Другой

– У таких задач есть два способа решения, давай я сначала объясню более простой... – бормотал Аманэ, морща переносицу и почесывая висок кончиком ручки. Он уже несколько минут старательно всматривался в сухие математические схемы, представленные в учебнике, и с трудом улавливал суть. Мальчику не всегда хватало объяснения учителя, чтобы понять всё с первого раза – пожилой Накамура-сэнсэй не любил тратить время на разжевывание материала. Не особо-то и заботился он о том, поняли ли близнецы что-то или нет, и уж тем более не хотел тратить нервы на младшего, который всегда игнорировал его замечания и на домашних уроках занимался чем угодно, но только не учёбой. Заботился об этом лишь Аманэ. И о том, чтобы самому всё усвоить – ведь иначе его наверняка не возьмут в космонавты; и о том, чтобы Цукаса был хотя бы способен делать домашнее задание. Он готов был идти на любые компромиссы, нет, скорее – жертвы, лишь бы только хотя бы на пару часов удержать брата рядом с собой за их общим большим столом, заваленным книгами и различным барахлом. Вот и сейчас они делают домашнее задание, пока за толстыми стёклами небольшого окна над незаправленной кроватью водопадом шумит летний дождь. В комнате тихо, не особо светло и немного прохладно. Аманэ читает задачи вслух, объясняет примеры и принципы решения, в которых смог разобраться сам. Цукаса же... Сидит на стуле подле него и болтает ногами, склонив голову и уютно прикорнув на плече у брата. – М-м.. Голос Аманэ такой приятный, я готов слушать его долго-долго... – он блаженно улыбается как всегда бледными губами и закрывает глаза, даже не думая смотреть в учебник. – Ха?... – оторвавшись от книги, Аманэ обречённо вздыхает, закатывая глаза. Сколько раз они уже через это проходили. – Ты даже не слушаешь, что я говорю! Я ведь для тебя это всё объясняю, Цукаса... Будет скверно, если ты по этой теме ничего не поймёшь, ведь потом станет ещё сложнее. – Когда объясняет Аманэ, Цукаса сразу всё-всё понимает, – с уверенностью лепечет близнец, пролезая рукой ему под локоть и прижимаясь ближе. Становится теплее. Ох уж эти его как всегда внезапные приступы нежности. «Ну-ну», – Аманэ скептически усмехнулся про себя, скосив на него тускло-жёлтые глаза. Покачал головой, вновь тяжело вдохнув. «Как будто я не знаю, что говорить ты можешь что угодно, а потом снова будешь трепать меня, как игрушку, которая ничего не чувствует. И никаких слов ты тогда совсем не понимаешь», – он думает об этом, как о данности. Без толики злости или негодования. Ведь он давно привык. Ведь Цукаса всегда был таким и, наверное, всегда будет. Не может он понять, что не имеет права обращаться с живыми существами, как ему вздумается. И сколько бы Аманэ ни пытался объяснять, близнец лишь смотрит на него глазами-пуговицами и молчит, в лучшем случае ничего на это не отвечая. В худшем же можно услышать кое-что.... Страшное, потому что Аманэ сам не знает, что ответить на это, скованный ледяным параличом в центре гортани. «Если живое существо против, то пусть оно остановит Цукасу. А если не может, ну... Цукаса получает своё право над ним». Когда-нибудь Аманэ хотел бы придумать, что ответить на это. Как объяснить...Что в этом мире сила не даёт тебе право на всё. Что она не является основой и движением всего, если... Если он сам не может быть в этом уверен. Но сейчас Аманэ просто старается удержаться от предательской улыбки, щекочащей уголки губ. Ведь брат говорит ему такие милые вещи, что это действительно приятно – на самом деле не так уж и часто это бывает. «Подлиза ты, Цукаса», – в итоге ямочки на миг проявляются на его впалых щеках, пока мальчик длительно выдыхает. – Хорошо. Тогда давай, реши эту задачу, раз так хорошо всё понял. Спорим, слабо? – Так я давно решил уже, – Цукаса недоуменно фыркает, кажется, решив поморочить ему голову?... Он даже глаз не открыл. – Шутишь?.. – Аманэ ничуть не поверил, недоуменно усмехнувшись. Но отчего-то сердце пропустило удар. – Тридцать четыре там... – Цукаса отмахнулся, зевая и получше устраиваясь на плече близнеца, тёмные брови которого озадаченно выгнулись в дугу. Звучало так, будто он просто назвал число наугад, лишь бы отделаться от этих надоедливых уроков, вот и все. Но неведомый смутный импульс, которого Аманэ сам не разобрал, нашёл на него беспокойным облаком, заставив поджать губы и самому молча взяться за решение задачи. После десяти минут напряженных мыслительных процессов и кропотливой работы над решением в ошарашенных глазах Аманэ отразилось то самое «34», собственноручно вписанное им в клеточки. Новый вдох загустел в лёгких. – Я думал, это сразу было понятно, – на секунду оторвавшись от него, Цукаса вылупился в исписанную тетрадь, с искренним удивлением наморщив лоб. – Хн, я вообще не знаю, зачем Аманэ каждый раз заставляет писать за собой все эти длинные слова и примеры... – но уже в следующий миг с вновь накатившей скукой мальчик отвёл глаза, засовывая в нос мизинец и что-то с безразличием там ковыряя. – Можно же просто сразу написать ответ, и всё. «Сразу?... Н-но... » – пространство в одну секунду пропало перед Аманэ, и он замер на миг, пытаясь переварить непостижимую и абсолютно внезапную информацию, что свалилась на него, казалось, из неоткуда. «Но без этих вычислений.. Как... Как ты мог понять это?», – растерянно откладывая ручку, он с полным непониманием уставился на близнеца, вглядываясь в его необременённое хоть намёком на какие-либо размышления лицо. Бесшумно сглотнув, попытался самому себе проговорить сделанные только что выводы, чтобы легче осознать это. «Ох... То есть ты всегда... Был настолько хорош в математике, а я этого не заметил? Ты просто... Поразителен. Как и всегда, невероятен, я даже до сих пор не могу представить, насколько». Да, Аманэ всё ещё не может этого представить. Каждый новый день его жизни, проведённый с Цукасой, несёт в себе всё новые и новые открытия – и так, кажется, будет бесконечно. Абсолютно идентичные с первого взгляда, они бесконечно будут изучать друг друга, как что-то непостижимое и ужасно далёкое. Но Аманэ никогда бы и не подумал, насколько же отличаются их методы познания. Насколько его брат на самом деле одержим процессом, с каким пристрастием он делает это. И насколько далеко он готов зайти, чтобы понять Аманэ... Всего, полностью, чтобы ничто не осталось скрыто от его цепкого взгляда. Вот почему Цукаса вообще соглашается на это: на все эти нудные часы над уроками, на которые он бы плевать хотел. Всё потому что они договорились. После каждых таких занятий Аманэ, соглашаясь играть с ним "во что угодно", даёт ему власть над собой – стоит только победить, что всегда оказывается даже до скуки легко. И тогда у него есть возможность продолжать своё изучение человеческой природы. Правда, Цукаса лукавит: он знает один маленький секретик, который рушит все эти глупые договорённости, разом лишая их смысла. Он прекрасно знает, что и без них в любой момент может делать с Аманэ всё, что захочет. Да, иногда Аманэ может запереться в ванной или в комнате родителей. Или нарочно тереться рядом с Торой-сан под предлогом помочь ей с домашними делами – лишь бы увильнуть от игр с ним. Но он не может вечно прятаться и убегать. Рано или поздно Цукаса добрался бы до него, вот только... Пока что он не хочет так поступать. Всё равно ведь Аманэ – даже если он против – не будет особо сопротивляться. Он уже дал своё согласие на всё, когда сказал, что не сможет когда-либо сделать ему больно. И это ужасно бесит. При малейшей мысли об этом тлеющие угольки гнева на дне его кривого сердца готовы вспыхнуть вновь и вновь всё обжечь, затмевая рассудок ядовитым паром. Цукаса не помнил, чтобы что-либо настолько не давало