Другой

Но несмотря ни на что, наступившей осенью листья вновь медленно опадали с деревьев в саду семейства Юги. И молодой выводок ежей снова копошился под немного обветшалым крыльцом в поисках пищи. Ведь что бы ни происходило с хозяевами дома – это все ещё было лишь частью жизни, которая продолжала идти своим чередом. Даже спустя почти год. – Аманэ, смотри, как я умею! Э-эй! – энергичные возгласы Цукасы резонировали среди полузапущенных клумб и тропинок родного сада, за уходом которого взрослые давно перестали следить. Бойкий стук мяча сопровождал его беззаботный смех, а ласточки нежно чирикали, рассекая бездонно-голубые небеса над головой и легко приземляясь на электропровода, что сетью опутали все улицы в округе. «Совсем не изменился», – снисходительно вздохнул Аманэ, что уже который час наблюдал за увлеченно набивающим мяч братом, сидя на качелях под большим деревом в углу сада. Тех самых, на которых в раннем детстве они проводили столько времени вместе. Хотел бы он, наверное, вернуться в то время. Тогда бы он... А что он мог бы сделать? Что он мог сделать, чтобы предотвратить все страшные события, произошедшие с ними в школе? Сейчас он даже... Не знает. Не знает, и не хочет думать об этом. Цукаса действительно совсем не изменился. Немного подрос разве что, как и сам Аманэ. Но характер остался всё тем же. В то время как сам Аманэ... Чувствовал, как всё быстрее и быстрее возвышается над самим собой, сам не понимая, почему. Это пугало, как неизвестная сыпь, быстро распространяющаяся по коже, что ужасно чешется, зудит и не даёт покоя. И самое страшное, что ты не знаешь, как это остановить, не знаешь, что с тобой. Нет, конечно, он всё ещё любил весёлые детские игры, всё ещё самозабвенно мечтал о космосе перед сном, всё ещё многого не знал об этом мире и людях. Но... Все равно Аманэ чувствовал себя гораздо взрослее, чем брат или сверстники. Впрочем, он уже довольно давно не общался с другими детьми, чтобы сравнить. Ведь их перевели на домашнее обучение. И запретили гулять за пределами двора, чтобы лишний раз не показываться на улице. А за деревянной оградой, что не слишком-то скрывала дом от чужих глаз, всегда кипела жизнь. Утром школьники всех возрастов хохочущими компаниями бежали на уроки в своих одинаковых пиджаках и фуражках, вечером возвращались со спортивных секций с сумками на плечах, на всю улицу оживлённо обсуждая события прошедшего дня под заходящим солнцем. Ежедневно соседские ребята гоняли мимо на велосипедах, без конца бегали за новыми сладостями и безделушками в магазинчики неподалёку, ошивались друг у друга в гостях, играли в разные игры и делали вместе домашку. Они наслаждались своей яркой школьной порой, и Аманэ каждый день сидел на своих качелях в одно и то же время, чтобы послушать, как проходит жизнь за пределами его вселенной, сузившейся до размера атома с двумя ядрами. Качели были идеальным местом, чтобы наблюдать за людьми. Ведь они были надёжно скрыты в углу сада за клумбами и зарослями кустарников, так, что никто не мог заметить его с улицы. Аманэ не хотел этого всем сердцем, особенно в те моменты, когда ребята, многие из которых были учениками его бывшей школы, проходя мимо особняка Юги, резко прекращали свои безобидные разговоры и принимались вспоминать произошедшее год назад, громко и зло возмущаясь, показывая на дом пальцами и как бы устраивая соревнование между собой: каждый хотел как можно более гадко обозвать близнецов, унизив их в глазах остальных. Порой доходило до того, что они так увлекались, что уже не могли остановиться: некоторые, осмелев, бросали через забор камни и мусор. Упаковки из-под сока, бутылки, фантики и бумажки, например. Громко кричали, дразня братьев и грозясь проучить их. Из-за этого господин Юги в ближайшее время собирается завести собаку. Аманэ же считал, что им не нужна никакая собака: ведь стоит лишь Цукасе, окажись он во дворе, повернуть голову в сторону хулиганов, пусть даже и совершенно случайно – вся их смелость мигом улетучивается, и они с негромкими проклятьями отдаляются от забора слишком уж быстрым шагом, что выдаёт их трусость с головой. – Мам, смотри! – на секунду вынырнув из состояния тоскливой задумчивости, Аманэ краем глаза заметил, как по улице мимо дома торопливо шла какая-то женщина, волоча за собой маленького ребёнка. Тот всё вертелся, указывая пальцем на Цукасу, играющего в саду, и любопытно хлопая большими круглыми глазами. – Там мальчик! – по-детски бессмысленно воскликнул он, дёргая мать за рукав. – Даже не смей подходить к этому дому, – строго процедила сквозь зубы женщина, не оборачиваясь. Притянув глупо моргнувшего ребёнка ближе, она ускорила шаг. – Здесь живут очень плохие дети. Ты понял меня? Аманэ не знал даже, кто это такая. Но он привык, что о них с Цукасой, кажется, знают все. Кого бы они ни встретили. А ведь действительно прошёл уже почти год. Только сейчас, прямо в этот момент, когда перед опущенными глазами лишь его ободранные в догонялках колени, замазанные зелёнкой и закленные пластырем, Аманэ осознавал, что так много времени прошло после тех ужасных событий, что вновь перевернули их жизнь. «А я даже и не заметил», – подумал он с искренним удивлением, чуть наморщив лоб. «Как будто... Как будто не было этого года, как будто всё произошло совсем недавно. Но в то же время кажется, что это вообще было где-то в другой жизни и не с нами. А мы с Цукасой... Всегда были только вдвоём, жили в этом доме, и всё было хорошо». Мальчик не мог разобрать своих чувств, как бы ни пытался: они оставались очень туманными и замудрёными, словно иллюзия, сотканная из космической пыли. И были слишком противоречивыми. А всё потому, что с тех пор, как их выгнали из школы, время перестало идти для него, превратившись в неподвижную картину с домашними декорациями и повседневностью, что практически не менялась. И всё же, те ужасные чувства: тот удушающий страх, беспомощность и сводящее с ума отчаяние, в которые жизнь жестоко окунула его с головой – заметно притупились. Со временем замёрзнув в его сердце, они перестали причинять первоначальную острую боль, отдалившись в памяти на расстояние, даже гораздо большее, чем год. Но всё же сохранились ужасающе чётко. Всё это время Аманэ успешно старался просто не вспоминать обо всём этом, не думать о плохом, ведь точно знал, что помнит слишком хорошо. Этому он научился у брата. А звонкий и безмятежный смех Цукасы всё переливался в пока ещё довольно тёплом сентябрьском воздухе чуть поодаль. Аманэ медленно поднял на него крепко застывшие янтарные глаза, следя за тем, как близнец, забавно растопырив руки, набивает мяч, аж вспотев и высунув от старания кончик языка. Он вслух пытался считать, сколько набьёт, но постоянно сбивался, что ничуть его не расстраивало, лишь сподвигая начать заново. «Хорошо ему», – вздохнул Аманэ про себя с ничтожной каплей белой зависти. Цукаса, казалось, был из тех, кто живёт одним днём, если не одним моментом. И ни о чем не беспокоится. Не думает ни о своих страданиях, ни о том, какой будет их дальнейшая жизнь. И что вообще произойдёт, когда они вырастут... Цукасу это уж точно не волновало от слова совсем. Именно поэтому, наверное, он всегда такой весёлый и энергичный, часто улыбается и смеётся. «Если это так, то я рад», – уголки бледных губ Аманэ тоже чуть приподнялись при этой мысли. «Ведь это главное». Всё, чего он хотел – чтобы Цукаса был счастлив. До сих пор. Даже после того, как брат совершил жестокость более страшную, чем когда-либо. Даже после того, как он намеренно сделал больно ему самому. Щека всё ещё помнит тот обжигающий удар, сделанный со всего размаху, но даже этот удар был прощён. Аманэ и не задумывался, почему простил его так легко, хотя был глубоко потрясён тогда: настолько, что, казалось, сердце стремительным взрывом в миг разлетелось на жалкие ошмётки, отказываясь воскресать какое-то время. А Цукаса даже не думал перед ним извиняться, будто просто благополучно забыв об этом. Но он простил. Возможно, всё потому, что он уже слишком привык прощать брата. Возможно, дело в том, что он всё ещё любит его. Тем более, если подумать, жизнь в последнее время на удивление улучшилась. За всё это время, пока они учились на дому, больше не происходило ничего страшного, не было никаких потрясений. Даже мать, которая действительно однажды чем-то отравила Цукасу и выместила весь свой гнев на его обездвиженном теле, больше и не думала делать ничего подобного, теперь лишь всё больше избегая младшего со страдающим видом человека, которого вот-вот стошнит. Каждый раз, когда она смотрела на Цукасу, Аманэ отчётливо видел, как её лицо болезненно бледнело, промеж тонких бровей ложилась глубокая складка, и она резко отворачивалась, скрывая непонятный взгляд под дрожащими веками. Он так и не смог выяснить, что произошло тогда, в тот роковой день, когда его отправили в магазин. И боялся узнать правду, хотя пропитанные солёным привкусом мысли иногда стекали по разуму, разъедая сердце: «Пыталась ли она на самом деле... Убить... Убить Цукасу?» – стоило лишь задуматься, как белый шум мгновенно оглушал, заставляя закрыть глаза и схватиться за виски. «Но если так, то почему не убила? Не смогла, так ведь?! Или только хотела наказать его... Да, она не хотела убивать его!»       