотел!» – вид лужи под ногами вновь заставлял содрогаться всё его существо. Хотя это всего лишь несчастная лужа, небольшая случайность. «Я же просто немного помог однокласснице...» – и хотя ему было ужасно жаль, мальчик смог собраться с силами и проглотить эти наплывшие тяжелые эмоции, как самую горькую микстуру на свете. Только в его сияющих золотых глазах обезумевшими рыбами плескалось чувство вины, которое Цукаса прекрасно видел. Ещё одно чувство, недоступное ему самому, но прекрасное в живых чертах его близнеца. – Всё в порядке, Аманэ... Я сейчас уберу! – Цукаса спрятал взгляд под чёлкой, натягивая неловкую улыбку. Как это глупо, конечно, вышло, что из-за своих сопливых мыслей о брате он опять сделал что-то не то. – Пойдём, я дам тебе швабру, – Аманэ взял его за руку и решительно повел куда-то, не оборачиваясь. – Это ничего, ты, наверное, задумался, ха-ха... Но не успел Аманэ снабдить его шваброй, как невзрачная девчонка вдруг снова возникла перед ними, опять поднимая в Цукасе волну скрытого раздражения. Он окинул её равнодушным взглядом, чуть поджимая губы, но даже не сразу заметил, что она подошла к ним, едва волоча ведро с мутной водой. – Аманэ-кун... Не мог бы ты сходить поменять воду? – она робко обратилась к старшему из близнецов Юги. Как-то уж слишком робко, даже головы не подняла: смотрела на чуть ободранные носки своих школьных туфель. Тихий голос чуть дрожал. – Конечно... – Аманэ не мог отказать, даже если только что у них с братом произошло недопонимание. Быстро сбегать поменять воду – не должно быть проблемой. Миюки-чан не справится сама. – Цукаса, я мигом. До туалета и обратно, ты и уборку закончить не успеешь! Но он не может не оправдываться. – Угу, – Цукаса только кивает, не выражая никаких эмоций. Аманэ вылетает из класса, и они с этой немощной девчонкой остаются наедине. Младший Юги искоса бросает на неё взгляд. И видит, что та медленно, будто под прицелом, поднимает голову и смотрит брату вслед влажными глазами, до краёв переполненными тем же самым чувством, которым только что давился Аманэ. Чувством вины.

***

«Да уж, неловко вышло с Цукасой, но, думаю, я смогу всё исправить!...» – пересекая школьный коридор, мальчик пытался переварить случай в классе и немного себя успокоить. Мутная вода плескалась в ведре в ритме его шагов. «Дома сделаю для него что-нибудь приятное, и он забудет об этом... Ведь ничего по-настоящему страшного не произошло, так ведь?» – поглубже вдыхая и выдыхая, Аманэ утвердительно кивнул сам себе. Двери школьного туалета уже как раз находились в его поле зрения, осталось всего пара метров. Как всегда, они были нараспашку, и как всегда, даже несмотря на то, что уроки давно закончились, там, похоже, кучковалась какая-то компания: приближаясь, Юги слышал их грубоватые ленивые переговоры и громкие хрюкающие смешки, что мгновенно заставило его несколько напрячься. Дыхание невольно замедлилось, будто натыкаясь на сгустившееся в груди противное муторное волнение. Обычно по туалетам вместе ходят самые хулиганистые ученики, и мальчик уже знал наперёд: ему не избежать задираний. Тем более что сейчас он один, без брата... Благодаря слухам, Цукасу всё-таки побаивались даже самые дерзкие, и в его присутствии раскрывали рот немного реже. Немного. «Всё будет в порядке, главное, быстро сделать своё дело и уйти, не обращая на них внимания», – собираясь с духом и шумно сглатывая, Аманэ чуть ускорил шаг. Да, главное, побыстрее это пережить. Пусть он и жалеет прямо сейчас, что брата нет рядом, всё же, он тоже не трус какой-нибудь и не тряпка. Справится и сам. Так что, старший Юги пересилил себя и как ни в чем не бывало вошёл в туалет, с неизменной вежливостью улыбнувшись всем там находящимся. Оказалось, что это были его одноклассники, трое мальчишек с не самым аккуратным внешним видом, не самой лучшей успеваемостью и дисциплиной. И всё же, несмотря на это, даже к ним всегда относились куда лучше, чем к близнецам. Даже их принимали, хотя они не раз притесняли кого-то послабее, если им было скучно. Могли жестоко пошутить, и делали это не раз и не два. Но их не считали ненормальными. Но разве это нормально, что Аманэ, которого на пару с братом окрестили монстром, ужасно пожалел, что это оказались именно они? Что у него пересохло в горле при их виде, стянуло живот? Потому что он как никто другой знал, чего стоит ждать от этих людей. Взмыленные мальчишки с красными щеками и грязными коленками, видимо, только недавно вернулись с футбола, и теперь охлаждали разгоряченные лохматые головы под струями холодной воды из-под крана. Брызгались, хохотали, как обычные дети. Но появление одного из близнецов мигом переменило их настрой: мгновенно все голоса умолкли, и Аманэ ощутил на себе три презрительных взгляда из-под нависших бровей. Замелькали недобрые ухмылки, поддернутые бесстыжим предвкушением кое-какой развлекухи, один школьник многозначительно толкнул локтем другого. Между прочим, тот самый Инори из детского сада. – Эй, посмотрите-ка, это же Юги-кун, – смочив руку водой из-под крана, он брызнул ледяной моросью прямо в лицо проходящему мимо Аманэ, заставив того вздрогнуть и зажмуриться от неприязни. Все трое дружно заржали, но Аманэ невозмутимо продолжил путь, игнорируя это. «Мне просто надо слить воду в кабинке и налить новую, только и всего», – твердил он про себя, как заклинание, не теряя искусственной улыбки. – А что такое, почему один? Поругался с любимым братиком? – тем временем двое других продолжили издёвки, сопровождаемые новым потоком хриплых смешков. – Должно быть, перед нами сейчас Аманэ-кун. Придурошный эгоист Цукаса никогда бы не стал таскать какие-то вёдра, у него же для этого есть брат на побегушках, ха-ха! А вот этого Аманэ уже проигнорировать не мог. Не потому что они оскорбили его таким образом, вовсе нет. А потому что они оскорбили Цукасу. И он не смог промолчать, обожжённый внезапно вспыхнувшей искрой на пепелище его сердца. Он должен хотя бы что-то сказать. – Не говорите так о Цукасе. Он вовсе не такой, – застыв у раскрытой кабинки, Аманэ медленно обернулся на хохочущую компанию, прожигая их суровым взглядом. Маска дружелюбия спала. Рука сжала ручку кабинки с такой силой, что жилы напряглись и выступили на запястье и висках. Одно это возражение могло многого ему стоить, ведь их трое, а он один. Но в этот момент Аманэ было не важно. – Да ладно-ладно, конечно же он не такой, – но Инори на удивление спокойно отреагировал, лишь издевательски усмехнувшись, закатив глаза и примиряюще подняв ладони вверх. Но молча отвернувшийся Аманэ, который наконец вошёл в кабинку, не мог видеть, как все трое беззвучно переглянулись и синхронно кивнули друг другу с заговорщеским огоньком в черных глазах, зло оскалившись и сжав кулаки. – Не спеши-ка это выливать, – не успел Аманэ и приблизиться к дыре, как приказной голос, прогремевший за спиной, заставил его невольно замереть. «Что?...» – с