ему покоя: обычно его мысли непоследовательны, одно быстро перетекает в другое, и большая часть жизни будто бы вовсе стирается из памяти, словно кто-то постоянно проходится ластиком по листу его сознания, вновь делая его абсолютно чистым. Но всё иначе, когда дело касается Аманэ. Каждое его слово, каждое действие навеки записаны в расщелинах мозга несмываемыми чернилами. И чёрное пятно гнева так и ползёт по белоснежному листу, он не может игнорировать его, не может избавиться от него: Цукаса буквально видит его черноту и ощущает его холодную сырость, это отвратительно. Из-за этого он не может перестать вновь и вновь кругами возвращаться к раздумьям о том, что Аманэ выбирает быть слабым, хотя может быть гораздо, гораздо сильнее. Что Аманэ готов терпеть всё, словно бросая ему вызов. Он думает об этом из месяца в месяц. Из недели в неделю. Изо дня в день. Может, это и весело, может, ему и нравится эта жалкая покорность брата, всё равно – она непростительна. Но он не думает об этом, когда с домашним заданием, наконец, покончено. И Цукаса с часто бьющимся сердцем закрывает глаза и отсчитывает десять секунд, глубоко дыша и счастливо растягивая слова: десять секунд для Аманэ, чтобы он успел убежать и спрятаться. А потом он вновь станет гонять его по всему дому с восторженной лыбой до ушей и азартным блеском клыков. – Давай, Аманэ, поднажми! А то слишком быстро попадёшься, ха-ха! – его высокий голос эхом звенит по комнатам и коридорам, отскакивает от ещё сохранившихся целыми дорогих ваз и перекатывается по углам картин, что в большом количестве украшали стены дома. Старый дом этот достался ещё от переехавших богатых родителей отца, и до сих пор сохранял свою вычурность – даже если нынешним хозяевам были отнюдь не интересны все эти элементы былой роскоши, среди которых зародилось маленькое зло. Зло, что они сами сотворили. – Или ты уже сдался, Аманэ? – этими смешливыми возгласами Цукаса искренне пытался вселить в брата чуть большую волю к сопротивлению хотя бы сейчас. Но всё бесполезно. Аманэ, неуклюже скользящий по скрипучему полу, маячил совсем рядом – только руку протяни. Постоянно натыкаясь на предметы мебели, спотыкаясь и тяжело, прерывисто дыша, он слишком часто оглядывался в очевидном нервном мандраже: немое лицо, покрытое блестящей испариной, мертвенно белело в сумеречном воздухе между стен молчаливой гостиной. Во время догонялок он никогда не говорил ни слова, лишь стискивал зубы, жмурился и болезненно выдыхал густые облака пара, будто бросая все силы на то, чтобы убежать, чтобы хоть немного отдалить миг неизбежного поражения. Цукаса знал, что он физически слабее, что это, возможно, немного нечестно. Но он бы не делал этого с братом, если бы не верил, что настоящая сила – это то, что находится где-то у тебя в голове. И её у Аманэ не может не быть, ведь всё-таки они – близнецы. Но и в этот раз всё идёт по прежнему сценарию, что не может не разъедать нёбо йодистым привкусом разочарования. Абсолютно неосознанного, но уже яро подстёгивающего на абсолютно неконтролируемые, алчные действия без цели и логики. Цукаса просто догоняет брата, когда они снова, следуя по замкнутому кругу сумрачных коридоров и лестниц, оказываются в своей комнате. Вцепившись в ткань его серой футболки промеж острых лопаток, рывком тянет на себя, закручивает в танце лёгкую фигурку, что еле держится на ногах, неуклюже отнекиваясь; и в конце концов сваливает его на их до сих пор общую кровать, поднимая облако пыли. Утопая в складках белоснежной простыни, Аманэ, на выцвевшем лице которого пламенем горит болезненный румянец, задыхается, ловя воздух иссохшими губами: его грудная клетка так и ходит ходуном, казалось бы, вот-вот готовая разорваться и обнажить вздымающиеся лёгкие. Должно быть, они у Аманэ красивого, чисто-розового цвета. Он весь блестит, покрытый испариной, и может лишь слабо закрываться руками, пока Цукаса, хищно запрыгивая сверху, начинает всячески его тискать. Как и сотни раз до этого, с самого детства. Лунные глаза уже наполнены слезами, но Цукаса игнорирует это, предпочитая не думать о том, что в последнее время Аманэ стал чаще плакать во время игр. Он ведь до сих пор не понимает, что означают слёзы. Упоённо смеясь, мальчик треплет брата за волосы, щекочет, вонзая пальцы под рёбра, растягивает щёки и сжимает тонкие запястья, пока тот слабо трепыхается и извивается под ним, что-то хныча в слабых попытках отбиться. Всё как и раньше, вот только теперь границы расширены. Теперь Цукаса в любой момент может пустить в ход зубы, лишь раз узнав, как это приятно – прижиматься губами к тёплой пульсирующей шее, чувствовать бархатную поверхность кожи и сладкий металлический привкус родной крови на языке. Именно это он и делает снова. Сначала с неугомонным хихиканьем покрывает шею близнеца короткими озорными укусами, на какое-то время совершенно забываясь: нетерпеливо оттягивая ворот футболки, он инстинктивно переносит наливающиеся лиловым цветом отпечатки на бледные выпирающие ключицы и даже худые плечи. А затем резко вдруг вгрызается в ещё нетронутое место, выжимая зубами кровавый нектар и растягивая это на целую вечность. Аманэ уже не кричит, когда это случается. Он просто судорожно дёргается всем телом, закусывая губу и глотая сдавленное мычание. Его руки напрягаются, с силой сжимаясь на плечах брата, и это до жути приятное чувство. Отрываясь от него, Цукаса звонко смеётся, щуря глаза. Но ни этому смеху, ни всему удовольствию, что он получает от игр, не заглушить того странного чувства, что клокочет в артериях при каждом умоляющем взгляде Аманэ, брошенном из-под мокрых дрожащих ресниц. Каждый раз в процессе Цукасе сквозь пелену наслаждения кажется, что он вполне может... Не выдержать этого проклятого взгляда. И сделать что-то не то, что-то лишнее, что, возможно, потом уже нельзя будет исправить. Всё может зайти слишком далеко. «А это плохо. Ведь Цукаса не знает... Как он будет жить дальше, если вдруг случится такая проблемка», – каждую клеточку вдруг охватывает бездонное, чёрное и зыбучее смятение, стоит только попытаться представить это. Он не может представить. «Как я буду жить без Аманэ?...» Ну почему он вообще должен думать об этом? Почему должен думать, когда остановиться? Следовать договорённостям с братом, чтобы не давать себе волю? Это раздражает. Поэтому Цукаса кусает близнеца ещё более нещадно. – Ай!! – тут Аманэ вновь не выдерживает, подавая голос и градом роняя новые жемчужины слёз. Прожигает его очередным измученным взглядом сквозь прозрачную пелену влаги и с горечью взывает: – Кх... Ну сколько можно? Прошу, перестань, Цукаса... Хватит!... Мне больно, слышишь, больно! — он тяжело сглатывает, пытаясь отдышаться. – Да что с тобой, почему ты не можешь просто перестать, когда я говорю тебе об этом?... Почему тебе... Вообще все равно, хотя ты знаешь, что такое боль? – Ну Аманэ... – услышав это, Цукаса замер на секунду в раздумьях. Медленно отстранившись от него, выпрямился и замолчал, уставившись в никуда остекляневшими глазами и непонимающе моргнув пару раз. «А должно быть не все равно?» – промелькнула искренне удивленная мысль в опустошенном сознании. «Почему, если люди никогда не думают о таком... Хах, всем все равно, если они кому-то делают больно. И в этом Цукаса от них не отличается, так что же опять не так?» – Цукаса же говорил, что Аманэ всегда может сделать то же самое и с ним. Цукаса не против! – вытерев тыльной стороны ладони окровавленные губы, мальчик с досадой сложил руки на груди и надул щёки, глядя сверху на лицо брата, искаженное складкой страдания поперёк переносицы. – Но ты почему-то не хочешь играть... Это ведь ничего такого! «Цукаса ведь правда готов предоставить