Он не мог быть уверен в этом. Лишь наивное сердце, что беззаветно тянулось к родителям даже после того, как они от них отвернулись, могло слепо надеяться, что мама никогда бы не совершила столь бесчеловечный поступок. Спросить об этом у брата мальчик тоже не решался, а сам Цукаса уже на следующий день вёл себя, как ни в чем не бывало. К счастью, он поправился довольно быстро и также быстро будто бы вовсе позабыл об этом происшествии. Он никогда не расскажет, что именно ему пришлось пережить... Но и повториться этого не должно. Потому что теперь они изолированы от общества. Цукаса больше не сможет навредить людям, а люди не смогут навредить ему. У родителей нет причин злиться, они и дома-то редко появляются. Теперь внимание Цукасы полностью принадлежит одному лишь Аманэ, и так всё становится гораздо проще... Как ни тяжело порой это признавать. «Пускай всё и дальше будет так», – но растерянный разум Аманэ не находил другого выхода, потому оставалось только согласиться. «Да, всё должно оставаться так... Это единственный выход. Это... Наверное, наша судьба. Всегда быть только вдвоём, но я готов принять её, если все будут в безопасности», – его уверенность в этом была твёрже камня. Но почему-то, пусть мальчик и думал об этом с абсолютным принятием, еле слышный вздох невольно срывался с губ, тут же испаряясь в атмосфере. И что-то далеко-далеко в глубинах груди осыпалось, сгибалось к земле без сопротивления, как соломинка на ветру, смиренно опускаясь вниз вместе с его головой. Аманэ был готов принять эту судьбу, но она несла с собой нечто, что омрачало его смятённую душу... Ведь, делая это, он внезапно переставал видеть их будущее, отчего холодные мурашки бежали по спине, вселяя смутные сомнения. Но разве он не желал защищать Цукасу с самого начала? – Аманэ, да ты же не смотришь! – брат возмущённо окликнул его, вдруг замирая и надувая раскрасневшиеся щёки. Вперив в застывшего на качелях близнеца слегка обиженный взгляд, он не успел и рук сложить на груди, как тут же снова уловил на себе его внимание. Аманэ медленно поднимал на него лицо, и этого было достаточно, чтобы тут же вернуться к своему занятию. Взбудораженный Цукаса с довольной лыбой поспешил сейчас же показать ему один забавный трюк с мячом, который только что придумал. Но, резко подпрыгнув, он немного не рассчитал угол и силу удара, видимо... Мяч почему-то на порядочной скорости влетел прямо в окно дома, подняв ужасный грохот, сопровождаемый пронзительным звоном стекла. Разлетевшиеся осколки красиво заблестели в персиковом свете солнечных лучей, отражаясь в расширившихся от восторга кошачьих глазах мальчика. – Ва-а, вот это да! – громко воскликнул он с широчайшей улыбкой, мгновенно озарившей его круглое лицо. Такой же кристально чистой и неподдельно любопытной, как и всегда. Высоко подпрыгнув, Цукаса вскинул кулачки вверх в искреннем восхищении: – И почему это я раньше так не делал? Вот ведь потеха! Ха-ха, ты видел, Аманэ? – но, обернувшись на брата с тем же детским восторженным выражением, он вдруг замер, уловив на себе какой-то странный взгляд из-под нависших бровей. Взгляд, что заставил его замолчать и озадаченно приложить указательный палец к подбородку. «Цукаса опять сделал что-то не то?» – пронеслось в голове со слегка раздраженным вздохом. Аманэ ведь иногда такой зануда. Это нельзя, то не делай... Не любит Цукаса такие слова. Он видел, как близнец зачем-то встал с качелей и двинулся к нему по тропинке, глядя прямо в глаза и совсем не моргая. Заметил, что его спина сгорблена, плечи напряжены, а опущенные тонкие руки сжимаются в слабые, чуть дрожащие кулаки. Странные морщины, да и в целом искаженные черты лица, что клали на него синие тени, вырисовывали какую-то непонятную Цукасе эмоцию – но она была похожа на коробку, по которой проехалась машина. И теперь она вся ужасно помятая, но до сих пор там, внутри, что-то лежит. И это что-то важное. Аманэ, кажется, хочет сказать кое-что важное. Развернувшись к застывшему в нескольких шагах брату, он озадаченно собрал губы в уточку и склонил голову набок с искренним интересом. А как иначе: с самого раннего детства Цукасе безумно нравилось изучать поведение и эмоции брата, смотреть, как он отреагирует, если сделать то или это, повести себя так или иначе... Это было похоже на горячо обожаемую им фестивальную игру катануки: Цукаса словно точно также мог острой иглой своих поступков бесконечно вырезать из мягкой и сладкой души Аманэ любые удивительные фигурки и долго любоваться ими в безграничном упоении. Слишком занимательный опыт, чтобы от него отказаться: желание целиком и полностью познать близнеца, как что-то неведомое, с каждым годом раздувается всё больше и больше. Кажется, это именно то, что люди называют "страстью" – каким бы чужим и далёким это слово не казалось. – Цукаса... – хрипло начал Аманэ, говоря с самому себе непонятным затруднением, что заполнило горло противным щекотанием. Изначально он собирался удерживать с братом зрительный контакт, но всё же взгляд невольно соскочил вниз на травинку под ногами, по которой мирно ползла божья коровка. Как малодушно. Аманэ закусывает губу. Но видимо, он до сих пор не может вести себя по-другому, когда вспоминает о той тяжёлой, словно атомная масса всего космоса фразе, что однажды глубоко врезалась в память острым клином. Фраза, которую он произнёс, истекая кровью и улыбаясь. С тех пор она не даёт покоя, нарывом пульсируя под оболочкой сердца днём и ночью. – Скажи, Цукаса. Почему ты думаешь, что я... Никогда не был способен защитить тебя? – О-о? – растянутые нотки знакомого голоса зазвучали по восходящей, обнажая сперва проблеск чистейшего удивления и даже некой растерянности. Конечно, ведь сам Цукаса наверняка даже и не помнит, что когда-то сказал это... Но то оказалось лишь первой обманчивой реакцией. А после... Полностью погрузившись в их собственное отдельное пространство – пространство между двумя совершенно разными душами, где не существует ничего другого, кроме их диалога и пересекающихся взглядов – напрягшийся всем существом Аманэ услышал вдруг довольно громкий хмык. Снисходительный такой, даже в какой-то степени нежный и... Будто бы на самом деле всё на свете знающий. Стоило лишь услышать его, как тут же ниточки, на которых ещё кое-как держалось его иссохшее сердце, натянулись до предела, вибрируя и наполняя сосуды необъяснимой немой тревогой и недоумением. Холодный пот паутиной медленно покрывал виски. Аманэ не нужно было поднимать взгляд, он уже прекрасно знал, какое выражение должно сейчас быть на лице брата. Этот глубокий хитроватый прищур, прикрывающий бездонную пустоту за зеркалом глаз, пустоту, которой не было вот только что, пару секунд назад, он знает это! Она внезапной волной всколыхнулась откуда-то из глубин недоступной души, и теперь перед ним человек, который широко улыбается плотно сжатыми губами чему-то своему, никому больше непонятному. И за этой улыбкой, за этими матовыми глазами, что внимательно наблюдают за тобой, изучая с холодным пристрастием, кажется, кроются ответы на все тайны безграничного мира. Такое уже бывало раньше. Но Аманэ до сих пор не может свыкнуться с этим парадоксом: с тем, что тот самый Цукаса, который только что увлечённо катался по траве, дрыгая ногами, рвал на клумбах маки двумя руками сразу или пытался съесть жука – тот самый Цукаса в одну секунду неожиданно может перемениться до неузнаваемости и начать говорить вещи, о которых Аманэ никогда в жизни бы и не задумался. Серьёзные и непонятные, зачастую пугающие. Но откуда он может знать всё это? Откуда эти мысли, сомнительные, но оформленные рассуждения, не похожие на рассуждения несмышленого ребёнка? В такие моменты Аманэ уже вовсе не чувствовал себя опытнее, мгновенно теряясь и становясь заложником собственной тревоги. Потому что в такие моменты он просто подсознательно чувствовал, что, возможно, не знает своего близнеца совсем. И не знает, как вести себя с ним, когда он такой. – М-м, я думал, это и так понятно, – Цукаса непринуждённо хихикнул, явно отлично понимая суть вопроса. Танцующим полупрыжком приблизившись к брату почти вплотную, он медленно протянул руку, с взыскательным умилением касаясь его щеки и вынуждая взглянуть на себя. Аманэ подчинился, хотя бледный огонь напряжения затомился в нем все сильнее. Ему очень важно было знать ответ на свой вопрос, ведь... «Что я за брат, если не могу защитить?... Зачем я тогда вообще...» – он не мог продолжить фразы даже мысленно, натыкаясь на невидимую преграду, жёсткую, как удар по зубам. Но именно она доводила его до тесноты в горле, темноты перед глазами, вызывала нестерпимую леденящую боль в висках. Такую же холодную, как ладонь Цукасы. Она была приятной на ощупь, но плавно-цепкой и холодной. Как всегда. Улыбающиеся бледные губы протянули внятно и без единого оттенка какой-то определённой эмоции: – Ведь милый Аманэ не способен причинить кому-либо вред, – большой палец с чуть заострённым ногтем с напором провел чёткую линию по вспыхнувшей поверхности щёки. – А значит, он ничего не может сделать. – Неправда! – мгновенно среагировав, Аманэ взволнованно выпалил это, стиснув зубы. Неосознанно уцепившись за предплечье брата слабой хваткой, он подался вперёд, обращаясь к нему с болезненным изломом промеж тонких бровей: – Я... Тех, кто тебе угрожает, я остановлю, даже если придётся причинить боль! Если бы только в тот день я мог прибежать раньше, я бы... – Вот