уже сильнее заклубившимся тревожным чувством в животе, уж точно не предвещающим ничего хорошего, мальчик еле заставил себя быстро обернуться. Он не мог даже сглотнуть, глаза, уши, нос заволокло, заложило паническим дымом. Сердечный стук медленно набирал обороты. Что ещё они задумали?... Увиденное заставило его мгновенно побледнеть. Трое хулиганов, самоуверенно держа руки в карманах, наглухо преградили собой выход из кабинки, хищно пялясь на него исподлобья. Он оказался в ловушке. – Дай сюда, – Инори резко протянул руку за ведром, но Аманэ не шелохнулся, лишь выгибая брови с первым всполохом испуга. Если они получат это злосчастное ведро, то, скорее всего, в следующий миг его содержимое окажется на нём. А если не отдаст добровольно, то исход будет тем же. Только тогда, скорее всего, его не только обольют... Но он хотя бы должен попытаться бороться! С чего бы он должен просто позволить им издеваться над собой?! Цукаса бы никогда не позволил. И хотя он, конечно, не такой сильный и смелый, как брат, но и просто терпеть издевательства, когда они уже перешли все рамки, он не станет! «Причинить мне боль может только Цукаса! Потому что я знаю, что он не нарочно...» – Зачем оно вам? Я не... – пытаясь отвлечь их словами, Аманэ, стиснув зубы, быстро шагнул назад, надеясь просто успеть опорожнить ведро до того, как оно попадет в руки хулиганов. Но Инори тут же раскусил его план и яростно ринулся к нему, буквально выдирая ручку ведра из пальцев и тут же передавая его кому-то из товарищей. В следующее мгновение Юги ощутил крепкую хватку уже на собственной рубашке. Пышущий чистейшей ненавистью взгляд и перекошенное оскалом лицо возникли перед ним страшным видением, спина резко и больно впечаталась в стену кабинки, выбив из легких слабый вскрик. – Ты, кажется, чего-то не понял, – прошипел Инори ему в округлившиеся глаза, брызжа слюной и занося кулак. – Сейчас никто не защитит тебя! – и он остервенело врезал по застывшей в хрустальном шоке и ужасе физиономии Аманэ, врезал со всей силы, явно не сдерживаясь. Острая боль пронзила переносицу, мгновенно толкая в голову лихорадочный жар. Аманэ успел лишь сделать судорожный вдох и закрыть лицо рукой, пальцами ощутив горячую вязкую жидкость под стремительно распухающим носом. Потому что дальше всё завертелось слишком быстро. Обездвиженный паникой, узлами стянувшей его руки и ноги, мальчик не успел ничего и сообразить: Инори схватил его за ворот и грубо толкнул на пол, осыпая сверху градом ударов ногой, топча, как догорающий уголёк, как пустую пластиковую бутылку на улице от скуки. – Никто вам теперь не поможет, ни тебе, ни твоему братцу! По одиночке вы никто, ни на что не способные слабаки!... Уж я-то теперь-то вам отмощу по-полной! – орал он при этом, заходясь кровожадным хохотом. «Больно, больно... » – Аманэ, беспомощно скорчившийся на холодной плитке пола хотел сделать что-то, хотя бы подняться, но всё новые и новые удары, выбивающие из него силы и сковывающие движения, не давали этого сделать. «За что?...» – сознание плыло. Даже осознать происходящее он всё ещё не мог, еле перенося боль от очередного пинка и закрывая гудящую голову руками. Его никогда раньше не избивали вот так. – Хн, да уж, хорошо, что эта дурочка Миюки-тян нас не подвела, – сквозь ватную тишину, заложившую уши вперемешку с ругателствами Инори на фоне, Аманэ услышал обрывки ехидных переговоров двух остальных мальчишек, что загораживали кабинку. – Всего-то надо было разделить их, теперь каждого проучим по одиночке. Отлично мы придумали, скажи! – и они весело дали другу другу пять. «Что?... » – сумбурным белым шумом замелькало в голове парализованного Аманэ, лишь только он услышал это. «Нет... Не может быть, чтобы они задумали это с самого начала... Но тогда... Тогда!!» – осознание, наконец, резко поглотило всё его существо, яркой болезненной вспышкой воскрешая перед глазами одинокий силуэт Цукасы среди цветочных горшков. Не встретивший сопротивления Инори как раз начал приходить в себя, успокаиваться, удовлетворив первую волну своего давно накопленного раздражения и ненависти к обоим Юги, которые принесли ему пару ужасов в далеком детстве. Он до сих пор не мог забыть об этом и видеть, как они каждый день спокойно продолжают жить, не получая никаких наказаний за свои выходки, в то время как ему с товарищами постоянно достаётся за нарушение дисциплины. Ну ничего, сегодня они за всё ответят! Особенно этот проклятый Цукаса... Мальчишка, наконец, отошёл от потрёпанного Аманэ, который тут же стал предпринимать неустойчивые попытки приподняться на дрожащих руках, и шагнул к товарищам. Один из них, решив добавить последний штрих, с каверзным смешком сделал выпад вперёд и неловко плеснул на Юги часть грязной воды из ведра, лишь немного замочив ему уже давно не белоснежную рубашку и волосы, что мигом противно прилипли ко лбу. Но Инори упёрся ладонью ему в грудь, останавливая от второй попытки со злорадной ухмылкой: – Основную часть оставим для младшего... – разворачиваясь к выходу, он бросил презрительный взгляд на Аманэ через плечо. – А с этого дохляка и так хватит. Ну, погнали, а то опоздаем на самое интересное! «Так они собрались проучить Цукасу?... Они хотят обидеть его? Сделать ему больно, как мне сейчас?... Нет... Нет, нет!! Я не позволю!» – но Инори не суждено было так просто уйти. Ведь лишь одна эта страшная мысль в миг пробрала ослабшего Аманэ таким мощным электрическим разрядом, что он хищно вцепился в штанину мальчишки, резко отрываясь от мокрого пола и поднимая на него лесным пожаром горящие глаза. Переполненные слезами, но и твердостью, и первыми всполохами безотчётного инстинктивного гнева, направленного лишь на то, чтобы защитить дорогого ему человека. Ошарашенный Инори застыл, обернувшись и видя перед собой уже вовсе не терпеливого слабого мальчика. А кого-то, кто впервые угрожающе сдвинул брови. – Не смейте трогать Цукасу! – Аманэ сам не узнал своего резкого голоса, шипящего, как ощетинившаяся кошка. Вся боль, пронзающая тело в секунду улетучилась, отошла на второй план. – Просто оставьте его в покое! Он этого не заслужил! – собирая всю волю в кулак, полный стальной уверенности мальчик поднялся на дрожащие колени, затем, пусть и неловко – на ноги. Вызывающе вскинул голову, громко сглатывая. Сердце то неслось, то замирало в безумии. – Можете издеваться надо мной... Можете бить меня сколько угодно, пока не надоест, я потерплю... – на секунду голос невольно дрогнул. – Но прошу, только не трогайте его! – Что... Вы, там, давайте быстрее! – на миг показавшийся растерянным, Инори торопливо прикрикнул на двух других, и они метнулись куда-то. Тем временем сам он сделал резкий шаг вперёд и снова больно толкнул пошатнувшегося Аманэ в грудь, выпучивая глаза от накатившей обратно ярости. – Тебе мало что ли?!... Эй, Аманэ, если ты не можешь научить идиота вести себя тихо, его научат другие! Кое-кто уже этим занимается