себя всего, но Аманэ не хочет. Ничего не хочет со мной делать! Почему. Цукаса совсем не нравится ему?...» – он впервые задумался об этом, и где-то в глубинах груди вдруг отдалённо заныло, завыло, как ветер, пойманный в самое сердце бездонной пещеры. Правда ведь. Он-то делает это, потому что ему нравится... Нравится быть так близко к Аманэ и сам Аманэ тоже. – Да, не хочу... – цедит Аманэ сквозь зубы, жмурясь и отрицательно мотая всклоченной головой. – И не собираюсь делать ничего такого, не говори опять эти глупости! Пойми, Цукаса, это... – в следующий миг он тянется вдруг к нему ослабшей рукой, обхватывая застывшее лицо мокрой ладонью, и чуть приподнимается с постели, неотрывно глядя прямо в глаза, словно гипнотизируя. – Это неправильно, близкие люди не должны так взаимодействовать... Ведь вместо этого можно же... Погладить друг друга по голове, там, держаться за руки... – он запинается, делая паузы, подавленный голос звучит совсем не так, как обычно: не так, как совсем недавно, когда они делали вместе домашнее задание. От былого спокойствия и уверенности не осталось ни следа. Теперь он такой тихий, такой трепещущий и робкий... – Или обняться, ты же знаешь... Это всё гораздо более приятно, и именно это делают с теми, кого любят! – Нет. Этого недостаточно, – тяжёлым камнем сорвалось с холодных губ Цукасы. Мгновение – и он снова резко навалился на брата, впечатывая его в матрац и стремительно сокращая расстояние между ними до мельчайшего душного просвета между неподвижными ресницами. – Аманэ, этого недостаточно, – с силой упираясь твёрдым лбом в горячий лоб близнеца, он с натянутой полуулыбкой железно чеканит каждое слово прямо ему в лицо. Слыша при этом, как тот перестаёт дышать, и мышцы чужой гортани нервно сокращаются, делая глоток – эхо перекатывается где-то за сомкнутыми тонкими губами. – Цукасе этого мало. Понимаешь? «Я хочу быть ближе, как можно ближе к Аманэ, и это всё совсем не помогает», – горькая досада, вырвавшаяся откуда-то из нераздельной тьмы его чувств, вновь неприятно ужалила, рвано дёрнув линию сдвинутых бровей. «Этого так мало, мне нужно больше... Аманэ снова в чем-то врёт мне, я знаю», – Цукаса был уверен в этом. Но не мог распознать сам предмет лжи, что не смущало его, ведь так или иначе – однажды он свой ответ найдёт. – Да и кроме того, Аманэ ведь теперь так редко делает даже всё это... – протянул Цукаса уже более тихо и отстранённо, вновь отрываясь от близнеца и даже, сам не зная почему, с безразличием отводя взгляд. Так, будто это уже не столь важно, будто неистовый порыв, что управлял его телом секунду назад, словно марионеткой – рассеялся и пропал без следа. – Аманэ почти никогда ко мне не прикасается, когда мы играем... «Почему?...» – Цукаса до безголосой растерянности не понимал, с чего вдруг не может просто прямо спросить это у брата. Что это за странный премерзкий холодок, сгустившийся под языком, на который он натыкается, стоит только задуматься о том, как же Аманэ на самом деле к нему относится... Что за неясная муторная боль в желудке, словно нечто ворочается там, пытаясь сказать, что ему ни в коем случае не нужно знать правды? – Погладь меня по голове, – это всё, что он может выдать. И голос вновь звучит с напором, в приказом тоне, о чем сам мальчик не имеет ни малейшего представления. – Прости, – а Аманэ больше нечего сказать в ответ. Он просто послушно опускает руку ему на макушку, зарываясь пальцами в мягкие каштановые волосы и едва дыша. Мальчик никогда не думал об этом, но только лишь слова брата коснулись его слуха, как он тут же понял: это чистая правда. Да, в последнее время он, кажется, гораздо меньше внимания уделяет Цукасе. Но даже не заметил этого, потому что тактильного контакта с ним и так слишком много, и он далеко не такой, какого хотелось бы... «Даже несмотря на то, что ты дорог мне, несмотря на то, что я всё ещё хочу спасти тебя, я... Кажется, не могу быть ласковым, когда мне так больно», – тяжкий вздох словно наполнил болотистым душком грудную клетку, но Аманэ был слишком изнеможён, чтобы пропустить этот вывод дальше в своё сознание. Иначе он бы раскаленным остроконечным метеором разорвал и без того натянутые и потрепанные нити его души. Поэтому Аманэ смотрит поверх плеча близнеца, долго и бессмысленно ползая тусклым взглядом по мрачной комнате, словно полумёртвой мухой обследуя её. И вдруг цепляется за скромную инсталляцию, совместно устроенную им с Цукасой на подоконнике над кроватью. В центре покоился тот самый лунный камень, который они нашли зимой – Аманэ отвёл для него особое место, устроив подобие алтаря для молитв о своей мечте. Цукаса же время от времени приносил к нему другие безделушки, раскладывая их рядом: лепестки цветов, что быстро засыхали; разноцветные битые стекляшки, фантики от конфет с яркими рисунками и... Черепа различной живности, найденные, по словам Цукасы, в саду и где-то под крыльцом дома. Конечно же, именно Аманэ приходилось мыть останки в горячей воде и несколько раз обрабатывать спиртом, прежде чем они могли оказаться в этом святилище. — Всё ещё хочешь на Луну, Аманэ? – вопрос близнеца вспорхнул в затянувшейся тишине с неопределенной пустой усмешкой. Видимо, проследив за его взглядом, Цукаса сам обернулся через плечо, мгновенно обнаружив предмет затупленного внимания брата. – Конечно, – Аманэ отвечает автоматически, не задумываясь. «Я всегда хочу туда». –... Значит ли это, что Аманэ хочет умереть? – следующие слова стремительно разбились холодной дождевой каплей о черепицу крыши вместе с тысячью других где-то там, на улице. Внезапный вопрос прозвучал легко и непринуждённо, словно очередной пустяк. Словно Цукаса мягкой кошачьей походкой прошёлся по краю сознания Аманэ, вовсе не собираясь заглянуть глубже. Лишь деликатно уточнил непонятно откуда взявшуюся мысль. Но Аманэ явственно почувствовал, как кровь стынет в венах. Как атрофируются нервные окончания, и на какой-то миг он полностью перестаёт чувствовать своё ослабшее, онемевшее тело, пробитое молнией озноба. – Цукаса ещё давно подумал... Все эти слова о желании быть в тихом месте, где нет никого и ничего. Разве это не то же самое, что смерть? – в его резко расширившихся чёрных зрачках отражалось лицо брата, что смотрел на него сверху, склонив голову и как всегда бессмысленно улыбаясь. Улыбка заменяла ему большую часть эмоций, Аманэ знал. – Ну что за ерунда... – едва смог выдохнуть он, не выходя из ступора. Но вновь резким приливом ощущая всё своё тело и какую-то сверхъестественную тяжесть оседлавшего его близнеца, что давила, топя в неприятно нагретых складках одеяла. Аманэ казалось, что ещё чуть-чуть, и створки продавленного матраца сомкнутся над его лицом, задушат. – Это... Это совсем не то, как тебе только в голову пришло такое! – поморщившись сквозь дурное головокружение, он всё же смог уверенно мотнуть головой, с пренебрежением отметая это, как полнейшую глупость. Хочет ли он умереть? Нет. Сама мысль кажется безумной. Он ведь ещё столько всего не сделал... Не закончил младшую школу, не нашёл друзей, ни разу не признавался в любви девчонкам; не играл в футбол вместе с ребятами, не побеждал на школьных фестивалях со своей моделью космического корабля; не ходил в кино, кафешки и на пикники, не гонял на велосипеде по улицам и не был ни у кого в гостях, не праздновал День Рождения в большой компании. Он ещё не вырос и не стал космонавтом. Ещё не был на Луне. И самое главное, ещё не стал частью общества. Не стал частью этого мира. Но он ещё сможет стать, ведь правда? – Что за ерунда... – вновь повторяет Аманэ, закрывая глаза. В бездонной тьме, что он видит перед собой, маленькими крупинками всё ещё неясно блестят звёзды надежды.