как? И что бы ты сделал?... – Цукаса только наигранно похлопал длинными ресницами, не замечая, как отчаянно дрожат блики в виноватых глазах близнеца. Запрокинул голову, издав безнадёжный смешок. Разговор этот сейчас казался ему бессмысленным и очень глупым, ведь наверняка в глубине души Аманэ прекрасно понимает всю свою слабость, но не хочет признавать. Братец просто упрямый, вот и всё. Но странно, что этот разговор заставляет что-то раздражённо искриться и прыгать в районе груди, словно старые электрические провода порвались, опутав его рёбра. Неприятно. – Ты убил бы их всех ради меня?... Шу-чу, конечно! Ну или, может, ты бы их хорошенько поколотил?... Так, чтобы они никогда не смогли больше пошевелиться и тронуть меня хоть пальцем, – подобные вставки с каменным лицом вовсе не были похожи на шутку. – О, о! Точно! А что же с мамой, Аманэ?... Ты заставил бы её дочиста съесть свой же невкусный суп? Цукасе правда очень интересно узнать. Хотя на самом деле он, конечно, прекрасно знает ответ. Поэтому, чуть опустив веки, лишь терпеливо наблюдает за тем, как после этих слов вся уверенность замершего брата мигом покидает его черты, как опустошается взгляд, теряя живой блеск, как бледнеет лицо и никнет фигура. Цукаса давно смирился с тем, что ничего такого ждать от него не стоит. Может, он и хотел бы быть защищённым, хотел бы, чтобы ему никогда не приходилось самому расправляться с обидчиками, но Аманэ... Это Аманэ, который сейчас не может выдавить из себя и слова. – Ну, видишь, – Цукаса снисходительно вздохнул, даже позволяя себе на короткий миг снять маску насмешливости. Опустив свободную руку на макушку погруженного в ступор брата, он пригладил его мягкие каштановые волосы и шагнул ещё ближе, практически соприкасаясь с ним лбами. – Аманэ не может с таким справиться, – его плавный голос перетёк в нечто тихое и отчужденное, в то время как взгляд устремился куда-то в даль, игнорируя растерянные глаза напротив. – Но всё в порядке. Цукасу ведь вовсе и не нужно защищать. Услышав последнюю фразу, Аманэ, который совершенно не находил в себе сил, чтобы возразить ему хоть в чём-либо до этого, вздрогнул вдруг всем нутром. Образ Цукасы, который говорит это с полнейшим равнодушием, ни капли не осознавая, насколько не прав... Его печальный образ утонул в застывших чёрных зрачках, и их владелец, сглотнув, отрывисто произнёс: – Это не так... – и снова безграничное сожаление о судьбе брата полынным соком опалило кончик языка, до краёв переполняя сердце неудержимым трепещущим желанием сделать ради него всё, всё на свете. «Ты так одинок, Цукаса... И я так хотел бы защитить тебя хотя бы от этого», – рука невольно опустилась поверх ладони близнеца, что продолжала охлаждать его щёку. Ощутив пальцами его выпирающие костяшки под тонкой кожей, Аманэ закрыл глаза, стискивая веки до алой вспышки. Эта рука... Она очень сильная, он лучше всех знает это. Но она такая хрупкая. «Если всё, что я могу сделать – это хотя бы быть рядом, то я должен...» – Кроме того! – бодрое восклицание Цукасы, такое, будто он внезапно вспомнил о чем-то, временно вырвало Аманэ из пелены тяжёлых зыбучих чувств. Близнец навёл на него указательный палец, и под его прозрачными веками стеклянным осколком сверкнуло мягкое порицание. – Хех, Аманэ ведь не может защитить даже самого себя! – Я... Извини,– Аманэ резко опустил голову, ужаленный стыдом, ведь брат попал в самую точку, щедро посыпав солью ещё не зажившую рану. Он ведь знал, знал, что это так, и много мучительно думал об этом с тех пор, как его запросто избили хулиганы в школе. Так просто, будто он был беззащитным пятилетним ребёнком, ни на что не способным. «Я ведь просто позволил им сделать это, я даже... Не сопротивлялся, даже не думал о том, чтобы дать им отпор. После этого я до сих пор чувствую себя... Таким жалким», – и чувство это невозможно было проглотить, невозможно было заглушить, потому что корни его ушли слишком глубоко в сердце и медленно душили, разрастаясь. Убрав руки от брата, мальчик отстранился, с отчаянной силой сжимая их в дрожащие кулаки и раздувая ноздри в нахлынувшей досаде. «Я ненавижу себя за это. Я не хочу быть таким слабым! Я хочу...» – Я хочу стать сильнее, – глубокий вдох наполнил лёгкие. – Но не знаю, как... – Тогда тебе нужно перестать думать о других, Аманэ! – при столь неожиданном заявлении близнеца приятное удивление облаком поднялось внутри просиявшего Цукасы. Спрятав руки за спину, он легко качнулся на носках, словно заводная игрушка, вперив в брата полный надежды и живого интереса взгляд. – Ведь им на тебя плевать. И не надо говорить, что тебе кого-то «жалко»! Цукаса всё равно этого не понимает, а ты так и не можешь объяснить. У Аманэ слишком много лишних...как это...Чувств! — Но неужели нет другого способа?! – он знал, что близнец не сможет спокойно принять это. Что будет кричать с потерянным видом и хвататься за голову, будто бы пытаясь удержать её от неизбежного взрыва, будто она сейчас разлетится на куски. – Как я могу перестать думать о других... – Ха? – Цукаса не мог удержать смешка, прикрыв рот рукой и с ещё большим пренебрежительным прищуром глядя на него, как на нелепого новорождённого детёныша. «Ну и ну, как долго ты будешь делать вид, что такой хороший, Аманэ? Все люди, кроме меня – одинаковые, и ты тоже один из них. Иначе ты не хотел бы быть с ними так сильно, но почему-то до тебя та-ак долго доходит. Цукасе придётся помочь». – Это же очень просто!... Давай я покажу, – одна интересная идея тут же пришла в голову. Его последние слова стаей быстрых чернокрылых бабочек вихрем вспорхнули в воздух, загородив собой взор и сознание Аманэ на короткий миг. Всё дальнейшее произошло слишком быстро. Старший не успел ничего и понять, прежде чем земля мигом ушла из-под ног, нещадно вынуждая его встретиться спиной с твёрдой холодной поверхностью, что насквозь пронзила болью хрупкую конструкцию тела. В следующий миг в часто расширяющихся и сокращающихся от внезапного испуга зрачках Аманэ отразился Цукаса на фоне ясного неба, нависший над ним с невиданным ранее проблеском хищно-восторженного азарта в глазах, от которого кровь стремительно стыла в венах, и тревога клубилась в груди, смутно нашептывая заторможенному разуму, что сейчас может произойти что-то невообразимое. – Что ты делаешь?... – протараторил Аманэ, едва переводя дух и шумно сглатывая тошнотворный привкус дурного предчувствия. Он видел, что Цукаса не слышит его, чувствовал чугунную силу его рук на своих плечах, что упорно вдавливали в землю, и паника набирала обороты всё быстрее, подстрекая инстинктивно начать вырываться. Но было поздно. Вдох так и застрял в сжавшихся лёгких, когда широкая клыкастая пасть алчно распахнулась над ним, чужие мягкие волосы щекотнули висок, и горячее дыхание обожгло участок оголённой шеи. – Нет!! – Аманэ дёрнулся, как ошпаренный, с ужасом осознавая, что сейчас будет и насколько это неминуемо и странно. – Цукаса!... – его умоляющий крик стрелой пронёсся по саду, заставив испуганных стрекоз синхронно покинуть свои укромные места в соседних кустах, взвиться в воздух и разлететься в разные стороны. Но всё оказалось неизбежно. – Ам! Боль. Это было ужасно, пронзительно больно. Укус оправдал все опасения, оказавшись нещадно глубоким и жадным, насколько, что даже мучительной вскрик прозвучал слишком хрипло. Словно сотни игл, зубы Цукасы впились в кожу, прокусывая её, раздирая и старательно выжимая капли горячей крови, которую он с абсолютным спокойствием тут же слизывал ловким языком, не давая ей растечься. Судорожно дёргаясь и вытаращив рыбьи глаза в оглушительном болевом шоке, растянувшемся, казалось, на целую вечность, Аманэ мог лишь нелепо ухватиться за ткань его полосатой футболки. Каждая клеточка, каждый нерв напряглись до предела, разнося агонию по всему телу, пока он судорожно пытался хотя бы сделать вдох, ловя воздух пересохшими губами. Ложное ощущение, что сейчас его шею прогрызут насквозь, заставило таки голос прорваться сквозь онемевшие челюсти: – Отпусти! ...П-перестань, ты чего! Прекрати это сейчас же!! Цукаса! – но сколько он ни взывал к близнецу, уговаривая или приказывая, всё было бесполезно. Не было другого ответа, кроме силы, противного увлечённого причмокивания и запаха собственной крови. Он только зря драл глотку. «Ч-что происходит... Цукаса?» – это был лишь укус, но виски уже пульсировали от боли и давления, в обезумевших глазах лопались сосуды, заливая всё красным. Температура тела стремительно росла, пока душу затуманивало тупое отчаяние. – Пожалуйста, хватит... – Аманэ больше нечего было сказать, он не знал, что делать. Будь это кто другой на месте Цукасы, он изо всех сил попытался бы оттолкнуть его, потому что это уже слишком. Слишком больно и дико. Но мальчик совершенно не мог представить, что он мог бы... Причинить Цукасе боль. Такое даже в голову не приходило. – Почему ты делаешь это со мной?... – поэтому оставалось только терпеть, плохо подавляя рвущийся высокий всхлип. И как бы Аманэ ни старался закусить губу, слёзы всё равно предательски покатились по щекам крупными каплями, блестя на солнце. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько потерянным. Цукаса ощутил что-то мокрое на своих волосах. И это мгновенно заставило его замереть всем телом: каждый мускул замедлился в своей работе, возвращая сознание со дна глубин, которые заполнили черепную коробку на пару мгновений. В эти мгновения он себя совершенно не контролировал, не осознавал происходящее, но приятное тёплое чувство всё ещё щекотало затылок и волновало кровь; это было то самое чувство ни с чем не сравнимого удовольствия, о котором он уже начал забывать... Удовольствие, стоящее выше всего, что он когда-либо делал и пробовал. То самое, испытанное в школьной драке. Он что, только что обнаружил способ ощутить его вновь?... И почему это он вообще стал забывать о чем-то настолько важном? «А что я... Сейчас делал? О-ох, кровь Аманэ всё же такая вкусная, м-м... » – медленно отрываясь от подрагивающего брата и тщательно облизывая перепачканные солоноватые губы, мальчик рассеянно окинул его взглядом, на дне которого ещё тлело вожделение. Наблюдать он мог лишь полнейшую беспомощность и разбитость, и тут же начальный замысел, как по щелчку, резко вернулся в голову. В одну секунду поднимая в нём кипящую волну раздражения, что вспенилась при виде этого жалкого испуганного взгляда и слёз, ручьями бегущих по щекам. Он ведь вовсе не этого ждал! Он кусал брата не для этого совсем! – Да что с тобой, Аманэ?... – Цукаса действительно совсем не понимал. Не понимал этого поведения почти до бешенства. Конечно, брат ужасно мило выглядит сейчас, вяло распластавшись под ним на земле и боясь даже шевельнуться. Ему очень идут дрожь, покрасневшие ноздри и эти дурацкие слёзы в широко распахнутых воспаленных глазах, что неотрывно смотрят на тебя и беспрекословно молчат. Его всхлипы будто гладят слух, а след от укуса такой яркий и припухший, он похож на распустившийся мак! Он настолько хорошо смотрится на бледной шее, что никак от него не оторваться, хочется смотреть бесконечно, хочется укусить ещё и ещё, чтобы было много таких!... Что же это такое, в самом деле? И конечно, ему очень приятно, что Аманэ просто послушно предоставил ему себя, как и всегда, особо не сопротивляясь. Просто позволил ему всё. Но... В то же время Цукаса был недоволен, противоречие царапалось в сморщенной переносице. Потому что так не должно быть. Так не должно быть! Ведь это так глупо, так странно, он не может уважать Аманэ за это! Он не понимает, почему старший брат снова и снова поступает именно так... – Ты не будешь ничего делать, даже если на тебя нападают? – тяжело дыша, он впился в близнеца глубоко ошарашенным вопросительным взглядом, до безумия желая услышать ответ и хмуря брови в презрении, что колючими лианами скрутило кишечник. Ужасно хотелось топнуть ногой со всех сил. – Но ведь... Э-это же ты! – пользуясь его замешательством, Аманэ тут же вывернулся из-под брата и шарахнулся назад, отползая на небольшое расстояние по шуршащей под коленками багровой листве. Его тонкие грязные пальцы застыли над истекающим кровью следом на шее, дрожа и не решаясь прикоснуться, и тем не менее, блестящее от влаги лицо источало уже вовсе не страх. Нет, вернее, страх и шок остались, но теперь они трепетали вперемешку с точно таким же железным непониманием во тьме круглых невинных значков. – Как я могу сделать тебе больно?... – Но это же такая ерунда, Аманэ... – теперь брови Цукасы выгнулись дугой, изображая ещё большее замешательство. Он не ожидал этого услышать, он не понимал смысл этих слов, твёрдо произнесенных таким надрывным голосом, будто брат вот-вот разрыдается, но ни за что не откажется от них. Никогда. «Но какая разница, я или другие, защищаться нужно любой ценой, разве не так? Нет ни одной причины терпеть то, что тебе не нравится! Так почему, Аманэ?...» – В боли нет ничего страшного, – немигающим взглядом всматриваясь в глубокую складку промеж горящих глаз близнеца, Цукаса медленно подался вперёд, пододвигаясь к нему на четвереньках. «Мне делали больно уже сто раз, и ничего...» – Цукаса бы не обиделся на такое, ведь мы все равно будем вместе после этого, так ведь? Да даже если... Аманэ захочет, ему можно и убить меня, – доверительный кивок сопроводил пустую полуулыбку. «Но тебе ведь не хватит на такое смелости, хах». – Прекрати! Хватит, я не хочу больше слышать это! – Цукаса невольно вздрогнул всем телом, когда внезапно Аманэ сделал резкий выпад и вцепился в ворот его футболки, на сей раз сам неуклюже повалив его на землю и нависнув сверху. Лицо близнеца кардинально переменилось: его всюду трещинами испещрили глубокие скорбные морщины, краска сошла с губ и жилы вздулись на висках, пульсируя и приковывая к себе взгляд. Взгляд, медленно обретающий восхищенный окрас... «Вот это да...» – это правда было очередной неожиданностью. Он ведь так редко видел Аманэ таким! Таким... Настоящим. Замолчав всем своим существом и растерянно затаив дыхание, Цукаса слушал, как брат отчаянно кричал ему в лицо, сцепив зубы и роняя горячие слёзы сверху прямо на медленно наливающиеся румянцем щёки. «Как здорово!...» – О чем ты вообще?... Мы же братья, Цукаса! Как ты можешь говорить такое? Мы не должны делать друг другу больно! Разве такое может быть?! Как ты не понимаешь, что я никогда не смогу навредить тебе! Прерывистые напряжённые возгласы Аманэ вспыхивали болезненным бледно-розовым цветом где-то в районе его груди и резко взмывали ввысь, лишь сорвавшись с пересохших губ. Пронзая калейдоскоп алой кленовой кроны над ними, эти слова искрились глубиной и силой каких-то очень ярких и глубоких эмоций, которыми Цукаса не мог проникнуться. Но он всей душой восхищался ими, как своими любимыми фейерверками . Пытающийся донести до него какую-то важную вещь, повышая голос, хмуря брови и вглядываясь в его лицо с суровой тенью под веками, но со слезами, дрожащими на тёмных ресницах, его брат уже не выглядел таким уж слабым. Он пытался настоять на своём. Он был по-настоящему прекрасен, не сдерживая свои эмоции. Которые были куда важнее, чем какие-то слова, звучащие в ушах так размыто. – То есть... – когда Аманэ замолчал, тяжело дыша и гипнотизируя его выжидающим надтреснутым взглядом, Цукаса сам ещё долго не мог вымолвить и слова, заворожённо на него глядя. Растерянно моргнул пару раз и сделал глубокий вдох, переваривая смысл только что сказанного, который вдруг резко выступил на поверхность кристально чистой льдиной, неправильно отражающей свет. – Получается, Аманэ готов терпеть всё, что угодно? – окровавленные уголки губ чуть дрогнули в пока что самому не понятной реакции и поползли вверх, хотя в глазницах все ещё ничего ни колыхнулось. Наверное, ему просто не верилось. – Что бы Цукаса ни сделал?... Аманэ замер. Черты его синхронно дрогнули, вновь безвозвратно теряя всю уверенность. Заторможенно отпустив близнеца, он нервно отпрянул, только сейчас осознавая, что в порыве эмоций набросился на него. Виновато поджал губы и отвёл взгляд, напряжённо сопя и будто бы не зная, как выразить мысль. Но она определённо была. И она была утвердительной... Цукаса чувствал это так отчётливо, будто это было его собственной эмоцией. Воцарилось затяжное прозрачное молчание, разбавленное тихим шелестом листьев и отдалённым чириканьем воробьёв на заборе. – Правда-правда? – искрящийся надеждой и нетерпением громкий возглас Цукасы разбил тишину. «Это ведь... Это значит...» – лицо его просияло, озарившись вспышкой широчайшей улыбки, и глаза заблестели, словно начищенные золотые монетки, по которым скользят солнечные зайчики. Всё потому, что он вдруг понял кое-что. «Неужели Цукаса... Так важен? Насколько важен для Аманэ?... » Одно лишь осознание этого позволяет простить брату всю его слабость, простить ему всё, всё, что угодно. Потому что это важнее. Потому что это единственное, что вообще важно. Быть для брата на первом месте. Быть для него всем. И теперь, когда Аманэ сказал всё это... Когда позволил ему делать с собой, что вздумается... Выходит, что он правда всё ещё любит его?... Настолько, что согласен полностью принадлежать ему? «Пусть так, да, пускай Аманэ лучше будет таким! Я сам защищу и Аманэ, и себя, только пусть всё останется вот так... Ведь больше мне ничего не нужно, ха-хах!» – в его голове картина выстраивалась именно так, и теперь с каждым новым паззлом огромный цветок безграничного счастья медленно распускался в груди. «Я... Я сейчас чувствую что-то такое большое и прекрасное! Становится тяжело дышать, так тесно в груди!» – Д-да... – Аманэ коротко кивнул, всё ещё неловко глядя в сторону. В подступающей эйфории Цукаса и не заметил, что его руки, ровно сложенные на коленях, напряжённо подрагивают, и ком скатывается вниз по тонкой израненной шее. Голос его был очень тих. – Я... Ты же знаешь, я на всё ради тебя готов. Но... – Аманэ-э! – умилённое протяжное восклицание не позволило ему договорить. Заходясь невинным восторженным смехом, Цукаса резко подался вперёд и заключил его в крепкие объятия, утаскивая за собой на пахнущую подгнившими листьями траву. Приземлившись поверх него и оказавшись с братом лицом к лицу, Аманэ с недоумением обнаружил действительно неподдельное удовольствие в его сощуренных глазах и в озорных смеющихся чертах. А ещё ощутил кое-что. – Цукаса так рад! – вплотную прижатый к его груди, так, что едва возможно было дышать, Аманэ всеми рёбрами чувствовал бешеный стук чужого сердца. Сердце Цукасы. Оно колотилось со страшной силой, гораздо быстрее и громче, нежели его собственное. Казалось, будто вот-вот вырвется из него и пробьёт самого Аманэ насквозь, и от этого было жутко: мальчик и без того давно потерял