прямо сейчас, – он желчно сощурился, отступая обратно к дверному проёму кабинки, за которым слышались звуки какой-то возни. – А нам всего-то нужно было избавиться от тебя, так что не реви, мы и так знаем, что ты верная собачка Цукасы, ха-ха-ха! – Нет... Что... Цукаса?... Нет! – схватившись за мокрую голову, которая всё ещё шла кругом, разламывая виски, Аманэ не мог поверить своим ушам. Но было некогда думать. Некогда проглатывать шок вместе с заполняющей ротовую полость горячей кровью. Кто бы что ни собрался сделать с его бедным братиком, который не заслужил всего этого, которого ОН опять оставил, этого нельзя допустить. Он должен защитить Цукасу любой ценой! Он немедленно должен оказаться там, в классе, где в эту самую минуту наверняка происходит что-то ужасное! Где прямо сейчас, возможно, Цукаса терпит невиданные ранее унижения, давится болью, которой никогда не знал. В этот раз, когда угрожать ему будет целая толпа, он уже не справится... Один. Совершенно один среди тех, кто ненавидит его просто за факт существования. «Я должен быть с ним!» – беспощадно закусывая нижнюю губу так, что кровь брызнула мелким взрывом с железным привкусом, Аманэ фурией ринулся на одноклассника с воинственным криком. Пусть он рискует получить снова, пусть. Он хоть расшибется, но прибежит на помощь Цукасе, крупными каплями распыляя по спёртому воздуху слёзы. Но Инори не собирался больше с ним возиться. Он ловко выскочил из кабинки, захлопнув дверь и навалившись на неё всем телом. Аманэ было всё равно, все мысли уже улетучились: он остервенело врезался в дверь, со всей силы ломясь в неё, не жалея себя. Так, что где-то в душе хулиган действительно поразился тому, что, оказывается, в безвольном Аманэ всё это время скрывалась такая мощь, что он с трудом сдерживает его, пока товарищи волокут из коридора ящик с какими-то старыми учебниками. На миг ему подумалось, что это даже странно. Сейчас Аманэ кажется ничуть не слабее своего пришибленного братца... Но почему он никогда не проявлял характера? – Ну сколько можно вас ждать! Ну! – начинающего ослабевать Инори даже пробила некоторая нервозность, но скоро дело было сделано. Остальные двое наконец задвинули безумно трясущуюся дверь кабинки ящиком. – Наконец-то, а то он, видно, тоже с катушек слетел! Бешеный... – Да уж, не знали, что он так умеет, ха-ха... – трое голосов вновь слились воедино, но что было самым страшным... Что заставило неистово барабанящего в дверь покрасневшими кулаками Аманэ на секунду замереть, прислушиваясь. Они отдалялись. – Ладно, пошли скорее, иначе и правда всё пропустим! О, раз уж сам паинька Аманэ вон как орёт, как думаете, мы сможем увидеть слёзы Цукасы сегодня? Не думаю, что он совсем не умеет плакать! Ха-ха-ха! Чао-какао, сиди тут, туалетный мальчик! – Нет, нет стойте, прошу!! Выпустите меня сейчас же, слышите?! Нет! Цукаса! Не троньте его, умоляю! – после этих слов внутри Аманэ что-то беззвучно оборвалось, ухнуло в бездну, разразившуюся прямо над его головой. Он бился об дверь, как обезумевшая птица в клетке, молотил руками до дрожи в отбитых пальцах, кричал до натянутой хриплой боли в горле, захлебывался в горючих слезах и так и хлещущей из носа темно-алой крови, разъедающей кожу. Сбито дыша, и поднимая к потолку распухшее от слез и побоев лицо, он не видел ничего перед собой, кроме гибели золотого газового гиганта где-то далеко в глухой и тёмной пучине Вселенной. – Я сделаю, что угодно, только остановитесь... Цукаса... Цукаса, нет!! Прошу! Только не он...Цукаса, прости меня! Только дождись... Я обязательно приду! – но в следующий миг он уже вновь самоотверженно бросался на дверь, каждый раз всё сильнее впечатываясь в неё плечом, хотя острые уколы боли пронзали всё тело с каждым ударом. Плевать. Он выберется любой ценой. Будет кричать, пока кто-нибудь не выпустит его. Будет ломиться, несмотря на боль, ведь главное, что проклятый ящик двигается. Хоть на сантиметр с каждым ударом – но двигается. А значит, он сможет. Главное, чтобы не было слишком поздно. Главное, чтобы к тому моменту, когда он окажется в классе, он не увидел лишь огромное облако раскалённой пыли и мёртвых осколков, в которых больше никогда не зажжётся звездный свет. Если и Цукаса будет сломлен... Жизнь больше не будет прежней. Он больше не сможет говорить ему, что всё будет хорошо, потому что больше никто из них не сможет поверить в эту ложь.

***

После ухода Аманэ прошло всего пару минут. Цукаса лениво возил шваброй по мокрому полу у цветника, вновь погрузившись в свой мир. На улице за раскрытыми окнами всё так же трещали цикады, где-то на фоне слышалось неторопливое мышиное копошение – девчонка, увы, была всё ещё здесь. Но мальчик не обращал внимания. Его кукольный взгляд с туманным интересом скользил по чёрно-белым плакатам на стене. Это были обычные плакаты для уроков биологии, где изображалось строение тела разных животных. Скелеты ящериц и черепах, то, где и как у них располагались внутренности. Они ещё не проходили этого, материал был предназначен для более старших классов, однако Цукасе было это на удивление небезразлично. «Тогда, в детском саду...» – опуская ресницы, он прокрутил в голове воспоминания о навеки застывшем мягком брюхе чёрного кота, что очень заманчиво выпирало в тот далёкий день. «Я хотел увидеть, что внутри этого котёнка, только и всего. Но не успел. И из-за этого все меня боятся и избегают? Ведь я могу больше... Больше, чем просто какой-то кот». И правда ведь. Не раз в процессе его запутанной жизни кору мозга мягким пером касалась мысль, что, наверное, очень интересно было бы узнать, что внутри этих странных существ, на которых он так не похож. Людей. И, нельзя отрицать, чаще всего он думал об этом, когда видел невинное лицо ярко улыбающегося брата. Мурашки неизменно бежали по плечам, сопровождая зачаток пока ещё непонятного ему желания. Утонув в своих раздумьях, которые не понял бы никто на свете, Цукаса конечно же не заметил, что в какой-то момент людей в классе стало на двое больше. Упустил тот факт, что в помещение развязанной походкой ввалились какие-то лица. Причём очень недобро ухмыляющиеся. И хотя слух его тронул звук приближающихся шагов и какие-то переговоры низкими хриплыми голосами, мальчик до последнего не замечал того, что двигаются эти двое именно по направлению к нему. Да даже если и заметил краем глаза. Что с того? – Эй. Ты же Юги Цукаса, верно? – к нему обратились угрожающим тоном с оттенком ухмылки. Было непохоже, что посаженный голос принадлежал кому-то из ровесников. Но он даже не обернулся, стоя к подошедшим спиной и как ни в чем не бывало продолжая вытирать пол. – Прояви уважение к старшим, ублюдок! – секунда, и Цукаса почувствовал крепкую хватку на своём плече, его резко развернули на себя. – Я к тебе обращаюсь! – искренне удивленные янтарные глаза отразили в себе перекошенное раздражением лицо незнакомого подростка вдвое выше него. На