***

Снова осень. И этой осенью небеса почему-то были более пронзительно красными, чем когда-либо. По крайней мере, такими их видел Цукаса. Для него никогда не существовало ни чистых голубых далей над головой, ни тёплого солнечного света. А только лишь тревожно-багровое сияние, что вечно безмолвно следовало за ним по пятам, окружая голову туманным нимбом и порой абсолютно застилая глаза. Его ничуть не беспокоило это, ведь так было всегда. Цукаса стоял на прогретом солнцем деревянном крыльце, собираясь выйти в сад на прогулку. Может, это из-за окруживших дом многочисленных клёнов, что в этом году особенно налились алым, кажется что что-то не так, как обычно. Что нечто невидимое витает в атмосфере, с потусторонней силой давит на голову и плечи, вынуждая напрячь все органы чувств в предельном внимании. И этот странный гул... Цукаса слышал звуки, у которых не было явного источника, но всё, буквально всё вокруг... Звенело? Пахнувший тёплой землёй, сыростью и жёлудями воздух промеж остроконечных листьев будто вибрировал, коробя слух и дурманя разум. Но ему, наверное, кажется. Просто потому что сад, что он видит перед собой изо дня в день, давным давно знаком до мельчайших деталей. И нет более надоевшей ему картины, чем эта. «Скучно...» – Цукаса вздохнул, с безразличием опуская тёмные ресницы. Не особо-то и хочется ему идти в сад и снова играть во что-то. Ведь ни одна игра уже не приносит удовольствия, ни одно занятие, ни одна затея не радуют. Как странно. Разве не он сам не так давно говорил Аманэ, что готов остаться с ним в этом доме навечно, и больше ничего ему не нужно? Тогда он действительно искренне верил в это. «Но... Цукасе себя уже совсем нечем занять», – худые детские ноги в кедах и белых гольфах по колено всё же неохотно ступили на садовую тропинку. «Он уже обследовал все места, поиграл со всеми игрушками, какие у него есть, делал столько, столько всего... Но больше не осталось ничего интересного. Остался только Аманэ, но...с Аманэ...тяжело», – остановившись на секунду, мальчик мотнул головой, словно отмахиваясь от назойливой осы. Но поздно. Лишь стоило позволить себе задуматься об этом, как его всегда невозмутимая маска на лице давала трещину, что глубокими зигзагами морщин изрезала белый лоб. И опущенные руки сами по себе сжимались в кулаки. «Аманэ не хочет играть со мной так, как мне нравится, он... Всегда как будто только и ждёт, чтобы это поскорее кончилось, хотя Цукаса ещё ничего не сделал! Почему... Почему Аманэ просто не может поиграть со мной, как обычно, почему... Не смеётся и даже не улыбается? И не может просто сделать со мной то же, что и я с ним?... Больно, ну и что? Может... Цукаса и хочет, чтобы было больно», – вжимая голову в плечи, мальчик с шипучей горечью сцепил зубы. – «И Аманэ, и мне...» Но больно иногда и было. Но только не так, как он хотел бы. Аманэ... Слишком часто эти игры, когда Аманэ добровольно становился его жертвой, заканчивались одним и тем же: разговорами, что Цукаса на дух не переносил. Не желал слушать, настолько, что порой готов был заткнуть уши и оставить брата в покое, просто уйти, лишь бы не говорить с ним и не думать о его гадких словах. Аманэ иногда так мерзко себя с ним ведёт! Говорит, что Цукаса не должен делать этого всего, что так нельзя, что это плохо, что он не хочет так... И смотрит прямо как тогда, в тот последний день в школе, когда Цукаса расправился с обидчиками так, как посчитал нужным. Смотрит на него, как на какого-то...Ненормального. Прямо как все они. Цукаса готов был умереть на месте, когда сталкивался с этим его немым, непонимающим и таким тяжёлым взглядом. Вот почему он не так уж и часто пристаёт к брату, хотя мог бы делать это хоть днями напролёт, наслаждаясь столь необходимой близостью с ним. Каждый раз ощущать от близнеца отторжение – невыносимо. Он не хочет напороться на это снова, но каждый раз опять напарывается, вновь вскрывая себе нутро острыми словами Аманэ о том, что это нездорово – желать другому человеку боли. И почему только ему не всё равно?... «Аманэ...» – это имя вонзается под сердце занозой, нарывами пульсируя и гноясь. Теряя связь с реальностью, Цукаса зажмурился изо всех сил и наморщил нос в попытке избавиться от странного едкого щекотания, что внезапно пробило переносицу изнутри. «Если и ты от меня отвернёшься, если и ты будешь думать, что Цукаса плохой... У меня больше не останется причин щадить этот мир». Играть с Аманэ действительно тяжело, и точно так же тяжело признать, что что-либо на свете может настолько выводить его, Цукасу, из равновесия. Но довольно. Это лишь минутная слабость. Просто Цукаса, который уже в следующую секунду как ни в чем не бывало продолжил шагать вперёд с застывшим фарфоровым лицом, понимал, что ему нужны будут и другие игрушки, с которыми можно сделать гораздо более весёлые вещи, раз уж Аманэ нужно беречь. А добыть эти игрушки можно только за пределами двора. Среди существ, называемых людьми... Как бы ни отвратителен и холоден был мир, в котором они живут. Вот как раз его слух бесцеремонно заляпали вдруг чьи-то отдалённые грубоватые голоса. Один из них, единственный звучащий без искажений, принадлежал Аманэ, его Цукаса сразу безошибочно определил. – Это правда так трудно... Простить нас? – отчаянно выкрикнутый вопрос эхом донёсся до него сквозь гущу кустарников и деревьев у садовой ограды. Цукаса машинально ускорил шаг, подгоняемый каким-то неприятно закопошившимся под рёбрами муторным чувством. – Простить? Ха-ха-ха... – и ещё другие, чужие голоса, словно всплески жгучей кислоты отдалённо разливались по ржавчине воздуха. Искаженный смех уже издали действовал на мгновенно натянувшиеся нервы, кривил линию губ. – Да никому до вас давно нет дела, тоже мне! И что-то мы не помним, чтобы вы извинялись... Пхах, мы с вами даже не учились! Если хотите, чтобы вас простили, вам придётся хороше-енько извиниться лично перед каждым человеком в мире... За своё существование, ха-ха-хах!... Спустя пару мгновений Цукаса наконец обнаружил брата. Аманэ, силуэт которого сейчас казался каким-то особенно маленьким и хрупким, стоял вплотную к забору, отделяющему двор от улицы, и крепко держался за его прутья – в глаза почему-то сразу же бросились напряжённые жилы на его покрытых мелкими ссадинами руках. Он смотрел куда-то за пределы двора, на улицу, откуда и доносились эти режущие слух низкие голоса; но первое время Цукаса не видел ничего, кроме затылка близнеца. «Эх, Аманэ-Аманэ... Что за глупостями ты занимаешься?» – бесшумно подходя сзади, он горько усмехнулся уголком губ, качая головой. Так вот что это за чувство, неудивительно. Цукаса знал, что брат тоже уже давно думает о том, как бы снова вернуться в мир за пределами дома. Он даже говорил что-то про то, что они обязательно снова пойдут в школу когда-нибудь... Но наверняка у них совершенно разные причины желать этого. Усталость, жажда разнообразия – это не так важно, это лишь то, что лежит на поверхности зеркала души каждого из них. Просто Аманэ никогда не перестанет тянуться к людям. Которые всегда будут их отвергать. – Пс, посмотри! Это Цукаса... – кто-то нервно зашушукался за решёткой прутьев, стоило ему подойти ближе. Аманэ резко на него обернулся, вдрогнув всем телом и побледнев – как будто его застукали за чем-то, что должно было остаться тайным. Сузив на близнеца зрачки, Цукаса лишь снисходительно состроил маскарадную полуулыбку, переводя взгляд на нечто, что, кажется, тоже присутствовало рядом с ними всё это время. Звучание собственного имени чужим и оттого до тошноты неприятным голосом заставило его, наконец, заметить кучку абсолютно чёрных фигур за забором. Предположительно человеческих силуэтов с багрово-алыми щелями вместо глаз и большими ехидно улыбающимися беззубыми ртами. Такими он видел их сейчас, после долгого периода изоляции от общества. Несколько подростков чуть старше них, среди которых были даже и девушки, с непонятной целью толпились у забора, похоже, решив в очередной раз поиздеваться. «Как забавно. Они будто снова так и нарываются», – Цукаса ухмыльнулся с прокатившимся по янтарной радужке блеском кристально чистого презрения. Он никогда не понимал, зачем кто-то настолько ничтожный постоянно пытается вывести их с Аманэ из себя, ведь это далеко не в первый раз. «Они правда хотят, чтобы Цукаса с ними поиграл?» – насмехаясь, мальчик делает новый угрожающий шаг вперёд, но толпа за забором тут же синхронно шарахается, отступая. «Не-а», – уверенно отвечает он сам себе в следующую минуту, с тяжёлым вздохом и толикой чешущейся под ногтями досады. «И эти слишком слабые». – Пойдёмте, лучше, отсюда, это непонятно чем может кончиться, если он здесь... – дребезжащий девичий голос пробился откуда-то из сплетений чёрных рук, ног и плеч. – Ха? Эй, не будь трусихой! – но двое других, мальчишеских, толчками и не слишком-то уверенными смешками