хоть какую-то нить смысла их разговора, а теперь и вовсе не понимал, что происходит и что вдруг сделало близнеца настолько счастливым... А ещё он устал. – Люблю тебя, Аманэ! – Цукаса все так же самозабвеннно мурлыкал, крепче обвивая руками его шею и ласкаясь щекой о макушку снова и снова. – Лю-блю! Люблю! Спасибо! «Спасибо?...» – это слово вдарило по нервам, заставляя напрячься и мигом собраться с мыслями. Что-то внутри похолодело, лишь Аманэ услышал его. «Почему «спасибо»?... За что?» – тревога вновь закрутилась сгустком тины на глади его чистой души, затягивая её и пуская в ноздри тухлый душок. «Почему он благодарит меня так, будто я... Дал ему что-то, что он очень хотел?» – с каждым мигом осознания пульс стремительно разгонялся, отдавая в виски болезненными толчками. – Цукаса... – превозмогая закрадывающуюся в душу панику, Аманэ нерешительно обратился к брату, шумно сглатывая и едва дыша. Напряжение настолько одурманило его, что мальчик даже не попытался дождаться, пока тот замолчит и прислушается к нему, разговаривая таким образом скорее с самим собой. – Но ты ведь... Больше не сделаешь мне ничего такого?... Да? Тем не менее, лишь он закончил, Цукаса замолчал и чуть ослабил свои объятия. Это позволило Аманэ шевельнуться, и он именно это и сделал, чуть приподнимаясь на предплечьях и с дрожащей в уголках глаз надеждой вглядываясь в его лицо в ожидании ответа. Но Цукаса ничего не сказал. Он просто смерил его долгим внимательным взглядом – совершенно нечитаемым, но как всегда обрамленным прищуром. И бессмысленно улыбнулся.

***

– Что с твоей шеей? – госпожа Юги лишь один раз сухо поинтересовалась у старшего сына на этот счёт, заметив пластырь на месте того самого укуса. Они совершенно случайно пересеклись поздним вечером в полутёмной кухне. – А... Я-я просто... – Аманэ был ужасно смущён в тот заледеневший миг. Он ни в коем случае не хотел жаловаться на Цукасу, иначе его снова могли бы каким-либо образом наказать. Но и придумать что-то сходу как назло не получалось: язык онемел, лишь в распахнутых глазах дрожала беспомощность. Однако, судя по реакции матери, которая просто измождённо вздохнула и отвернулась, она всё поняла и без его вранья. Достаточно было видеть, как лицо неловко уставившегося в пол сына до корней волос налилось стыдливым пунцово-красным. Она поняла, кто оставил отметину, но за этим ничего не последовало. Видимо, достаточно было знать, что этот укус скорее всего заживёт до Рождества. Ведь на Рождество к ним иногда приезжали бабушка с дедушкой с далёкого холодного Хоккайдо. Достопочтенные и очень богатые родители отца, которые здорово помогали семье и, конечно же, не ведали ничего о том, что с одним из любимых внуков изначально было что-то не так. Они буквально не имели ни малейшего представления о том, что на самом деле творилось в семье Юги все эти годы, пока она медленно разлагалась. Не знали ни о чём. Родители уж очень хорошо постаралась, чтобы скрыть от них всю скандальную правду, ведь... Узнай эти люди обо всем, они никогда бы не простили того несмываемого позора, что был навлечён на их благородную фамилию. И, вполне возможно, вычеркнули бы эту неблагополучную ветвь из семейного древа, лишив надежды на поддержку и хорошую долю наследства. Поэтому Рождество прошло очень театрально: мать и отец вновь мастерски сумели создать иллюзию идеальной семьи, устроив родственникам роскошный приём с чудесным тёплым ужином, щедрыми подарками и завораживающим салютом во дворе. Аманэ уже не верил ни единой улыбке, ни единому слащавому слову и дежурно ласковому прикосновению, но всё равно был искренне рад провести время со всей семьёй хотя бы так, напоказ. И с бабушкой и дедушкой повидаться он был тоже рад, ведь они приезжали раз в два или три года, но всегда были очень добры к близнецам – без фальши. Ведь для них они всё ещё оставались милыми хорошими мальчиками, что никогда не совершали зла – теми, кем они хотели бы быть, но не могли. И только наивные глаза, поддернутые старостью, видели их обычными детьми, которых нельзя не любить. Которые заслуживают непривычно много внимания и даже такого дорогого подарка, как настоящий раскладной телескоп. В тот день Аманэ просто не верилось. Он был безумно, невероятно счастлив, счастлив, наверное, как никогда за целую бесконечность. Сложно было принять, что это правда могло произойти с таким невезучим человеком, как он. Но в это самое лучшее на свете Рождество у них с Цукасой действительно появился свой собственный телескоп на двоих. Это сделало всё остальное совершенно неважным, и жизнь тогда показалась Аманэ вовсе не такой уж и утомительной, заиграла новыми живыми красками и вдохновением на какое-то время. Он и мечтать о таком не мог. Но это эфемерное, пронизанное мягкими золотыми огоньками дымчатое ощущение волшебства и праздника, пахнущее горячим шоколадом и душистой омелой, не могло прожить в его сердце долго. Рождество прошло, затем минул и Новый год, и дедушка с бабушкой вновь уехали, положив конец мимолётной зимней радости. Всё быстро вернулось на круги своя. Вновь в жизни Аманэ был только почти всегда пустой молчаливый дом, угрюмый пожилой учитель, что приходил к ним с братом монотонно преподавать все предметы сразу, и, конечно же, Цукаса. Каждый день, каждый час, каждую минуту – Цукаса. Учёба с Цукасой, игры с Цукасой, просмотр телевизора, купание, сон, пробуждение – всё и всегда сопровождалось его бесконечным озорным щебетанием и бесчисленным количеством самых разных шалостей, которые давно стали привычным делом, оставаясь при этом всё такими же непредсказуемыми. И много, много прикосновений между ними. Иногда болезненных. Иногда приятных. И всегда настолько близких, что в какой-то момент Аманэ даже переставал чувствовать собственное тело, теряя его границы. Так же как и голос собственных желаний умолкал под звонкой волей близнеца. Но он не понимал, что происходит. Не понимал, отчего всё труднее становилось просыпаться по утрам, разлеплять тяжёлые веки, заплывшие фиолетовыми синяками. Почему он стал меньше спать ночами, мучаясь от бессонницы и читая огромное количество книг, пока есть свободное время наедине с собой. Но одно неизменное желание всё же не оставляло мальчика в покое. Аманэ очень хотел воспользоваться новым телескопом. Хотел наблюдать за звездами, рассматривать галактики, хотел... Так сильно хотел посмотреть на луну вблизи! И в самые мрачные дни жил именно этим восторженным желанием. Шёл январь, а опробовать подарок всё никак не получалось: ночью им просто не разрешали никуда выходить, отказ был категоричным и явно никто не собирался слушать никакие уговоры, мольбы и обещания. А крыша их дома не была предназначена для установки телескопа, хотя Аманэ и пытался что-то придумать, усердно ломая голову над этим и рисуя чертежи каждый раз, когда удавалось хоть на время занять брата чем-нибудь. Не получалось. И в какой-то момент Аманэ Юги понял, что он не может больше ждать. Не может больше смирно выносить эту непрерывную повседневность и дни взаперти, похожие друг на друга, как один, бесконечный, непроглядный и лишённый всякого смысла. Он обязательно должен увидеть Луну! Даже если для этого придётся нарушить родительский запрет, в конце концов — всем всё равно, скорее всего мама и не узнает о том, что он ночью ходил куда-то. Поэтому, не пропуская ни единой газеты, которую отец оставлял на кухне после завтрака, однажды мальчик обнаружил в специальной колонке про космос то, чего ждал так долго: скоро должен был наступить день, когда Луна будет особенно близка к Земле. «В субботу 21-го января особенно благоприятный день для наблюдения за Луной» – вот что прочёл он одним зимним утром, и в круглых детских глазах затанцевали радостные искорки. Вот и настала эта ночь. Выждав, пока Цукаса глубоко и ровно засопит, Аманэ выбрался из кровати, в величайшем нетерпении наскоро оделся и как можно тише спустился вниз, хотя довольно тяжело было волочить с собой телескоп в одиночку. Но он не стал звать брата... Скорее всего Цукасе это не было бы настолько интересно, он и телескопу-то не обрадовался столь же сильно, как сам Аманэ. Да и шумный близнец мог неожиданно сорвать весь план, разбудив кого-нибудь... Так Аманэ объяснял свой поступок самому себе, не очень успешно пытаясь избавиться от неизменно давящего на плечи чувства вины. Может, это немного нечестно, что он сейчас уходит один, но... Они ведь всегда смогут сходить ещё раз вместе, если брат захочет, так ведь? Кое-как накинув куртку и шапку, как попало завязав шнурки на ботинках, Аманэ выскользнул из дома, бесшумно притворив за собой дверь и невольно зевая в кулак. Лёгкий морозец тут же окутал бледные щёки, чуть покалывая их, но Юги и внимания не обратил: стоило лишь поднять взор, как захватывающая дух картина предстала перед его немного заспанными, но лучистыми глазами, заставляя всю сонную тяжесть мгновенно отступить. Их старый сад. Окутанный сияющим кружевом голубого инея и чуть припорошенный снегом, словно блестящей сахарной пудрой, он мягко замер в ночной зимней тишине под огромным ликом золотой полной луны, что взошла прямо над городом и сияла так ярко, что фонари на улицах жалко меркли перед её превосходством. Лунный свет лился с небес бесконечно, скользил по крышам и электропроводам, пронизывал голые кусты и ветки в саду, роняя на замерзшую землю причудливые