нем была форма какой-то неизвестной средней школы, он явно был не отсюда. И он был из тех, которых называют "отморозками": небрежно расстёгнутый пиджак, грязный пластырь на щеке, красные отметины на костяшках пальцев. Грубое прыщавое лицо. «Ну и ну... И что ему надо?» – сухо подумал Цукаса, не шевелясь. – Пф, – окинув его пренебрежительным колючим взглядом, старшеклассник сдвинул брови и фыркнул, складывая руки на груди: – Так это ты сломал руку другу моего брата? Даже не верится, такой-то дохляк! Мне долго пришлось искать, какой поганец это сделал... «Руку?...» – Цукаса поначалу не понял, о чём он говорит, задумчиво глядя за спину подростка, где стоял ещё один ученик: на сей раз кто-то из этой школы. Его бледное напряженное лицо показалось ему смутно знакомым, и в нос ударил запах резиновых матов, пота и слёз. – А-а... – тонкие темные брови, как и уголки бледно-розовых губ, поползли вверх при воспоминании. Как оказалось, довольно приятном, несмотря на то, что всё это не очень здорово кончилось. – Ну-у, это было сто лет назад, – Цукаса, всё ещё не понимающий, что происходит и зачем вообще его об этом спрашивают, даже несколько воодушевился: уже более заинтересовано поднял на хулигана лицо, демонстрируя распустившийся бутон по-детски непосредственной клыкастой улыбки. – Но здорово, что кто-то ещё помнит! Да, это был я, а что? Ты хочешь, чтобы я сломал и твою? – в ярких глазах поселился свет, и все его черты преисполнились искренней любезностью. – Ну, я мог бы... – Мелкий ублюдок, что ты несешь?! – услышав это, опешивший старшиклассник яростно вцепился ему в грудки, приблизившись и вытаращив бычьи глаза. – Да ты и вправду сущий псих! Безмозглый выскочка! – Цукаса почувствовал, как мелкие капли чужой холодной слюны приземляются на его щёки. И свет в его глазах начал медленно меркнуть, вновь сливаясь с пустотой. – Ты? Это ты-то мне руку сломаешь?! Да я раз и навсегда поставлю тебя на место, сопляк... Тяжело дыша, подросток впился в него хищным взглядом, занося большой кулак над равнодушно застывшим круглым лицом. Он ждал хоть какой-то реакции, но Цукаса, уже осознавший, что вновь оказался непонятым, абстрагировался от происходящего. Ему больше не было никакого дела до этого орущего дурака. В душе лишь копошилась толика досады, что он вообще с ним заговорил. – Я не понял, ты страх потерял? Что за тупое лицо! – его странные для такой откровенно опасной ситуации эмоции, а вернее, их отсутствие, даже ввело хулигана в недоумение, заставив замереть, прежде чем нанести удар. В ответ лишь прозвенел, резонируя в воздухе, неожиданный звонкий смешок. И ещё, и ещё, переходя в задорный упоённый смех. В следующую секунду Цукаса уже смеялся от души, расслабленно щурясь и запрокидывая голову. Его каштановая чёлка подпрыгивала. Потому что более глупого вопроса мальчик в своей жизни не слышал. «Страх? У меня есть только один страх. И однажды я избавлюсь и от него, а пока...» – Чего ржешь?! – это заставило глаза хулигана налиться кровью ещё сильнее. – Ха-ха, ну а с чего бы мне... – Цукаса едва перевел дыхание, удостоив его взглядом из-под ресниц. – Бояться ничтожеств? – Ах, ты!! – это стало последней каплей. В следующий миг кулак со всего размаху врезался Цукасе в челюсть, так, что он еле удержался на ногах, отшатнувшись назад и сбив спиной горшок с каким-то растением, который с бряцаньем разлетелся на черепки. Мир перед глазами на миг подскочил и перевернулся, опрокинулся, в уши отдало противным оглушающим звоном, так что все звуки пропали на миг. Мальчик даже растерялся из-за этого на секунду. «Что это такое?...» Подобное с ним впервые. Он впервые чувствует такой острый жар в области лица, будто крапивой хлестнули. Впервые ощущает, что его тело, похоже, отключив на миг инстинкты, получило какой-то ущерб. Пытаясь вернуть баланс и четкое зрение, Цукаса невольно потянулся к плавящемуся лицу, вляпавшись пальцами во что-то горячее и липкое. «Кровь?» – почему-то он был очень удивлён, увидев её. «Это...моя кровь?» – блики в округлившихся глазах застыли в густом, как холодец, ступоре. «Такая же, как у Аманэ... Интересно, когда Аманэ вернётся?» – Меня просили тебя просто припугнуть, но теперь я за себя не отвечаю! – тем временем старшеклассник орал, готовясь нанести новый удар. – Довёл, наглый гаденыш, уж я тебя раз и навсегда проучу, понял?! – Ну, что тут у вас? – в класс как раз вихрем вбежала взбудараженная компания Инори. – О-о... – сам их лидер, приблизившись к столпотворению, остановился чуть дальше раздувающего ноздри хулигана, враждебно опуская подбородок и таращась на замершего Юги, который всё так же внимательно разглядывал свои пальцы и трогал кончиком языка разбитую губу, будто изучая с хладнокровным любопытством. Инори сверлил его горящим взглядом, щетинил зубы, но не подходил ближе: как волк, злобно скалящийся на человека, но пока не решающийся напасть. Потому что в душе знает, кто здесь сильнее. – Ха-хах, вот и ты, наконец, получил! Что, думаешь, только ты можешь других избивать? – он мерзко ухмыльнулся. – Нашёлся и кто-то посильнее тебя, отброс! Превратившись в резкий смазанный выпад, Инори злорадно плеснул в сторону Цукасы мутное холодное содержимое того самого злополучного ведра. Вся компания взорвалась восторженным издевательским хохотом, комментируя, присвистывая и тыкая пальцами в мокрую до нитки каменную фигурку. На Цукасу, отяжелевшие волосы которого прилипли ко лбу, по растерянному лицу которого стекала окровавленная грязная вода, превращая белую летнюю рубашку в серую ледяную плёнку на теле. И который наконец-то поднял на них глаза, золото которых потемнело до космической черноты. – Чего пялишься? – хмыкнул Инори. – Пора бы уже понять, что ты – не центр мира. Выскочек никто не любит, таких, как ты, больных на голову, нигде не примут! Думал, можешь плевать на всех и делать что хочешь? Думал, мы простим тебе твои выходки? Я до сих пор вижу во сне, как ты стоишь над трупом кота... – при упоминании об этом краска залила его лицо. Багровый гнев. – Ты бросался на меня, ты сломал руку Хитоши-куну просто так! И ты считаешь себя человеком после этого?! Ты не имел права делать это... Ты не имеешь права жить и радоваться, как будто ничего не было! Сволочь! Кто поверит в твои фальшивые улыбки?! Ты монстр, и им и останешься, зачем вообще таких как ты рожают на свет?! – он потерял контроль над собой. – Отвратительный, лживый, жестокий, ты хуже нас всех... Мы поставим тебя на место! Навсегда забудешь, как смотреть на всё свысока, Юги Цукаса... – Вот именно! От тебя только одни проблемы другим! Зачем ты вообще живешь? Уже надоел всем, – колко захихикал кто-то из других мальчишек, держа руки в карманах. – Не думай, что твой братишка будет вечно защищать тебя, сейчас его нет, потому что на самом деле даже ему плевать на тебя, ха-ха! Ты и для него обуза, уж поверь... – Пора бы тебе научиться нормально себя вести, мелочь, – добавил