перебили её. – Это всё байки, что он якобы может выйти и переломить тебе позвоночник, чепуха! Так-то никто уже давно не видел этих пришибленных за пределами дома! – Вообще-то моя мама сказала, что видела их с семьёй на Новый Год в святилище... – добавил кто-то, боязливо поёжившись. – Даа! А мне Такако-чан говорила, что однажды видела их с какой-то женщиной в парке! – Ну, это всё не считается, вы чего, – кто-то легкомысленно отмахнулся и вдруг взял на себя смелость вновь приблизиться к забору, демонстрируя своё превосходство. Этот кто-то явно был сильнее остальных – Цукаса мгновенно ощутил это каким-то особым, встроенным в его сердце радаром. Ощутил, что среди них всех он, пусть и всё ещё слабый, но является лидером. И эта тощая фигура, невозмутимо попивающая газировку из железной банки, начала с наглой интонацией вещать какую-то чушь, извергая изо рта медленно стекающие капли раскалённого воска, что тянулись и опускались прямо на тот самый чистый лист его сознания, мгновенно прожигая его насквозь. – Их выводили только по особым случаям, а так... Этих психов специально изолировали, заперли, разве непонятно? Хоть что-то их родители сделали правильно, надо отдать должное чете Юги, ха-хах... Хотя могли бы и раньше подумать головой и уберечь нормальных людей от них. – Замолчи!! Это совсем не так! – крик, нет, скорее рык Аманэ на сей раз заставил самого Цукасу вздрогнуть всем телом и поражённо на него обернуться. «Аманэ?» – в первые секунды он даже не узнал его голоса, не понял, что это был именно Аманэ, во все глаза уставившись на брата и растерянно моргая с чуть приоткрытым ртом. Он никогда не слышал, чтобы Аманэ так кричал. Но он правда с замиранием сердца видел именно то, что видел: подавшийся вперёд со сжатыми кулаками близнец был сам на себя не похож, сверкая в лучах кровавого солнца. Его лицо было не просто бледным, оно аж посерело, исказившись в неузнаваемой гримасе. Под сдвинутыми к переносице расчерченными бровями в болезненно-розовых сетях лопнувших капилляр лихорадочно вращались глазные яблоки; глаза горели двумя разрушительными раскаленными сверхзвёздами, ноздри судорожно раздувались, а верхняя губа по-волчьи вздымалась вверх, обнажая стиснутые зубы. Воистину завораживающая картина. «Значит, Аманэ может быть и таким?...» – восхищение стремительно проросло в груди, мгновенно распускаясь, расцветая одновременно с абсолютно неуместной искренней улыбкой и пляшущими на щеках ямочками. Только лишь этот вопрос и промелькнул в черепной коробке, что на краткий миг озарилась всепоглащающим светом. Цукаса слышал, как ускоряющийся гул собственного сердца отдаёт в ушах, и только сквозь него – обрывки дальнейшего напряжённого диалога, от которого он абстрагировался, замерев, как истукан. – Ой-ой, какие мы страшные. А что такое, разозлился, Аманэ-кун? Твоему бессердечному братишке-то вон, кажется, плевать... «Выходит, Аманэ злится сейчас?...» – Цукаса всё ещё не мог оторвать от брата глаз, совершая новое, самое значительное для него за последнее время открытие. «Вот, значит, как он выглядит, когда сильно злится... Кажется, раньше Цукаса видел это выражение на его лице, но это было так давно... А жаль. Аманэ очень идёт!» Он чувствовал, что ему действительно нравится видеть Аманэ именно таким. Нравится гораздо больше, чем обычный Аманэ – тот самый слабый Аманэ. Тот, что вечно картонно улыбается ему, отводя взгляд; осторожно, почти невесомо касается, боясь лишний раз проявить силу; говорит размытыми фразами только то, что ты хочешь слышать или молчит вовсе, не способный хоть в чем-либо возразить – пока не начнёшь делать больно в попытках извлечь хоть что-то подлинное, обо что сам же потом поранишься. Аманэ, что не может перечить, не может сопротивляться, не может остановить его, хотя Цукаса действительно искренне ждёт этого. Аманэ, что постоянно что-то скрывает... Рядом с которым невозможно избавиться от чувства, что тебе лгут в глаза, вот только неясно, в чём же. Сейчас этот Аманэ выглядел более настоящим, чем когда-либо. И привлекательным до покалывающей щёки теплоты, что медленным волнами разливалась по всему телу от центра груди. – Пойдём, Цукаса, не слушай их, – пока он просто стоял и молча любовался братом всё с той же бессмысленной полуулыбкой, выпав из реальности, Аманэ резко решил покончить со всем этим. Сжав челюсти и отвернувшись от хихикающих за забором подростков всё с тем же полыхающим заревом в глазах, он крепко схватил Цукасу за запястье и решительно потянул в сторону дома. – Тебе не нужно этого слышать, идём, – его твёрдый, но уже более тихий голос сладким стальным звоном приласкал слух. «Получается, только если Аманэ так сильно разозлён, он показывает свои настоящие эмоции насколько ярко? Даже больше, чем когда страдает... Вот как...» – замирая каждой клеточкой, пронизанной бешеным сердечным стуком, Цукаса всё ещё был погружен в себя; но тем не менее это не помешало ему не позволить близнецу хоть немного сдвинуть себя с места, железобетонно укрепившись там, где стоял. «Но почему на эти эмоции... Аманэ вывел кто-то другой, а не я?» – внезапная мысль пулей врезалась в голову, сражая наповал все пережитые до этого возвышенные чувства. Как по щелчку, в заострившихся медовых глазах с узкими зрачками вновь вспыхнул живой блеск и тут же утонул в мрачных тенях под опущеными веками. Улыбка растворилась на поджатых губах, бледных, словно чистый мел. И правда. Это ведь очень... Очень... Ему не нравится. До внутренней лихорадочной тряски, что роем шершней поднимается откуда-то из холодных глубин живота сейчас. Тот факт, что кто-то чужой, абсолютно не стоящий внимания Аманэ, заставил его так разозлиться, хотя это должен был сделать только сам Цукаса и никто больше... Сводит с ума. – Нет, почему же, Аманэ, я хочу ещё послушать, – произнёс Цукаса абсолютно спокойно и даже мягко, упрямо оставаясь на месте и неотрывно глядя сквозь те уродливые подвижные чёрные тени, что позволили себе такую дерзость. Ведь это из-за них... Прожженый до дыр лист его сознания болезненно тлеет, готовый вспыхнуть вновь в любую секунду. – Слушайте, давайте уже пойдём, а? Скучно как-то... И мне не нравится, как этот Цукаса на нас смотрит... – у кого-то вновь, очевидно, сдали нервы на фоне общего раздражающего шума. – Да ладно вам, ну и ну! – но тот самый лидер лишь опять самоуверенно усмехнулся. – Я вообще считаю, что это всё, вся та история с избитыми до полусмерти ребятами в их школе... Не больше, чем просто слух. Это же звучит, как полная чушь, это просто невозможно! – Так если вы в это даже не верите... – боковым зрением Цукаса видел, как брат, вдруг встрепенувшись и пораженно выгнув брови, медленно обернулся на него, глядя исподлобья с дрожащими бликами в глазах. И хрипло произнёс внезапно севшим, переломленным судорогой голосом: –Так почему тогда до сих пор...ненавидите нас? – Что?... Хах, да не знаю, может потому что вы странные? И вообще, хватит разговаривать с нами, получайте-ка! И он небрежно швырнул опустошенную алюминиевую банку из-под газировки через забор, целясь прямиком в близнецов; не прикладывая силы, не стараясь зарядить посильнее, просто кидая её с таким пренебрежением, словно желая лишь утолить свою скуку, не больше. Не успел Цукаса ничего и понять, как Аманэ, схватив его за плечи, стремительно развернулся и прикрыл собой. Весь сжавшись в нервный комочек, он лишь поджал губы и зажмурился, когда проклятая банка бряцнула ему прямо по голове, отскочив куда-то в кусты. И не издал ни звука, уже в следующий миг вновь распахнув круглые глаза, выпрямившись и с глубоко обеспокоенным видом тихо спросив что-то о том, в порядке ли сам Цукаса... «Что?» – осмысление произошедшего неповоротливым булыжником медленно скользило по покрывшемуся ледяной коркой сознанию, пока напряжённое лицо брата утопало в немигающих стеклянных глазах. В какой-то момент Цукаса перестал видеть его. А только эти ненавистные кривые лица, смеющиеся над ними на фоне красного марева. Ещё секунда, и он сам готов стать этим красным маревом. «Как... Как они посмели. Как посмели тронуть Аманэ? Моего Аманэ?...» – ведь его кровь, кажется, постепенно начинает вскипать, готовясь разрушительной волной уничтожить всё вокруг и его самого в том числе. Это неприемлемо. Это немыслимо. Посторонний посмел покуситься на что-то, что принадлежит ему – осознание этого заставляет нервные окончания на тонких пальцах дрожать и безумно чесаться, взрываясь в приступах нестерпимого желания сейчас же сделать что-то с этим. Сейчас же наказать за такую дерзость, за это личное оскорбление. Стереть с лица земли. «Не прощу», – сосуды синхронно лопаются в мозгу, заливая всё красным. Горло мгновенно сушит от ярости, атрофируя связки. Так что Цукаса не говорит ни слова, опуская утонувшее в тенях лицо и с напором упираясь ладонью в грудь брата с намерением сдвинуть его со своего пути. Лишь