тёмно-синие тени, что будто бы жили своей жизнью, наполняясь таинственной вселенской энергией. – Как... Красиво, – едва слышно сорвалось с ещё тёплых губ Аманэ, улетая в неподвижную объёмную тишину лёгким облаком пара. Глубокий восхищённый вздох на миг затуманил взор белой пеленой, и в голове не могло родиться ни единой мысли, кроме этой. Окутывая собой всю округу, пронзительный лимонный лунный свет менял пространство, полностью преображая привычный мир, что так приелся; сад выглядел другим, вовсе не унылым, а таким сказочным, волшебным, неведомым. Аманэ шёл сквозь него, как завороженный, не осознавая себя и не узнавая буквально ничего вокруг, и оттого странное, кажется, радостное чувство копошилось и проростало всё яснее с каждым шагом. Изначально он собирался установить телескоп в саду, но эта мысль будто вовсе перестала существовать, и он шёл дальше, прямо к калитке, не в силах оторвать от Луны немигающего восторженного взгляда. Она будто вела его. Калитка тихо скрипнула, и на миг мальчик отвлёкся, неожиданно увидев перед собой тихую ночную улицу. Слегка отпрянув и чуть было не сделав шаг назад, он шумно сглотнул, моргнув пару раз в попытке переварить затвердевшее в горле недоумение. «Я собираюсь выйти наружу?» – удивительно прозвучало в собственной голове. Но ноги уже более уверенно двинулись вперёд прежде, чем Аманэ ответил себе. Да. Он вышел со двора, хотя это было не разрешено, хотя он не помнит, когда делал это в последний раз самостоятельно. Небольшая городская улица была совершенно пуста и казалась ни капли не опасной – ведь Луна смотрит сюда прямо сейчас. «Так светло. Так тихо. Все дома молчат, все окна потухли, и даже ни одной машины не проносится мимо», – умиротворенный довольный прищур лёг под тонкие веки, и тень улыбки, которую он сам не смог бы сейчас объяснить, коснулась холодных губ. «Я... Я здесь один. Совсем один», – осознание летело сквозь бесконечные просторы разума яркой кометой, мерцая в ритм ускоряющегося сердцебиения. И просвечивая сквозь глазную радужку, озаряя всё лицо накатывающей волной восторга. «Один», – вновь прозвучало в голове. «Это значит... Я теперь могу делать всё, что хочу?...» – мальчик оживленно встрепенулся, сам не веря этой правде, но послушно следуя за ней, как за самой заветной мечтой. Ощущая вдруг невероятный прилив сил и лёгкости, Аманэ, будто взлетая со своим телескопом наперевес, с радостным смешком неуклюже покружился вокруг себя и выскочил прямо на дорогу для машин. «Я ведь правда могу сейчас... Всё, что угодно... Да! Почему это такое странное, приятное чувство?... Я как будто никогда не был так... Так свободен!» И правда. Он будто впервые в жизни чувствовал, как вместе с бодрящим воздухом его лёгкие переполняет дыхание всего мира, сейчас открытого перед ним во всей красе. Доброго, безграничного и таинственного мира, в котором он совершенно один и совершенно свободен. В котором звучат лишь его собственные звонкие счастливые смешки. «И я могу пойти, куда захочу, куда угодно!» – эмоции захлестнули Аманэ с головой, и он бодро пробежался вперёд по поблёскивающей в лунном свете темной дороге, обнажая ряд белых зубов и в голос смеясь с искренним глубоким прищуром. Гул собственного сердца отдавал в ушах, а вокруг все казалось настолько неузнаваемым, что происходящее походило просто на какой-то чудесный, но нереальный сон. Учащенно дыша, мальчик затормозил, взволнованно развернувшись назад: дорога перед ним уходила в городскую глубину, туда, где ещё грязновато горели огни множества домов даже столь поздней ночью. Туда, откуда ещё доносился отдалённый гул машин и смешение множества искаженных чем-то голосов, где всё ещё царила какая-то жизнь, но Аманэ ещё ничего не знал о ней, о такой, ночной жизни. И он не хотел идти туда. Он не хотел возвращаться в город, где испытал одни лишь несчастья, где оказался непринятым, хотя старался стать частью общества изо всех сил. Поэтому мальчик вновь развернулся, и в его сияющих глазах отразилась лишь уходящая куда-то в бесконечность серебряная дорога, что терялась в конце улицы и уходила дальше, к священному лесу рядом с местным храмом, и за пределы города, и за горизонт, в неведомые манящие дали. Те самые прозрачные размытые дали, которые потянули его со страшной силой, будто ненавязчиво нашептывая, что пора покинуть родной дом. Пора покончить со всем этим. И уходить. И бежать. Да. Аманэ вдруг совершенно внезапно, но чётко и уверенно подумалось, что сейчас он хочет, а самое главное, может уйти из дома. Навсегда. «Если я могу пойти куда угодно, то я сделаю это! Я уйду далеко-далеко, стану путешествовать и наблюдать за звездами... Всё, решено», – часто дыша, будто захлебываясь, он устремился вперёд по пустынной дороге сквозь полнейшую тишину. Только быстрый топот маленьких ног нарушал её. «И никто никогда меня не найдёт, никогда! Я уйду так далеко, что никто не достанет меня... И все забудут обо мне, как будто меня и не было, а я просто...» – мысли решительно лились из сердца со странной твердой горечью, самому ему неясной. «Начну жить заново, и...» Внезапно Аманэ остановился. Так резко, что качнувшийся на ремне телескоп едва не перевесил его и не сбил с ног, заставив немного проехаться на подошве ботинок по скользкой дороге с шуршащим звуком. Он замер, пусто уставившись вперёд, на открывшийся перед ним путь, меркнущие в конце него силуэты домов, фонарные столбы и тёмный контур леса. Дрожащие в глазах звёздочки застыли. И челюсть медленно тяжелела, будто наливаясь морозным свинцом, стремительно покрывающим зубы, заставляя застывшую улыбку медленно вянуть. Он замер, и не мог пошевелиться. И простоял так, подобно навсегда застывшему ископаемому, едва дыша и абсолютно не моргая, долго – несколько долгих минут. С абсолютно пустой головой и единственной картинкой перед глазами. Этот невинный взгляд золотых круглых глаз, что смотрит на тебя с безграничной доверчивостью. «Ты ведь не бросишь меня, Аманэ?» – и почему тихий голос близнеца звучит в ушах так чётко, так до боли обречённо... Верно, он кое-что забыл. Кое-что очень важное. Когда же длительное время без движения дало о себе знать холодным покалыванием под кожей и мелкой дрожью, Аманэ вновь шевельнулся. Вновь сделал шаг вперёд, поражаясь, каким же тяжёлым выдался этот шаг. Обнаруживая с удивлением, как сильно, оказывается, лямка телескопа давит ему на плечо, и насколько сильно он уже успел замёрзнуть. И насколько сильно слипаются глаза. Не желая видеть, как волшебный мир перед ним рассыпался пылью и вновь обернулся угрюмой реальностью, мальчик молча опустил лицо, и, свернув на тротуар, продолжил идти вперёд, только теперь уже не вприпрыжку. Еле волоча немеющие ноги. Теперь уже с абсолютно выцветшими глазами, заплывшими серыми мешками и морщинами. Из остывающих лёгких бедным облаком вырвался лишь ироничный, пустой смешок. Конечно же, никуда он не уйдёт. Он просто не может сделать этого. Да и не хотел. Правда ведь, он не хотел, на самом деле не хотел сбегать, ему просто нужно... Хоть немного своего времени. Поэтому Юги Аманэ мотнул головой, сбрасывая наваждение. И отправился к многолетнему лесу, что покрывал ближайший холм, где расположилось святилище, куда они ходили на Новый год с семьёй, да и иногда с домохозяйкой в качестве прогулок. Он хорошо знал дорогу, а ещё знал, что если сойти с главной каменистой тропинки, петляющей среди каменных идолов, можно выйти на неплохую смотровую площадку, где нет деревьев и довольно хорошо видно город. Оттуда, должно быть, хорошо будет разглядывать луну. Её-то он по крайней мере должен сегодня увидеть. «Я же этого так хотел...» – напряженный немой вопрос циркулировал по кровеносным сосудам, пока уже без тени страха преодолевший бамбуковые заросли Аманэ, находясь на хорошо освещенной площадке, устанавливал свой телескоп. «Так почему я ничего не чувствую?... » – сердце его и правда больше не трепетало. Всё, что он ощущал, делая это под воистину огромным желтым диском луны – так это лишь обжигающий холод на кончиках пальцев. И горечь. Болезнненную горечь разочарования, разливающуюся по грудной клетке, ведь он потерял, упустил то прекрасное восторженное чувство, которым дышал совсем недавно. Куда же, куда оно делось?... Ускользнуло сквозь пальцы, словно призрак. И всё же, когда он закончил настройку и, глубоко вздохнув с внутренним трепетом, приблизил широко раскрытый глаз к отверстию телескопа, Аманэ стало лучше. Ему действительно снова стало лучше, когда он увидел её вблизи. Луну. Свою единственную и самую дорогую мечту, ради которой он живёт. Ради которой он так хочет стать космонавтом. Она была прекрасна. И он был тронут до глубины души, наконец-то всем существом перенесясь на множество световых лет прочь от этой планеты, где ему никогда не было места, где его ждали лишь долг, ответственность, чужие ожидания, непонимание и одиночество. И несвобода. Хотя бы так, он был счастлив до влаги в уголках глаз отдалиться от всего неправильного и земного, с затаённым дыханием наблюдая за бесконечными золотыми просторами, высокими горами и глубокими кратерами под тёмным небом – огромным лунным тихим миром, к которому он никогда не перестанет стремиться. – Ничего-ничего... – чуть ободрившись, Аманэ еле слышно обращался к самому себе, тускло улыбаясь. – Я обязательно вырасту, и тогда уж улечу туда, и смогу навсегда