хулиган из средней школы, угрожающе хрустя костяшками пальцев. – Ничтожество здесь только ты. Не понимаешь что ли, что ты изгой, а? Что все тебя ненавидят? Ну так мы объясним! «Кажется, я ощущаю... Что-то не так. Что-то не так со мной», – удар собственного сердца прострелил нутро Цукасы, и стенки его затряслись, как в старом здании при землетрясении. Роем черных мух все эти сочащиеся желчью слова влетали в его уши, застилая сознание непроглядно черной пеленой. Заполняя легкие ртутью, она мешала дышать, поднимала в венах давление, что со страшной силой ударило в виски. «Странное чувство, мне совсем не нравится... От чего именно? Потому что меня ударили?...» – он не был уверен. Ведь ударили его по лицу. А накаляется, как железо в костре, что-то в груди, в разлом которой так и ползут эти проклятые мухи из чужих ртов. И горячо. И ноет так, будто что-то там повредилось. Но не важно. Почему ему должно быть дело до этих слов, какая разница, так это или нет? Примут его или нет... Плевать! Он не должен был вообще столкнуться со всем этим. Самоконтроль мылом выскальзывал из мокрых ладоней, былое ледяное спокойствие таяло от жара этого ожога, что вполне ощутимо распухал где-то на подкорке души, хотя тело слегка дрожало от объявшей сырости. Собственные кулаки уже сжимались до побеления. «Это неприятно. Мне это совсем, совсем не нравится. Никто не должен заставлять Цукасу чувствовать такое. Как посмели эти ничтожества?... Они заплатят за это». В полёте этих мыслей Цукаса сам в один миг вдруг превратился в смертоносную комету. Никто и опомниться не успел, как он стремительно метнулся к Инори, не раздумывая ни секунды в своих резких и четких движениях. Движениях существа, не боящегося перегнуть палку, не знающего в принципе, что это такое. Сейчас он ни о чем не думал, мальчиком завладело лишь одно единственное непримиримое желание. Которое он исполнит ради самого себя. Холодные пальцы хищной птичьей хваткой вцепились прямиком в чужое рыхлое и красное лицо, бесцеремонно вгрызаясь под скользкие веки и затыкая рот, скривившийся в немом крике ужаса. Из горла не успевшего даже осознать происходящее Инори, который лишь в глухом шоке выкатил глаза, вырвалось хриплое мычание. Неуклюже махнув в воздухе руками в жалкой попытке защититься, он успел лишь вцепиться в чужую мокрую рубашку, прежде чем его с силой шарахнули спиной о парту. С грохотом, как молния среди грозы бьет в землю. Всё происходило слишком быстро. – Знаешь, это ты мне надоел, – Цукаса продолжал беззаботнно улыбаться, даже когда его глаза горели, как праздничные бумажные фонарики в кромешной тьме. Только вот случилось непоправимое – ветер подул, и фонарики охватило всепоглощающее пламя. Вид беспомощно замершего на миг Инори, над которым он тенью навис, показался Цукасе до жути забавным. Какая же жалкая букашка. Взгляд примагнитился к его открытой шее, где под желтоватой кожей ходуном ходил маленький кадык и выпирала гортань. Интересно, что будет, если воткнуть стальной наконечник ручки, которая каким-то образом оказалась у него в руке... Воткнуть прямо в середину? – Умри, – детский голос прозвучал, как приказ, со свинцовым давлением. И уверенным движением Юги вонзил свой клинок. Правда, не туда: опешивший Инори, видимо, на одних инстинктах успел рвануть в сторону, и кончик ручки впился в поверхность парты, после чего она тут же разломилась напополам, всё вокруг окропив чернилами. «Ну вот», – Цукаса цокнул с досадой где-то в потерявшихся в тьме мыслей. Он хотел бы увидеть не черный, а темно-алый фонтан. Это ведь гораздо красивее! Жаль, что не вышло. Но почему-то не стал наносить второй удар, будто что-то удержало его. Может, короткая и тут же угасшая вспышка: обеспокоенное лицо Аманэ, вставшее перед глазами. – Ты что делаешь, псих?! – наконец опомнившись, к ним ринулся старшеклассник. Он остервенело впился в плечи замешкавшегося на секунду мальчика, резко оттаскивая его от жертвы. Остальные трое тоже сделали пару неуверенных шагов в их сторону, бледные, как полотно, пытаясь переварить только что случившееся. Он действительно попытался убить Инори?!... Этого не может быть, не может... – Аа... А-а-э... Кх-кха! В-вы... Вы видели?! – теперь напоминавший полупрозрачного призрака Инори, даже не моргал и заикался, как душевно больной, высоким осипшим голосом. Скрючившись на парте, он даже не мог подняться, крупно дрожа и указывая на Цукасу в животном ужасе. Он ни на секунду не сомневался, что мог умереть сейчас. – Я же говорю, он м-монстр! Монстр!! – Ах ты ж чертово чудовище, какого хрена?! – хулиган влепил Цукасе такую затрещину, что аж в голове оглушительно зазвенело. – Совсем спятил?! – пользуясь оглушением, он схватил мальчика за ворот рубашки, и, мотая его, как боксёрскую грушу, принялся бить кулаком по лицу, оставляя на нём подгнивающие отметины. Удар, ещё удар. Всё это сбивало с толку. Раздражало. Но эта боль уж точно не была тем, что могло бы остановить Цукасу. Просто игнорируя собственное избиение, он опустил взгляд и усмехнулся в приливе какого неясного, но искрящегося, щекочущего вены чувства, словно пьянящего и возрождающего в нем неведомые силы, о которых он сам, казалось, не знал. Чувства, похожее на предвкушение перед тем, как отведать вкусных сладостей. Или посмотреть любимый мультик. Или перед тем, как вернуться домой. Что-то очень близкое и знакомое, но давно забытое. В груди как будто кто-то поджёг кончик "особой" верёвочки, и уже скоро этот огонёк дойдет куда надо. Тогда петарда разразится прекрасным салютом. Ледяные руки цепко впились в чужую жилистую шею, беспощадно зарываясь ногтями в кожу и сдавливая изо всех сил с приятным похрустыванием. Широко распахнув глаза, хулиган что-то заорал, деформируя лицо в ещё большем гневе и принявшись лупить мальчика сильнее, лишь бы тот отцепился от него. Но железная хватка детских рук не слабла, сжимаясь непримиримо, словно автоматически, словно он имел дело с роботом, который не чувствует боли. Этот чертов Цукаса и правда словно не был человеком! Откуда такая сила в тщедушном теле?! Парень упустил тот момент, когда начал задыхаться, когда потемнело перед глазами, когда чужие пальцы, будто крючки, казалось, уже доцарапались до его трахеи и вот-вот порвут её. Стало страшно. Он судорожно выпустил Цукасу, пытаясь оттолкнуть его, отшвырнуть от себя подальше, как активированную бомбу. Но было слишком поздно. Он отпустил Цукасу, но Цукаса уже не мог отпустить его. С неподвижной сосредоточенной полуулыбкой мальчик, вспоминая давний опыт, прогнулся назад и со всей силы врезался каменным лбом в большой лоб подростка, так, что у самого перед глазами замелькали первые искры в красном мареве. Страшный укол пронзил голову, но Цукаса просто стиснул зубы и проглотил очередной кровавый сгусток во рту вместе с этой болью. Она была ничтожной, незначительной по сравнению с тем, как горело в агонии его сердце. И как приятно приласкал