низкий першащий хмык оставляет свой отпечаток на пересохших губах – хмык, предчувствующий кое-какое долгожданное развлечение. – Нет! Стой!! – Аманэ на удивление быстро сообразил, что он в бешенстве. Или, может, мгновенно ощутил это на каком-то особом тончайшем уровне взаимосвязи их душ. Упираясь и не позволяя брату сдвинуть себя, он с поразительной для него силой вцепился ему в плечи, отчаянно крича в лицо с мерцающими крупными каплями пота на висках. Он явно готов был любой ценой предотвратить движение. – Не вздумай ничего выкинуть, Цукаса, прошу! Не обращай внимания, мы просто уйдём!... – А?... – Цукаса лишь с абсолютным безразличием приподнял одну бровь, продолжая двигаться вперёд массивным механизмом в хрупком теле ребёнка, что отключил себя самого от внешнего мира и собственных мыслей. Он был полностью непроницаем в тот короткий миг, растянувшийся для них надолго, словно в медленно прокручиваемой киноплёнке. Мальчик даже не слушал близнеца, и так прекрасно зная, что тот захочет его остановить. – Они ударили тебя, Аманэ, разве нет? Если ты ничего не сделаешь, значит сделает Цукаса. И ничто его не остановит. Быстро окинув сосредоточенным до предела взглядом окружающие предметы, Цукаса, как и всегда, мгновенно обнаружил своё будущее оружие для непримиримой кары, что превратится для него в игру, как и всё в этой жизни. Камень. Отличный увесистый булыжник как раз валялся в пыли у садовой тропинки, сразу же приковав его внимание. Однако, попытавшись наклониться за ним, мальчик вновь испытал затруднение – что-то удерживало его за предплечье, значительно тормозя движение. Разумеется, то снова был брат, навалившийся всем телом и кричащий что-то с забавно округлившимися глазами, которые, казалось, вот-вот готовы были выскочить из глазниц от надрыва. – Не мешай, Аманэ, – но Цукаса лишь цокнул с досадой, не желая на него отвлекаться. Хватило одного грубого толчка, в который он не вложил и половину силы, чтобы избавиться от помехи: с лёгкостью тряпичной куклы отброшенный в сторону, Аманэ, по его соображениям, должен был теперь быть занят своей болью от ушибов, а не снова предпринимать бессмысленные попытки остановить его голодную, глухую и слепую животную тягу отомстить. Ведь они надругались над Аманэ... Который попытался защитить его. И вот, камень приятно тяжелеет и нагревается в расслабленной руке. На губах неподвижной печатью стынет благостная прозрачная усмешка, и ни единая морщина не портит кукольного лица, сияющего в максимальной концентрации. Цукаса уже видит перед глазами нужную траекторию, очерченный белыми линиями угол, под которой нужно подстроиться, чтобы точно попасть по раздражающему объекту. Он попадёт, мальчик ни капли не сомневался. Он всегда попадает, ведь отлично целится: сколько уже разной живности в саду он так подбил галькой от скуки, когда Аманэ оставлял его, погрузившись в свои книжки. Нужно только замахнуться хорошенько и вложить в бросок всю силу... Совершив резкое вращение рукой для разминки, Цукаса замахнулся как можно дальше, сделал стремительный выпад – всё происходило слишком быстро – но внезапно он вновь ощутил на себе отчаянную хватку чужих рук, что неуклюже цапнула его за плечо прямо в момент броска. Камень чёрной птицей со свистом полетел вперёд, успешно перелетел через забор, но... Мальчик не услышал столь желанного сейчас звука глухого удара по кости. Не услышал хруста. Камень никого не задел, врезавшись в асфальт между чьих-то конечностей. Это был провал. Школьники за забором быстро среагировали, и в один миг подорвались с места, с воплями и руганью беспорядочно разбежавшись в разные стороны, словно стая напуганных животных. Это уже было неважно, ведь Цукаса не добился своего, тут же теряя к ним интерес. И медленно переводя наливающийся ртутной тяжестью взгляд на того, кто посмел всё испортить. На Аманэ. – Как ты мог, Аманэ?... – на секунду чистейшая безобидная растерянность вселилась в грудь, пуская по спине мурашки искреннего негодования. «Почему ты предаёшь меня?» – но это лишь на секунду. – Я же сказал не мешать, – и голос снова гремит цепями, срывается тяжёлой гирей. Аманэ, стоя на коленях подле него – весь в пыли после падения, с ободранными локтями и слезами на глазах – вцепился в него, казалось, изо всех сил, с перекошенным от натуги лицом закусив губу до побеления. Но взгляд. Взгляд вновь полыхал красивыми колючими искорками, и это немного отрезвило Цукасу – где-то на фоне он ощутил довольство, что наконец-то этот гневный взгляд направлен и на него. – Ты думаешь, что делаешь?! Ты же мог попасть кому-то в голову! И... И у-убить!... – высокий дрожащий голос брата перекатился по барабанным перепонкам. Всё его тело мелко трясло, Цукаса хорошо ощущал это. Только не понимал, от страха ли, или же... Он настолько зол? – Так Цукаса этого и хотел, – мальчик как ни в чем не бывало пожал плечами, склоняясь к нему и беззаботно усмехаясь, пряча за невинным прищуром заточенный до остроты вызывающий взор. – Ч-что?... Я же тебе столько раз говорил, что нельзя! Цукаса, ты!!... Ты неисправим! – это вызвало ожидаемую реакцию. Уши выпалившего это на одном духу Аманэ вспыхнули, наливаясь красным, как и его глаза, как и всё вокруг. Крепче сжав в кулаках клочки одежды обрата, он с силой сделал рывок, потянув на себя и моментально сбивая с ног растерявшего бдительность Цукасу. Который впервые в жизни недооценил близнеца, потерявшись в новой грани его уже давно как разбитой личности, которая пока что приоткрылась лишь чуть-чуть – но он готов сделать всё, чтобы успеть вцепиться в эти створки и увидеть больше. Насколько, что где-то на задворках разума прошмыгнула озорная мыслишка о том, что может, стоит и правда кого-нибудь убить... Чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Но процесс наслаждения вновь заторможен. Аманэ опять перечеркивает всё веселье своими дурацкими словами, возвращающими с небес на землю. Что он только что сказал?... Неисправим? Неуклюже рухнув прямо на маковую клумбу вместе с ним, Цукаса, полностью проигнорировав это, тут же поднялся на четвереньки и навис над братом, который ничуть даже не съежился, неподвижно лёжа в его тени и сверкая глазами в ритм порхающим в ярости ноздрям. – Ха-ха, а что, Аманэ так сильно хочет исправить Цукасу? – плавно склоняясь к нему как можно ниже, так, чтобы не видеть в суженных матовых зрачках ничего, кроме своего клыкастого отражения, мальчик ощутил на собственных щеках сбитое глубокое дыхание близнеца. И в какой-то момент во рту как будто бы стало больше слюны, чем обычно, пусть она и была насквозь пропитана едкой желчью, что клокотала сейчас в стянутом странным ощущением желудке. – А с чего Аманэ вообще взял, что должен исправить меня?.. С чего решил, что лучше знает, что можно делать, а что нет? – сильные пальцы на сей раз нежно вцепились в чужой каменный подбородок. – Что нормально, а что нет, м? – Потому что я старше... – внезапно побледнев и сделав длительную паузу, Аманэ шумно сглотнул и пролепетал это машинально, словно вовсе не понимая, что говорит. Растерянно похлопал ресницами пару раз, мгновенно растворяя слепок гневного выражения, что только что кривило его черты. – Старше? Не смеши... – Цукаса фыркнул, решив наконец стереть в пыль это утверждение. В конце концов, сколько можно подыгрывать близнецу. Прикрыв глаза, он снисходительно провел ладонью по щеке Аманэ, чувствуя, как напрягается каждая мышца под кожей. – Аманэ старше всего на минуту, но с чего-то вдруг всю жизнь считает, что имеет право указывать Цукасе, что и как делать... Хотя сам ничегошеньки не знает. Как-то глупо получается. «И Цукаса прекрасно знает, что дело совсем не в этом», – давно похороненная в подсознании мысль просочилась вдруг в черепную коробку глухо и вкрадчиво, но Цукаса, лишь обнаружив её – сейчас же жёстко подавил, не позволяя расцарапать себя изнутри. Отстранившись от брата, мгновенно переключил внимание, как делал всегда, чтобы не было больно, чтобы не думать о правде, что существует во тьме за пределами его восприятия. В глаза как нельзя кстати бросилась кровоточащая рана на худощавой коленке Аманэ. Видимо, содрал в падении после его толчка. Цукаса не хотел, чтобы так вышло. В этот раз точно нет. – О-ой, Аманэ поранился... – протянул он, медленно перемещаясь к его согнутой ноге и застывая над пахнущим кровью рваным розовым участком, на который уже успели налипнуть пыль и сверкающие на солнце песчинки. – Плохо выглядит. Ничего, Цукаса сделает лучше... – не думая ни о чем, мальчик склонился ниже и высунул язык... Сперва невозмутимо лизнув и ощутив знакомый солоноватый горячий привкус, в следующее мгновение он осторожно приложился к ране губами. Аманэ, явно не ожидавший этого, судорожно дёрнулся и болезненно зашипел, жмуря один глаз. Словно рану прижгли зелёнкой. – Ц-цукаса! Ты что, не надо... – Признай, Аманэ... – вновь аккуратно