остаться на Луне... Я наконец-то смогу стать счастливым, если окажусь там, и всё закончится. Я... Так не хочу быть здесь, но я смогу потерпеть ещё немного... Он и представить не мог, что в этот священный миг может существовать что-то, что способно прервать его мечты уже сейчас. – Что ты тут делаешь, Аманэ? – ведь внезапно в окутавшую его умиротворенную тишину ворвался до боли хорошо знакомый голос, совершенно ровный – разве что чуть сонный. И теперь уж точно настолько реальный, что аж мурашки дружной стаей резко скатились по спине, заставив беспокойно вздрогнуть. «Что?...» – с трудом отрываясь от телескопа, будто примёрзнув, едва верящий в это Аманэ медленно обернулся. Нет, нет. Этого не может быть. Это не правда. Не может же это действительно быть голос близнеца, которого он оставил дома. Не мог же Цукаса всё это время?... «Нет...» – но в его остекляневших глазах отражалась неумолимая правда. Брат. Он действительно был здесь. Он действительно стоял напротив в одной пижаме и тапочках, лениво потирая заспанные глаза на фоне одетого в голубоватый иней леса. Как ни в чем не бывало. Очень на него похоже. «Но я-я же...» – дрожь кривила бледную кожу промеж бровей. Всё же так колоссально тяжело было принять то, что он видит перед собой сейчас. В нос будто что-то ударило и ядовито защипало, но Аманэ, стиснув зубы изо всех сил, не позволил бы пробившей грудь судороге вырваться наружу. «Был уверен, что он крепко спит... Как же так?... Как?» – перед глазами всё плыло и тряслось с бешеной силой, искажая сознание и лишая его всякой ясности в один стремительный миг. Как долго Цукаса находится здесь? – Ты... Ты что, с ума сошёл?! – громкий крик ободрал связки, но Аманэ сам себя не слышал: он впился во вздрогнувшего близнеца лихорадочно прыгающим взглядом, подавшись вперёд и сжав трясущиеся руки в кулаки. – Сейчас же возвращайся домой, Цукаса! Слышишь?! Ты же заболеешь! Ты же... Совсем раздетый! Это ты что тут делаешь!? «Ты же не должен был здесь оказаться! Тебя не должно было... быть здесь! Хотя бы сейчас!» Мутные зрачки Цукасы прояснились, заметно расширяясь. Он замер на несколько секунд с каменной маской, внимательно сканируя брата холодным непроницаемым взглядом. Несмотря на мороз, щёки его были абсолютно бледны. Затем, будто выйдя из мимолетного транса, мальчик произнёс с тенью кроткой улыбки на посиневших губах: – Я просто хотел узнать, куда Аманэ собрался уйти посреди ночи. И без меня... Зачем же так кричать? – уголки его глаз чуть заострились. – Н-но почему ты... – язык заплетался, Аманэ с трудом мог выразить хоть одну ясную мысль, потому что их попросту не было: изо рта вылетали лишь нелепые обрывистые фразы, перекрывая друг друга. Разум отчаянно пытался найти способ отойти от шока, захлестнувшего его при появлении брата. Совершенно непонятного шока. Ведь ничего страшного не произошло. – Нет, не важно... Ну ты даёшь, Цукаса! Ты мог бы хотя бы надеть куртку... Нет, ты не должен был вообще идти за мной, я имею в виду, зачем? Я же просто вышел посмотреть на Луну... «Я же просто хотел сделать что-то для себя самого», – болезненно стукнуло растерянное сердце. – Возвращайся домой быстрее! – при виде его бескровных губ и серебряной корочки на тёмных неподвижных ресницах тревога стала первым, что заполнило то странное кровоточащее и бездонное отверстие в душе Аманэ, что появилось из неоткуда на секунду – и вот уже пропало, заглушенное беспокойством за близнеца, более привычным и естественным, чем то, что он испытал в первые секунды их встречи. То было что-то неопознанное и... Какое-то неправильное. – Ты же весь замёрз! А я тоже скоро приду, только посмотрю в телескоп ещё немного... – Я вернусь только вместе с Аманэ, – упрямый ответ был ожидаемым. Полностью игнорируя холод, Цукаса глядел на него исподлобья с отчётливым напряжением в каждой черте. Сейчас это был явно не просто каприз. Не стоило даже пытаться уговаривать, просить, убеждать. А всё потому, что, очевидно, он снова не верит. Снова не верит, что Аманэ не способен когда-либо его бросить. Тем более если вдруг слышал то, что не должен был. – Ну что же мне с тобой делать?... – тяжёлый надтреснутый вздох повис в хрустальном густом воздухе между ними, пока руки Аманэ уже машинально опустились без сил, будто зная лучше, что сейчас стоит сделать в первую очередь. А именно: смириться. Да, снова он должен просто безжалостно затолкать свои желания поглубже в сердце, замолчать и смириться. Как он всегда делал ради брата. Но сейчас, хотя бы сейчас можно же хоть ещё несколько несчастных минут провести рядом с космическим миром? Можно же хотя бы попрощаться с Луной?... «Всего пару минут...» – Аманэ чувствал, что если уйдёт прямо сейчас, то никогда от этого не оправится. Его сердце не выдержит и разорвётся от безграничной тоски и сожаления, ведь неизвестно, когда ещё наступит ночь, в которую можно так сблизиться с Луной. Поэтому он готов был на всё, чтобы продлить счастливый миг хотя бы чуть-чуть. Мальчик быстро снял с себя шапку, и, подойдя к близнецу, без лишних слов надел её на его растрепанную голову, старательно пряча за челкой влажные глаза, громко шмыгая носом в последний раз и давя из себя жалкое подобие улыбки. Затем расстегнул куртку, высвобождая один рукав и накидывая свободную часть на безвольно застывшего Цукасу. Обнимая его и притягивая к себе, он прижался к нему ещё тёплым боком, надеясь, что так они смогут хоть немного согреться. – Мы можем ещё немного побыть тут? Тебе не сильно холодно?... – шумно сглатывая, Аманэ нерешительно обратился к близнецу, который, оказавшись вплотную подле него, заметно оживился и даже продемонстрировал свою более искреннюю клыкастую улыбку: – Мне вообще не холодно, Аманэ! – довольно сощурившись, он хихикнул и по-кошачьи потёрся виском о раскрасневшуюся от холода и волнения скулу брата. – Цукаса может быть здесь с Аманэ сколько угодно! Хотя ты меня и не звал, – он добавил это совершенно невозмутимо, без тени обиды или укоризны. Но эти слова всё равно иглой вошли промеж сжавшихся лёгких. – Я думал, тебе неинтересно будет смотреть на Луну... – Аманэ потупил взгляд, чувствуя, как в горле пересыхает от вновь накатившей вины. Но он поспешил отвлечь их обоих от этой неловкости. – Но может, хочешь взглянуть в телескоп разок? Это очень увлекательно! – Давай! – недолго думая, Цукаса согласился. Он с огоньком как всегда внезапно вспыхнувшего любопытства заглянул в стеклянное отверстие, и увидел что-то очень яркое и похожее на сыр. – М-м... – на самом деле, картинка его совсем не впечатлила. Он так и не смог постичь, чем же всегда так восхищался брат, говоря о космосе, всю жизнь оставаясь в стороне от этого. Но он правда хотел быть ближе к этому, ближе к Аманэ. – Не знаю, что в ней такого, – отстранившись в следующую же секунду, мальчик пожал плечами. – Я правда не понимаю... Почему Аманэ так сильно нравится Луна? Настолько, что он готов по-тихому уйти ночью из дома, не сказав ему и слова. Что может оправдать это? Что может быть для Аманэ настолько важным? – Почему?... Ну... – Аманэ на миг задумался, поднимая к чернильно-синему небу два ярко-золотых глаза, две маленькие копии той огромной прекрасной планеты, что возвышалась сейчас над ними. Так близко, но так невообразимо далеко. Он не мог так просто ответить на этот вопрос. Он не знал. Не знал, что это такое – его непреодолимая тяга к космосу, звездам и Луне, не знал, когда он впервые восхитился ими и почему только о них и думает всю свою жизнь. Наверное, он был слишком мал в тот момент, когда красота безграничной вселенной над головой полностью покорила его. Насколько мал, что уже и не вспомнит, почему настолько сильно уверен, что покорение космоса – это то, для чего он был рождён. Кажется что, он уже был рождён с мыслью, что должен покинуть Землю. Что тянул руки к величественному кругу в золотистой дымке прямо из своей коляски. Он просто не знал, как можно не поражаться всему, что находится за пределами всего обыденного и такого скучного, что окружает людей с самого рождения. Но одно знал точно. Это – не просто спонтанная детская глупость, бредовая, нелепая идея, возникшая из ниоткуда и непременно требующая исполнения. Вернее, может, на самом деле это она и была, но вот загвоздка: он не забудет о ней ни через пару дней, ни через месяц, ни через многие, многие годы, как это обычно бывает. Это уже его путь. Это – часть Аманэ Юги. Но почему-то, когда он попытался объяснить, поделиться своими чувствами к Луне с Цукасой так, чтобы он тоже понял и проникся этим хоть немного, зазвучало совсем другое. Мысли, которых, казалось, вовсе не было в его голове ровно до этого момента. Которые он не озвучивал ранее даже самому себе, молча уставившись в небо за окном очередной бессонной ночью. – Ну... Просто взгляни, Цукаса: разве она не прекрасна? – плавно протянув руку, Аманэ указал на круглый лик пальцем, призывая брата сосредоточиться на ней. – Луна... Это ведь... Представь: такое далёкое-далёкое место... Где нет никого и ничего. Такое тихое, спокойное место, вокруг только звёзды и космос, понимаешь? Ты можешь пойти куда угодно и делать что угодно, ведь... Это место, где никто и никогда тебя не осудит. Где нет проблем, нет забот, ни о чем не нужно даже и переживать... – говоря об этом на одном дыхании, Аманэ почувствовал вдруг, как что-то подозрительно щекочет в горле, ломая