слух болезненный рваный вопль хулигана, на который каждая клеточка тела отозвалась вибрацией. Пока его череп хрустел под сокрушительным ударом, мальчик отчего-то вспомнил, как он играл в игрушки в раннем детстве. Ему всегда нравилось слушать, как трещит обивка под ногтями, видеть, как расходятся швы, открывая нутро. Это было так забавно! В общем-то, это первое, что он помнит в своей жизни вообще. До этого была, казалось, лишь тьма. «Хах, думаю, Цукаса поиграет и с ним», – искренняя улыбка стала ещё шире и мягче. И внутренний голос ласково шептал на ухо, что вот-вот произойдёт что-то очень весёлое. Старшеклассник был оглушён ударом, он с криком раненого вепря схватился за голову в таком ужасе, будто она сейчас у него отвалится. Поэтому Цукасе не составило труда со всего размаху вмазать ему ногой поперёк не слишком твёрдого живота. В конце концов, не зря же он интересовался борьбой и всякими приёмами. Юги казалось, что он вполне неплох, так как делал он всё очень быстро: все остальные в классе не успели ничего и понять, не уловили момента, когда их главный козырь был уничтожен. Вот же черепахи. – Э-эй, Юги, что ты делаешь?!... – чей-то перепуганный и похожий на писк комара крик пронзил воздух, лишь когда Цукаса, властно ухвативший скрючевшегося в кашле хулигана за тёмные лохмы, с азартным оскалом замахнулся над поверхностью чьей-то парты. Раздался первый громовой хлопок... Первый фейерверк с треском, сорвавшимся басистым вскриком и вздохами глубочайшего ужаса, взорвался, распуская плеяды ярких сияющих цветов на темном полотне немигающих глаз Цукасы. Его сердца. Всего его существа. Это было очень громко, и тут же захотелось вновь услышать этот звук. Вновь почувствовать упрямое сопротивление под рукой, сжимающей чужие волосы, вновь проявить силу, вновь впечатать этого слабака лицом прямо в парту, снова, снова и снова. Чтобы раздавить, наконец, его голову, как букашку на асфальте. Чтобы из неё брызнуло что-нибудь. Чтобы она превратилась в кашу. И Цукаса делал это. Потеряв дар речи, никто не мог и шевельнуться, наблюдая в паралитическом ступоре за столь ужасающей картиной. В классе, наполненной запахом дрожи, холодного пота и животного страха, звуками воплей, обезумевшего рычания, кашля, мычания, постепенно угасающей возни и ритмичных глухих ударов о что-то твёрдое – он стоял, снова и снова шарахая о парту голову парня, что мало-помалу перестал дёргаться, оглушенный болью, и обмяк. Потерял сознание, позволяя ему продолжать делать это с собой, пока на деревянной поверхности не появились первые ярко-алые следы. Впрочем, этого всё ещё было мало: с ангельской легкостью улыбающийся до ушей Цукаса страстно желал довести дело до конца. Он уже не мог остановиться. Сердце сладко билось в унисон ударам. И каждый этот удар, проходя сквозь него прекрасным умиротворяющим звуком, будто преображал его: раз – и стало легче, веселее. Ещё раз – и ещё легче, приятнее, радостнее. Ещё и ещё – и губы уже не могут сдержать улыбки, сверкает милый неровный прикус, из горла рвутся смешки безудержной светлой рекой. Глаза сами собой щурятся от удовольствия, по телу разливается тепло, его так и пробирает блаженная дрожь, между лопатками слегка чешется, как будто... Сейчас у него вырастут крылья. «Что это со мной?» – Цукаса никогда раньше не чувствовал подобного. А потому слепо следовал этим ощущениям, не собираясь останавливаться. Утопая в чём-то так смутно знакомом, но уже безгранично родном, он едва мог дышать. «Неужели это... Счастье?» – мысли едва рождались, захлебываясь в эйфории. «Я не чувствовал такого, даже когда был с Аманэ. Это потому что я наконец-то... Делаю то, что мне нравится?» Рассыпаясь заливистым смехом, действительно искренне счастливым и совершенно невинном, да: Цукаса на миг замер, опуская уже неподвижное тело и поднимая голову вверх. Золотые глаза устремились в небеса за окном, но они не видели ни его лазурной синевы, ни послеполуденного солнца. Его лицо сияло, освещенное другими светилами: мальчик видел, как где-то далеко-далеко в вышине распустилось, рассыпаясь искрами, множество багровых маковых цветов. А за ними были звёзды. Его собственные прекрасные звезды, он, наконец, увидел их. Цукаса не заметил, как из класса, где осталась ещё парочка целых игрушек, на дрожащих ватных ногах сумела выскользнуть вся залитая слезами и мертвенно бледная девчонка. Да и ему было всё равно, пока он забыл об этом мире. «Я дома».

***

По полупустому школьному коридору эхом разносился быстрый, почти безумный топот бегущих ног. Аманэ, пред глазами которого стояла лишь туманная пелена шока, нёсся в класс с каменной маской того самого болезненного неприятия, неверия, какое параличом сковало его черты в тот миг, когда он услышал о случившемся. Когда зареванная Миюки-тян, что прибежала освободить его, всё рассказала. «Что?...» – подумал он тогда, криво выгнув брови. Жуткая новость замедленно врезалась в сознание метеором, и он вдруг судорожно зажал разбитый рот руками в сухом рвотном позыве. Миюки-тян тут же убежала, сказала, позовёт учителей. А Аманэ вихрем бросился в класс, едва шевеля конечностями, будто превратившимися в холодные макаронины. Начисто оглушённый ступором, он не мог заметить, что те редкие лица, кому довелось видеть одного из всем известных близнецов, помятого, избитого, полубезумного: все, кто встретился ему на пути, таращились с позабавленным удивлением, показывая пальцами и прикрывая руками ехидные смешки. «Цукаса... Не мог такого совершить. Это всё ложь. Ей показалось», – сердце до сих пор, казалось, не билось, несмотря на рваное дыхание и режущую боль в лёгких. Сердце Аманэ отказывалось биться вновь, пока он не удостоверится, что это неправда. То, что прокричала ему до смерти перепуганная Миюки. Не правда. Не правда ведь. Цукаса не мог попытаться убить или... Убить на самом деле. Кого-то. Нет. «Он не мог! Не мог. Не мог. Не мог. Не мог. Не мог. Не...» Аманэ, наконец, влетел в класс, резко распахивая раздвижную деревянную дверь, обклеенную какими-то рисунками и таблицами. Очередной вдох закостенел в легких, заставляя их критически надуваться и рваться в давлении. Лицо... Испарилось. Остались только широченные, как две пустые изнутри луны, глаза, впитавшие в себя весь ужас существования рядом с человеком, которого он называет самым любимым и родным. Нет. Аманэ, конечно, счастлив, что Золотой гигант не погиб. Что с ним всё хорошо, наверное... Но... Он взорвался, и его осколки уничтожили всё живое. Старательно избитые одноклассники стонут тут и там, валяясь на полу и корчась в слезах и собственной крови. А Цукаса, единственный, кто черным силуэтом твёрдо стоял на ногах среди этого багрового хаоса, сжимая чьи-то лохмы в опущенной руке... Выглядел, как король... Но не человеческий. Правда, всё резко изменилось, как только Аманэ вошёл. Стремительно и даже хищно обернувшись, Цукаса, как и всегда, вмиг до неузнаваемости