проводя по языком по месту, обеззараженному поцелуем, отстраняясь и расплываясь в ломанной ухмылке, Цукаса, внутренний барьер которого внезапно дал трещину, спросил совершенно спокойным, мягким тоном: – Тебе просто та женщина сказала следить за Цукасой, потому что он – чудовище, да? Ма-ма, – он вдруг зажал рот ладонью в смешке. – Вот Аманэ и делает это... Потому что согласен. Аманэ, который всё это время вновь, как и всегда в тяжёлые моменты его жизни, чувствовал себя будто бы в размытом сне, утопая в беспомощности и отчаянно цепляясь за ложную надежду, что это всё – неправда; Аманэ замер всем существом, холодея. Сердце сжалось, скукожилось в высохший фрукт, переставая биться, дыхание утихло... Стоило лишь Цукасе упомянуть об этом. Его слова громовым ударом шарахнули по голове, начисто оглушая и обесцвечивая радужку глаз. Из руин воспоминаний призраком тут же воскресли слова матери, сказанные когда-то в больнице после первого и последнего сеанса Цукасы с врачом. «Милый... Ты же у нас старший. Помоги нам с папой, ладно? Будь хорошим старшим братиком и позаботься о Цукасе. Мы на тебя рассчитываем». Это сохранилось в памяти ужасающе четко. Сердце вновь тревожно забилось на выдохе, болезненно накаляясь. Кажется, Цукаса прав... Эти слова, произнесенные так вкрадчиво и ласково, похоже, действительно когда-то... Запрограммировали его на всю жизнь. В глубине души Аманэ это понимал, но был не в силах признать. Не в силах отказаться от своей роли "старшего" , с которой давно уже намертво слился. «Да... Мама мне это сказала, и не только она, но... Я.. Я... Кажется, я не могу больше... Никак на него повлиять», – вот о чем лишь смог подумать он в этот миг, захлебываясь к подкатывающему к горлу чувству вины. За то, что не справляется. За то, что перестал быть для Цукасы авторитетом. За то, что никак не может больше контролировать его – ведь очевидно, что только по каким-то личным причинам Цукаса до сих пор не сотворил чего-то действительно ужасного. «Я-я не могу ничего сделать, прости...» – Нет, нет... – не видя его лица, Цукаса услышал лишь внезапным фонтаном пробившиеся всхлипы. «Ну вот, снова Аманэ за старое. Ну почему он снова плачет?» – и ничего, кроме шипучего недоумения это в нем не вызвало. Ведь он не это хотел услышать. Хотел чего-то совсем другого, но не знал, чего именно. – Цукаса, всё не так... Правда... – Да-а? – Цукаса ему ни капли не верил. И уже понял, что бесполезно продолжать дальше эту тему, ведь он опять сломал гневного и сильного Аманэ. Захотелось снова его укусить. Оставив в покое блестящую от слюны очищенную рану на подрагивающей коленке близнеца, мальчик переместил задумчивый взгляд чуть выше, на белоснежную кожу внутренней стороны напряжённого бедра. Лукавый прищур очертил налившиеся новым предвкушением глаза, и он с кошачьей гибкостью удобно устроился между ног Аманэ. Он ведь никогда ещё не кусал его здесь. Почему бы и нет? Склонившись ниже, Цукаса зафиксировал ляшку брата, обхватив её рукой, и всё также осторожно погрузил клыки в место у самого края его шорт. В миг покрывшаяся мурашками кожа там на удивление оказалась особенно нежной и тонкой. – Ц... Цукаса!! – сквозь хлюпанье Аманэ вдруг вскрикнул, но как будто бы не от боли: он скорее был обескуражен или почему-то очень возмущен, Цукаса не мог разобрать. – Что ты делаешь?... Отстань...– близнец заторможенно и не слишком уверенно дёрнулся, пытаясь освободить ногу. Но позволено не было. – Отстань?... Аманэ, – лишь несколько долгих секунд спустя когда Цукаса хоть немного насладился этим новым, особенным для него вкусом, он внятно ответил ему ровным голосом, глубоким и не терпящим возражений. – Если не позволяешь Цукасе делать, что он хочет, если не можешь перестать врать: терпи хотя бы это... Хорошо? – последнее слово удалось настолько приторно-сладким, что Аманэ аж замолчал, тяжело дыша и шумно глотая слёзы. А Цукаса, оторвавшись от покрасневшего места укуса с идеальной линией тёмных отпечатков зубов, поднял глаза и взглянул на открывшийся ему вид. И вдруг вспомнил кое-что. Кое-что интересное, но утонувшее где-то в омуте памяти до поры до времени, как и всё не столь важное. Но он уже однажды видел нечто похожее на нынешнюю ситуацию. Когда кто-то делал что-то между ног у другого, но это, наверное, были не укусы. Потому что стоны, что звучат в ушах далёким отголоском черно-белого воспоминания в полутьме, не похожи на стоны боли Аманэ. Они другие, и Цукаса сам вдруг ощутил внезапный импульс, укол внизу живота, но это было вовсе не больно, а... Приятно? Так странно... Такое необычное, но знакомое ощущение, повышающее температуру тела. То самое воспоминание о фильме, что смотрел когда-то отец, вызвало его. «И почему Цукаса снова чувствует это?...» Он не понимал. Но и не был против.

***

И в этом году была зима, которая миновала. И в этом году вновь наступила весна, но она ничего не изменила – близнецы всё так же оставались запертыми в домашней тюрьме. И май выдался на редкость жарким. Аманэ сидел с братом на полу в гостиной. Был выходной, и они лениво смотрели телевизор, потому что даже у Цукасы, к счастью, в такую жару не было желания беситься. Даже несмотря на то, что гостиная была расположена в той части дома, в которой нараспашку были раздвинуты створки традиционных передвижных стен, с улицы веяло лишь зноем. Ни малейшего намёка на ветерок – стеклянная подвеска над входом, что обычно мелодично звенела на фоне ясного неба без единого облачка, сейчас не издавала ни звука. Лишь со стороны сада доносилось монотонное жужжание цикад. Спасал только не так давно купленный вентилятор, что стоял у телевизора и слегка обдувал кожу прохладным воздухом. А ещё кувшин домашнего лимонада с кубиками льда, который приготовила Тора-сан, с непривычной любезностью поставив на поднос перед близнецами. У неё был повод особо старательно выполнять работу по дому, ведь... В тот день был выходной, и родители тоже были дома. Сколько бы времени ни прошло, дни в домашней тюрьме всё также летели бесконечной однообразной чередой. Аманэ давно перестал смотреть на настенный календарь и отслеживать даты, разделять дни и ночи, сегодня и завтра – для него время теперь длилось на "нормальные" дни и дни, когда вновь происходило что-то тяжелое между ними с Цукасой, который за всё это время лишь ещё больше укоренился в своей привычке "играть" с ним своими довольно странными способами. Дни, когда вновь приходилось бояться, убегать, терпеть, уговаривать и вновь сдаваться мальчик старался просто вычёркивать из памяти. Но они чередовались с хорошими, спокойными днями, как чёрные и белые клавиши пианино, порой даже сливаясь друг с другом. Так что вычёркивать приходилось слишком многое. Аманэ просто терпеливо ждал, когда они смогут пойти в среднюю школу и начать всё заново. Но дождётся ли? Ведь ещё целых два года... Он пытался сделать что-то, чтобы родители выпустили их раньше. Пытался умолять мать – получал твёрдый раздраженный отказ, пытался поговорить с отцом – тот лишь избегал его, не давая четкого ответа и вновь пропадая на работе. Это было бесполезно, учитывая то, как редко их вообще можно было застать. Аманэ не знал, что ему делать. Вот и сейчас он сидел в полнейшей прострации, невидящим взглядом уставившись на черно-белый экран. Холодок от вентилятора лишь едва касался его босых ног, всё разомлевшее тело было липким, но в то же время неприятный озноб, заползая под майку, щекотал худые плечи, выдавая внутренне напряжение. Мальчик не слышал, что там вещали по телевизору: его бессмысленный гул померк на фоне кое-чего более важного. Аманэ изо всех сил заострил свой слух на приглушенных голосах, доносящихся из кухни, что находилась прямо через стену. Оба родителя сейчас находились там. – Акико... Что это такое? – скорбный голос отца звучал с оттенком металлической строгости. Аманэ внутренне вздрогнул, вспоминая, что в последний раз видел маму, когда пару часов назад осторожно проходил мимо кухни: она сидела за столом в полулежачем положении, и перед ней, кажется, опять стояла бутылка с чем-то тёмным... – А что такого?... – голос госпожи Юги звучал медленно и растянуто, будто она была очень сонной, но Аманэ знал: это алкоголь так влияет на людей. Когда мама была под его эффектом, с ней вообще было бесполезно разговаривать. – Что, мне уже в единственный выходной отдохнуть нельзя?... Милый, я просто устала... В унисон её тяжкому вздоху у старшего сына заныло под сердцем. Он понимал. – Я же с самого начала сказал, что тебе не обязательно работать вместе со мной, в этом нет нужды, – отец тоже тяжело вздохнул, возражая спокойным тоном. – Ты могла бы оставаться дома с детьми, но... – Ты с ума сошёл?! – госпожа Юги вдруг резко зашипела, словно ополоумевшая кошка, но затем её также резко стихший дрожащий голос застелился быстро и жалобно, словно в ужасе умоляя: – Только не дома, только