вдруг голос. Но быстро продолжил с отчаянной горечью, шумно сглотнув и протягивая руку к Луне всё решительнее, будто пытаясь схватить её, эфемерную иллюзию. – Место, где ты никогда не услышишь... Обидных слов, никто не будет обсуждать тебя за спиной, никто не станет презирать тебя просто за то, что ты есть! Никто не причинит тебе боли и страданий, не заставит чувствовать себя... Отвергнутым и ничтожным, не достойным находиться где-либо... Луна... Она рада принять человека таким, какой он есть. Она приняла бы нас с тобой, Цукаса!... Цукаса?... Слова, казалось, рождались и покидали его сердце на одном коротком дыхании, возносясь прямо к небесам, словно молитва. Обернувшись на близнеца, Аманэ хотел видеть его реакцию, но увиденное сразило его ошеломляющим громовым ударом. Сердце замерло. Всё потому, что он впервые в жизни увидел нечто, что было гораздо страннее, гораздо более необъяснимым, чем все величайшие тайны вселенной. Даже его богатое воображение не способно было и предположить, что такое вообще возможно. Он не ожидал. Не ожидал, что сегодня впервые увидит слёзы Цукасы. Цукаса действительно, прижавшись к нему вплотную, смотрел прямо на Луну. Она отражалась в его широко распахнутых глазах, которые тоже удивительно походили на её уменьшенные копии, сияющие от слёз. Да. В его глазах, пусть и все ещё абсолютно равнодушных, скапливалась влага, изливаясь быстро бегущими по щекам мерцающими ручейками. Новые крупные капли непрерывно рождались в покрасневших уголках глаз: точно такие же, как и у всех людей. Но впервые за девять лет его жизни. При этом он молчал, не шмыгая носом, никак не меняясь в лице – оно было совершенно отрешенным, не отражая ни единой явной эмоции. Казалось, Цукаса сам не понимал, что он и правда плачет. – Ты чего?... – Аманэ заторможенно моргнул пару раз, осторожно касаясь его плеча и медленно разворачивая к себе в попытке вернуть к реальности. Он увидел своё обеспокоенное лицо в блестящей эмали его глаз, и больше ничего, как и всегда. Но эти слёзы. Они не могут ничего не значить, их больно видеть, больно до одури – мальчик чувствовал, как его тело мелко дрожит уже не от мороза: леденящее душу жёсткое осознание подкатывало к груди. Чего-то настолько очевидного, что можно сойти с ума. – Почему ты... – острый тяжёлый ком с шумом скатился вниз по гортани. – Плачешь? – Что? Я?... – опомнившись, Цукаса сначала слегка от него отпрянул с неприкрытым непониманием на лице. Недоуменно наморщил лоб, будто услышав какую-то глупость. Но затем, видно, самостоятельно ощутив, что что-то физически с ним не так, довольно нерешительно коснулся своей щеки, выкатив глазные яблоки на мокрые пальцы в ярчайшем, но немом удивлении. Аманэ ни разу не видел, чтобы что-либо настолько сильно сужало его зрачки. – Ха, и правда... – абсолютно тускло и тихо произнёс близнец, криво усмехнувшись и дернув худыми плечами. И уже в следующий миг блеснул клыками в лунном свете, как ни в чем не бывало щурясь: – Ну а что, Аманэ вот постоянно плачет! А мне нельзя, что ли?... Конечно, он не ответит на вопрос. Но стремительно замерзающий Аманэ уже всё понял сам. Понял, и оттого и в его собственных глазах уже дрожали горячие слезы. Он понял, что всё это время упускал нечто очень важное относительно своего брата! Но он и не мог этого заметить. Не мог заметить, потому что Цукаса никогда не делится своими настоящими чувствами. Никогда не выражает ничего, кроме поверхностных всплесков пустых эмоций, хоть частицы чего-то действительно важного. Он до крайностей беззаботный в абсолютно любой ситуации, порой совсем наивный, несерьёзный, зацикленный на полной ерунде, иногда капризный и совершенно сам себе на уме... Он всегда весёлый, но полностью отрешённый. И всю жизнь он упорно не реагирует на все кошмарные вещи, с ними произошедшие, на ту очевидную тёмную пелену, что нависла над ним и на годы вперёд. Он полностью игнорирует всё плохое в отличие от самого Аманэ, который так сильно переживает обо всем... И Аманэ думал... Порой он думал, что Цукаса просто ничего не понимает. Поэтому ничего и не чувствует. Но слёзы, что он видит сейчас, рушат вдребезги это заблуждение. Он всё и всегда понимал. Всё это время Цукаса осознавал всё то, что происходило в их жизни. Понимал, как на самом деле несчастна их судьба. Понимал, что не может быть принят, что никогда не сможет наладить контакт с обществом, что этот мир относится к нему, как к ошибке. Он осознавал каждый смешок, презрительную ухмылку, обидное слово, каждое проклятье в его сторону. Осознавал, что его чуть не убила собственная мать. И ему не было плевать на это, как оно казалось. Долгие годы он тоже переживал обо всём этом, только по-своему, скрывая под глупенькой маской огромную пропасть не прожитых полноценно чувств. Всё это время они страдали абсолютно одинаково. – Прости меня... – сдавленно прошептал Аманэ, едва веря в то, что мог упустить это, хотя был уверен, что находится ближе всех к неизведанным глубинам души брата. Стиснув веки до красных всполохов перед глазами, он избавился от наплывших слез, тут же вытирая их рукавом куртки. Зародившаяся истерика бурей дрожала во флаконе его сердца, но видя перед собой недоуменное лицо близнеца, блестящее от влаги, он был способен заглушить это, задавить в себе. Ведь он должен быть сильным хотя бы сейчас. – Прости, Цукаса, я думал, что... Ты совсем не понимаешь меня, – протянув дрожащую руку, он невесомо коснулся его щеки, утирая большим пальцем уже остывающие слёзы. С трудом заставляя себя смотреть брату в глаза, до острой болезненной вспышки закусил губу, вдруг порывисто прижимая к себе его хрупкую, едва теплую фигурку. – Но я обещаю: когда мы вырастем, мы обязательно улетим отсюда... С планеты, где нас не любят. Клянусь. Хрипло выдохнув это на ухо замершему в его объятиях близнецу, Аманэ чувствовал, как лютая стужа медленно покидает его клетки. Кровь циркулирует по венам быстрее, будто подогретая чем-то неведомым, внезапно рождающимся в нем прямо сейчас, в этот миг. Чем-то сильным, ярким и тёплым. «Неужели это... Надежда?» – живительный трепет наполнил все его существо. «Да... Теперь я знаю, что обязательно должен бороться дальше, не только ради себя! Если Цукаса и правда всегда понимал меня, если мы хотим одного и того же, то мы сможем идти одной дорогой, и обязательно справимся... Как бы ни было тяжело, я не сдамся! Мы обязательно... Вырвемся из всего этого». Крепче обнимая брата, Аманэ с вызовом смотрел на безмолвную Луну через его плечо, раздувая покрасневшие ноздри и чувствуя, как руки близнеца без слов сцепляются в крепкий замок за его спиной. Да, пусть держится за него, ведь он единственный, кто может спасти их обоих. В ту ночь Юги Аманэ понял, что всё зависит от него. Даже если сейчас всё плохо, это не значит, что так будет всегда – главное, что он готов идти к своей цели, несмотря ни на что. И брат готов идти вместе с ним. По дороге домой они держались за руки. Цукаса споткнулся о какой-то придорожный камень, выкатившийся на пестреющую синеватыми тенями тропинку среди бамбуковой рощи. Он привлёк его внимание своим мягким блеском и почти идеальной круглой формой. «Смотри, Аманэ! Это как будто маленькая Луна», – он задумчиво улыбался, рассматривая находку со всех сторон и не моргая. «И правда! Может, это и есть осколок Луны, который упал сюда сотни лет назад?» – отвечал Аманэ, с затаённым дыханием наблюдая за перламутровыми переливами на вмятинах и изломах камня, что сверкал в пальцах брата под золотистым светом. Пусть это даже не так, пусть обычный булыжник – в ту ночь Аманэ готов был всецело поверить, что это самый настоящий лунный камень. «Держи», – в итоге близнец протянул ему этот камень, чуть ли не ткнув прямо в нос. «Может, этого тебе пока хватит, ха-хах?» Этот камень стал для Аманэ символом силы и надежды. «Ведь даже этот маленький камень смог преодолеть такое огромное расстояние, чтобы прилететь сюда с Луны. Значит, смогу и я», – так он думал в тот миг, напоминающий сон. Но он и подумать не мог, что на самом деле в глазах его близнеца, в абсолютно таких же, одинаковых на первый взгляд – на самом деле даже сейчас разворачивалась абсолютно другая картина. Далёкая от того, что видел и чувствовал он сам: она была отражением в кривом зеркале. Цукаса плакал, но не знал, от чего именно. Может, после слов Аманэ на секунду ему и захотелось просто исчезнуть из этого жестокого мира, переместиться туда, где никого нет, одна лишь пустота и молчание, где никто больше не причинит ему боли... Потому что там нет жизни. Но то была лишь ничтожная болезненная секунда. Нет. Цукаса не хотел покидать планету, к чему так стремился брат. Он хотел быть здесь, в своей привычной жизни. И если кому-то это не нравится, он просто заставит принять себя. Может, вместо того, чтобы сбегать из этого мира, он хотел бы объявить ему войну? Может, он с радостью готов бороться с его порядками, а не жить мечтами о светлом будущем? Может, вместо космических далей он хотел бы узнать об этой жизни всё, даже самое запретное и недопустимое, о чем пока только догадывается? Может, он вовсе не хочет, чтобы они с Аманэ когда-либо выросли. Для чего? Он просто хочет чего-то весёлого. Чего-то, что даст ему хоть немного больше чувств. Он знал, что может найти это только в своём брате. Вот почему у них вряд ли когда-либо мог бы быть один путь.