переменился в лице, что при виде брата в одно мгновение озарилось ярчайшей счастливой улыбкой. Он легко отбросил чью-то ослабшую тушку, как ненужный хлам, и, чуть ли не спотыкаясь, бросился к нему с распростёртыми объятиями и беззаботным прищуром. – Аманэ-э! Ну наконец-то ты вернулся! – всклоченный, мокрый, грязный. Побитый не меньше самого Аманэ. Цукаса улыбался так ослепительно, будто только что не он покалечил несколько человек. Будто бы его руки не запачканы кровью сейчас. – Тут такое без тебя было! – как шальной котёнок, мальчик с разбегу запрыгнул близнецу на руки, не заботясь о том, поймает тот его или нет. Аманэ, конечно, поймал, двигаясь машинально и не отрывая безумно блуждающего взгляда от кашляющих на полу подростков. Намертво пересохшие бесцветные губы едва дрожали, будучи совершенно не в силах вымолвить хоть что-то. Не может этого всего быть. Нет. Только не это. Не может так закончиться этот мир. – Аманэ, Аманэ, знаешь, я... – кажется, ерзающий в его дрожащих руках Цукаса впервые за долгое время пытался выразить что-то важное. В отличие от всех его обычных слов, не имеющих смысла. Взволнованно облизывая губы, он говорил о своём настоящем чувстве, и озорные желтые глаза искрились напротив тусклых кратеров близнеца. – Я так счастлив сейчас! «Счастлив?...» – шумно сглотнувшему Аманэ показалось, что он проглотил остроконечный камень, застрявший в горле и всё также не дающий ему издать и звука. А тело не слушается, он совсем потерял над ним контроль, как будто не брат, а сонный паралич вцепился в его плечи холодными пальцами с чужой кровью под ногтями. Он слышал, как во вздымающейся чаще обычного горячей груди Цукасы, что как всегда восторженно прижался к нему вплотную, сердце бьётся: быстро-быстро. Но почему он счастлив?... Аманэ всё никак не мог оторвать немигающего взора от распухшего синеющего лица неизвестного старшеклассника, что бездыханно валялся на полу с залитым алой пеленой лбом всего в паре метрах от них. Такого не мог сделать человек, который просто защищался. Человек, который просто защищался, не выглядел бы таким радостно-взволнованным после того, что произошло. Аманэ не может такого понять. «Т-ты счастлив, что сделал это?... » – наконец напрямую встречаясь со взбудораженным взглядом Цукасы, он попытался найти в этом знакомом в мельчайших деталях круглом лице хоть каплю сожаления. Вновь, как и сотню раз до этого в течение их детства. Но его не было. Даже в самой непроглядной глубине узких черных зрачков, его не было, как и всегда. Складки в уголках глаз, теплое частое дыхание, что Аманэ ощущал на собственном лице: всё и вправду говорило лишь об удовольствии. И только. «Но почему, Цукаса?!» – сердце, пронзённое пулей страшной правды, сжалось в невыносимом мучении, гноясь и пульсируя в попытке отвергнуть всё происходящее. «Это ведь...» – темные брови Аманэ дрогнули, губы кольнул электрический разряд. Холодная капля пота беззвучно скатилась с виска. «Ненормально!» – сказал он одними глазами в лицо брату. И руки невольно пробила необъяснимая слабость, ватные пальцы едва держались за складки мокрой одежды Цукасы. А Цукаса на немом бессознательном уровне в тот же миг прекрасно понял, о чём он только что подумал. И это было, как очередной неожиданный удар в спину, вот только куда сокрушительнее, чем розданные чужими кулаками. – Аманэ... – теперь лицо напротив уже не улыбалось. Как же быстро порой меняются его эмоции и голос. Окаймленный кровавыми следами рот превратился в маленькую сжатую линию, поддернутые наливающимися фингалами глаза прорвались в безучастную пустоту, будто даже изнутри окрасившись в роковой темно-фиолетовый. Все черты резко заострились. – Почему ты так странно смотришь на меня?... – голос тоже просел, сейчас так сильно походя на замогильный. Холодный. Такой чужой. «Почему смотришь так... Как все они, Аманэ?» – а внутри победителя, чья победа превратилась в невкусный горький плод благодаря одному лишь этому взгляду, которого он никогда, никогда не ожидал от брата – внутри него на самом деле вновь горел пожар. Он вовсе не такой реакции ждал от того, кто всегда его поддерживал. Кто был на его стороне. А был ли? Безудержное пламя обиды, управляя им, будто марионеткой, заставило Цукасу без раздумий замахнуться. И влепить всей пятернёй звучную пощёчину по бледному лицу, выражение которого забавно застыло в этот миг. Миг, когда время замедлилось. Медленно колыхнулась и смялась мягкая холодная кожа под его ладонью, наливаясь пунцовым; медленно вылетела блестящая слюнка из перекошенного рта; уже подпорченная кем-то физиономия брата искажалась в такой же гримасе, какие корчили все остальные до этого, но его лицо уж конечно не шло ни в какое сравнение, оно было куда... Прекраснее. Цукаса и не знал, что Аманэ может быть таким занятным и... Милым, когда ему больно. Очень милым, правда! Он даже не смог сдержать восхищенных смешков, что нотами так и выскакивали из горла. Ему не казалось, что он сделал что-то страшное. Едкий ожог охватил лицо остолбеневшего Аманэ ядрёным пламенем, но бетонный шок сожрал его с потрохами, так что он не мог даже взглянуть на ударившего его Цукасу. Его сбитый пощёчиной стеклянный взгляд так и остался сосредоточенным на углу чьей-то парты. А внутри вселенная рушилась, разлетаясь по кусочкам, потому что... Потому что произошло то, чего не должно было. Была пересечена та самая граница, в существование которой он наивно верил всем сердцем до сегодняшнего дня. «Почему, Цукаса...» – глазницы лишь медленно заполняла холодная влага, застывая в них едкой пеленой, что покрыла собой мечущийся в агонии разум. В мурашках подрагивал каждый сантиметр кожи. Аманэ нечего было сказать. Нечем было ответить на этот восторженный смех, на этот любопытный взгляд. В следующий миг близнец уже, как ни в чем не бывало, вновь обнял его, прижимаясь своей согретой азартным румянцем щекой к его нездорово горячей и пульсирующей, на которой остался четкий и яркий след от удара. Ласково потёрся об неё, будто ручной котёнок, крепче обнимая Аманэ сзади и прижимаясь плотней. – Я ведь не монстр, Аманэ?... – родной голос, растеряв все весёлые нотки, теперь тихо льётся в ухо на выдохе. Звучит бесстрастно, с едва уловимой горчинкой и... Безнадёжностью. Аманэ ничего не отвечает. Поднимая вверх пестреющее ссадинами лицо, на котором застыла лишь пустая и глубоко печальная потерянность слабоумного, он сосредотачивает смазанный взгляд на большой стрекозе, что с тихим жужжанием крыльев бестолково билась о белый потолок класса в поисках выхода. Видимо, случайно залетела через открытое окно, и теперь не может выбраться. Теперь она в ловушке. «Почему...» – в голове, в черепной коробке которой мозг, будто сраженный болезнью, превратился в вязкое тесто – смог родиться лишь один вопрос, пробившись сквозь невиданную боль, несравнимую со всеми побоями. «Почему мама больше так и не сводила Цукасу к врачу?...»

***

А у мамы были свои методы лечения. Госпожа Юги и не думала вновь проходить через те унижения, когда ей приходилось выслушивать от врача, что её сын – ненормальный. Не такой, как другие. Разве может быть наказание хуже?! За что ей это?... За какие грехи? Почему у всех всё хорошо, почему у всех нормальные семьи, нормальные дети, и только она родила на свет это отродье без сердца, без совести. Лучше бы его не было. Лучше бы это Цукаса тяжело заболел в раннем детстве и, быть может, умер тогда, не успев превратиться в то чудовище, что испортило им всем жизнь. Жестокое избиение одноклассников стало последней каплей. Никогда ещё в своей жизни Юги-сан не знала такого позора. Ей пришлось лично посещать родителей всех пострадавших и корячиться в унизительных поклонах и извинениях. Выплачивать компенсацию за лечение переломов. Получить клеймо плохой матери и слово "неблагополучная", что грязным пятном очернило честь их семьи. Как бы она ни старалась замять скандальное дело, близнецов исключили из школы. Репутация семьи упала ниже некуда, их начали сторониться даже соседи, ведь слухи о жутком инциденте голодными опарышами расползлись по всей округе, проедая мозги окружающих, как это всегда бывает. Все узнали их тайну, и теперь семья Юги была вытеснена за ту черту социальной значимости, в которую так стремятся попасть все взрослые, толкаясь, пихаясь и шагая по головам. Так, Цукаса вновь отравил их будущее. И Юги-сан решила, что должна отравить и его. Нет другого наказания для того, кто запросто отправляет людей по больницам. Кто не боится схватить нож и направить его на родную мать ещё в свои шесть лет. Она не знала другого способа, чтобы проучить его. Именно поэтому Аманэ в один из тех бесконечно длинных и тревожных дней, когда они просто сидели дома после исключения, не зная, что будет дальше и будет ли, вдруг ни с того ни с сего отправили в лавку за фруктами. Одного. Хотя для этого в доме была Тора-сан, которая, впрочем, почему-то не вышла на работу в тот день. Мальчик не мог ослушаться, потому что мама и так была очень раздражённой и нервной после того, что случилось. И всё чаще глотала свои таблетки, которые делали её похожей на зомби из черно-белых фильмов. Он ушёл. Цукасе же было велено остаться. Он не стал сильно упрямиться, стоило только пообещать ему скорейшее возвращение. И хотя Аманэ искренне не понимал, почему им нельзя пойти вдвоём... Ему было уже как-то всё равно, впрочем, как и самому Цукасе. После того дня, когда вся учительская взорвалась в класс и застала их, обнимающихся среди едва ползающих и заикающихся от шока и ужаса учеников... Когда их имена вывесили на доску позора, когда чужие родители проклинали их во время собрания во главе с директором, а собственная мать, красная от стыда, кланялась в ноги чужим людям... После того дня, когда ни один взрослый не поверил в то, что на них напали первыми. После того дня жизнь вновь больше не могла быть прежней, и каждый день пролетал, как мимолётный, но муторный и неопределенный кошмар. Аманэ так привык к этому состоянию вмёрзшего в грудь болезненного ступора, который замедлял дыхание и сердечный стук, сам ход жизни; настолько привык что ему уже на всё было всё равно. Хуже, чем есть, казалось, быть не могло. Ведь теперь их точно ненавидел весь мир, хотя первоначально это они были жертвами. Они. – Цукаса, дорогой, – еле-еле держа давно треснувшую улыбчивую маску на сероватом осунувшемся лице, Юги-сан положила руку на плечо застывшего в коридоре Цукасы, который, казалось, и не думал двигаться с места, ожидая возвращения брата. Бесшумно сглотнув, она вкрадчиво заговорила неестественно ласковым голосом, ненавязчиво увлекая его за собой на кухню. – Садись пока обедать, Аманэ скоро будет. Я приготовила твой любимый суп... И даже несмотря на паутину равнодушия, что за эти дни плотно окутала травмированное сознание Аманэ коконом, навлекая на него непробудный туманный сон... Он не мог не закричать истошно, когда вернулся домой и вошёл непривычно тихую кухню, роняя проклятую сетку с виноградом. Он увидел Цукасу. Почему-то ужасно потрёпанного, сидящего на полу бесформенной массой, прислонившись к столешнице и уставившись в одну точку отсутствующим взглядом. Он истекал соком, как те же разбитые виноградины: всё лицо было покрыто наливающимися синяками, пестрело царапинами, как в тот день, когда их избили. Тёмная кровь выступила из ноздрей ленивыми каплями, на тонкой шее виднелись лиловые отпечатки чьих-то пальцев. Цукаса тяжело дышал, его живот часто вздымался, а в уголках полуоткрытого рта странно пенилась слюна... Ещё ни разу в жизни Аманэ не видел его таким. Ослабшим. Измученным. Поверженным. Как такое могло произойти. – Цукаса! Цукаса!! – преодолев иступленное желание судорожно зажать рот руками, Аманэ ринулся к нему, врезаясь коленями в холодную плитку пола до болезненного треска, отчаянно вцепился в его расслабленные плечи. – Что с тобой?... Цукаса! Что... Что произошло, кто это сделал?... – надломленный оглушительный крик сбился и перешёл на срывающийся еле слышный лепет, потому что слёзы уже нещадно душили Аманэ горячими руками, пока он в беспомощной панике вглядывался в пустое лицо брата, осторожно касаясь ладонями его щёк и вздрагивая всем телом от щемящей сердце боли. Физически чувствуя на себе каждое его повреждение, но даже не представляя, что прямо сейчас происходит в умолкшей душе. – Ц-цукаса... – детский горестный всхип выплеснулся в пространство между ними. – О, Аманэ... – близнец, наконец, подал непривычно тихий, хриплый голос. Казалось, с усилием поднял на него выцветшие бледно-жёлтые глаза и... Мило улыбнулся, конечно, в привычной манере. Слабо, но невозмутимо. – Цукасе немного плохо после обеда, но попозже... Поиграем? «После обеда...» – фраза эхом звучала в ушах, пробирая до костей всё существо Аманэ, которое вновь вот-вот было готово обрушиться. Лавиной, шквалом рыданий. Ведь пелена, что защищала его, спала. – «Мама?!» Далее Цукаса, тело которого изнывало от многочисленных остервенелых пинков женских ног, мог наблюдать лишь то, как Аманэ, обнимая его, как святыню, начинает реветь в голос. Громко, безудержно, захлебываясь в горячих слезах: казалось, весь дом мог слышать эти надрывные звуки. Они слегка раздражали его, потому что били по ушам, и без того израненным диким материнским ором. Трепетные и тёплые объятия Аманэ тоже были не слишком уютными, хоть он и рад был ощутить их... После того, как его, кажется, чуть не убили. – Почему Аманэ плачет? – но он действительно не мог понять таких сильных, разрушительных эмоций брата. К чему они? От них ведь нет никакого толку. – Прости, прости меня... Я снова не смог защитить тебя... Тебе ведь было так больно, так... «Точно», – холодно подумал Цукаса, едва вздыхая при внезапном воспоминании о том странном дне, когда он чувствовал то же самое. Так вот, что это было. Ему было больно. От слов, сказанных тогда чужими мерзкими языками, от беспощадных ударов, от странного взгляда Аманэ. И сейчас ему больно. Очень. Но достаточно просто знать это. На деле эта информация ничего не меняет. – Ничего-ничего, Аманэ, – Цукаса ободряюще потрепал вздрагивающего в неровных всхлипах брата по мягким волосам. Ну зачем так убиваться из-за чьей-то боли? Или из-за того, что это ты в ней виноват? – Ты никогда и не был способен защитить меня. Поэтому почему бы Аманэ просто не забыть об этой глупости, м? Он думал, что, может быть, это поможет успокоить Аманэ. Цукаса ведь и понятия не имел, что надо делать в таких случаях. Но близнец, лишь замерев на несколько секунд длинною в вечность, продолжил ещё громче и отчаяннее рыдать над ним. Или, быть может, над собой. Пусть Цукаса и не принимал все горести близко к сердцу, в этот день... Им обоим так хотелось забыть всё, всё плохое, с чем они не могли справиться. Перечеркнуть всё неправильное и болезненное, смять и выбросить этот черновой лист, на котором была написана их судьба. И начать заново. Увы, это было невозможно, но... Пока они дети, всё ещё можно сделать вид, что ничего страшного не происходит. Сделать вид, что всё в порядке, позволить своему разуму сбежать от безнадёжных мыслей и запереться за стеной, отвергающей правду до поры до времени. Просто забыть и продолжать жить дальше, не зная о том, что брешь в сердцах уже никуда не денется, и однажды не останется от них ничего, кроме жалких оболочек.