не с ним! ... Дорогой, я не могу даже видеть его, меня пугают эти пустые дьявольские глаза, пугали ещё с момента его рождения... Я... Я не знаю, что могу сделать, если снова придётся иметь с ним дело! –... Тогда ты могла бы хотя бы меньше работать, – господин Юги заметно стушевался, обойдя её эмоции стороной. – Ну-ну, как же... А ты только и рад был бы? Вон ведь сколько красивых молодых секретарш в компании, на них удобнее засматриваться, когда меня нет рядом, не так ли? – Акико. Ты говоришь лишнее, – голос отца вновь зазвучал более сурово. – Я никогда бы тебе не изменил. – Да-да... – мать издала истеричный, отчего-то брезгливый смешок. – Думаешь, я не знаю, что ты любишь смотреть по ночам? «Чт... О чём это она?» – Аманэ недоуменно наморщил лоб, проморгавшись с целью немного прийти в чувство после этих внезапных, как летняя гроза, слов. Он даже представить не мог, что мама имеет в виду, и даже на уровне предчувствий и домыслов не мог отыскать подразумеваемый ею намёк... На что намёк? Только на что-то мерзкое, по её мнению... Но Аманэ никогда бы не поверил, что отец действительно мог бы изменить ей. Пусть он и не очень хорошо знает его, всё же мальчик, всю жизнь по возможности украдкой наблюдая за родителями, видел, что по крайней мере мамой он дорожит. Но что тогда он такого мог смотреть по телевизору?... Кстати о телевизоре. Внезапно Аманэ понял, что гомон по ту сторону экрана перестал был монотонным: обрывки фраз, произнесенных разными голосами, музыка и прочий набор звуков – всё перемешалось в скачущем прерывистом хороводе, который сию минуту окончательно вернул его в реальность. В осознанно заблестевших глазах отразился Цукаса, который аккупировал прибор, с увлечённой сосредоточенной моськой переключая каналы, будто бы в поисках чего-то. – Цукаса, ты опять? – устало выдохнул мальчик, уже даже не пытаясь говорить хоть сколько-нибудь назидательным тоном. Это смешно. Ведь для брата он никакой не "старший", значит и воспитывать нет смысла. – Нам же не разрешили переключать больше трёх каналов... Отец ещё давным-давно им это наказал, ещё в те времена, когда отношения между ними не были настолько холодными, ведь никто не знал о болезни Цукасы. «Другие каналы не для детей», – так сказал он, подняв указательный палец вверх и чуть нахмурив брови. Впрочем, никто в итоге не следил, что они на самом деле смотрят: уже не в первый раз Цукаса озорничал и всё равно переключал каналы, хотя Аманэ и старался быстрее вообще выключить телевизор, чтобы брат не увидел вдруг чего-то, что ему видеть, наверное, не стоило бы. Но краем глаза они оба всё равно, помимо скучных передач, не раз видели и кровавые самурайские бойни, и жестокие военные хроники, и жуткие фильмы ужасов... Цукаса проигнорировал его вздох, продолжая увлечённо щёлкать и вдруг неожиданно остановил свой выбор на том канале, где обычно Тора-сан смотрела свои бесконечные слезливые любовные сериалы. Раньше они с братом никогда не обращали внимания на этот нудный канал, однако сейчас Цукаса застыл перед экраном, на котором очень некстати развернулась некая смущающая сцена... Романтическая линия сериала, очевидно, достигла кульминации, и главные герои, признавшись друг другу под трогательную музыку, слились в довольно скромном, но долгом поцелуе. Прямо у них на глазах! – О... Ой... – мигом покрасневший аж до корней волос Аманэ никак не ожидал увидеть это. Пусть поцелуй и не был показан крупным планом, пусть всё и было максимально пристойно – стая мурашек всё равно пробежалась по всему телу, пригоняя волны горячей крови к лицу. Он не помнил, когда вообще в последний раз видел такое вживую. Родители никогда не делали этого при них. На улицах люди тоже не целовались. Лишь один раз во время редких прогулок по городскому парку Тора-сан назвала кого-то "бесстыжими", когда, кажется, они действительно застали такую же сцену на одной из скамеек. «Мне поэтому так... Неловко?» – золотые глаза мальчика лихорадочно забегали туда-сюда, но всё равно неминуемо возвращались к экрану. «П-потому что это плохо?... Но... Я не думаю, что это плохо», – и пусть он вовсе не чувствовал в этом ничего неправильного, пусть трепет бабочек в животе был довольно приятным, всё же по нервам ударил странный порыв скорее закрыть Цукасе глаза и переключить канал. Но было поздно. Цукаса уже некоторое время сидел на полу к нему спиной, молча уставившись на происходящее, как вкопанный. И вот, наконец, шевельнулся, медленно оборачиваясь на брата с... Ослепительным выражением наивного любопытства на лице. Только не это. – Аманэ, смотри! Смотри!! – взволнованно указывая на экран, близнец с широко раскрытыми глазами принялся его пытать, чуть ли не прыгая на месте. – Почему они это делают?? – Э-э... Ну... – Аманэ замялся, чуть съежившись и отводя взгляд с неловким смешком. Растерянно почесывая щёку, выдал первое, что пришло в голову в ответ на столь чудной, но серьёзный вопрос, что весьма озадачил его. – Потому что они любят друг друга... – Лю-ю-бят? – это слово заискрилось на вдруг порозовевших губах брата вместе с разноцветными танцующими огоньками в невинных глазах. В очевидном резком приливе энергии брови Цукасы заинтересованно взлетели вверх, и сам он, встав на четвереньки, аж подался вперёд к брату, хлопая длинными ресницами с таким видом, будто услышал нечто абсолютно поразительное, невероятное – и по какой-то причине это ему глубоко небезразлично. Аманэ с удивлением про себя кратко отметил, что реакция брата не просто оживленная, она крайне... Вовлечённая. Что редко бывает. «Надо бы попробовать рассказать ему...» – поёрзав на месте от неловкости и пытаясь дышать спокойнее, чтобы сбить с щёк густой румянец, он на миг задумался о том, как бы лучше Цукасе объяснить то, что они видят на экране. Он никогда раньше не говорил с ним о том, что существует такая, романтическая любовь между мужчиной и женщиной, но раз уж дошло дело до этой темы, не стоит её избегать... Вот только сам Аманэ знал о ней лишь по книгам... Он ведь читал не только о космосе. В доме была достаточно большая коллекция книг, оставшихся ещё с тех времен, когда родители отца жили здесь, и старые книги эти были обо всём на свете: о жизни, о людях и их историях, о различных взаимоотношениях между ними. Благодаря книгам мальчик и познавал этот мир, находясь взаперти, и порой это здорово скрашивало его серые будни. Но сам Аманэ никогда ещё не влюблялся. В школе, у них в классе были красивые девочки, на которых он иногда поглядывал украдкой, но... У него не было возможности познакомиться с ними поближе, ведь все их либо презирали, либо боялись. Да и возможности даже просто заглядываться на кого-то особо и не было, ведь пока они находились в стенах школы, всё его внимание должно было быть сосредоточено лишь на брате, чтобы тот ничего не натворил... А ведь на самом деле он, возможно, хотел бы когда-нибудь в будущем встретить свою любовь и создать семью. Аманэ пока не знал, как это – влюбиться в кого-то, не мог адекватно представить, что это такое... Построить настоящую семью, ведь её у него не было. Но знал, что любовь – это прекрасное, по чужим словам, чувство, которое способно даже наделить чью-то жизнь смыслом. Наверное, было бы здорово хоть раз её испытать... Но мальчик пока редко задумывался над этим, будучи в стороне от подобной сферы жизни. В конце концов, ему было всего десять. – Ну-у, понимаешь, Цукаса... Наши родители... – неуверенно начал он, сглотнув и тут же чуть не осекаясь, подумав о том, что пример с родителями на самом деле довольно неудачный. Ведь близнецу, в лучшем случае, нет до них дела. – Нет, вообще все люди, которые вместе живут, и у них есть дети... Ну, или не всегда... Они сначала были совсем чужими, но потом встретились и... Понравились друг другу, полюбили... И захотели навсегда остаться вместе, – смущение вновь побороло его, заставив сфокусировать подрагивающий взгляд на своих сцепленных в замок пальцах. – И-и они иногда целуются там, и всякое такое, но я не очень в этом разбираюсь! – он аж зажмурился, выпалив это, словно ошпаренный. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, оглушая собственным стуком, пока со стороны близнеца повисла неопределённая тишина. Внутренне напрягшись, Аманэ ждал его реакции, надеясь, что даже столь краткого пояснения будет достаточно для первого раза, и продолжать не придётся. – Эй, Аманэ... – наконец звонкий голос брата молнией прорезался сквозь темноту перед глазами. – Давай поцелуемся! Мы же тоже любим друг друга, разве нет? «Что?! » – Аманэ сию секунду резко распахнул глаза, вздрогнув всем телом. Эти слова словно откуда-то сзади, исподтишка ударили по голове чем-то тяжёлым и тупым, мгновенно полностью оглушая, лишая ориентации в пространстве и задымляя зрение. Мир подпрыгнул и перевернулся в стремительно расширившихся помутневших зрачках. Ещё не осознав, что произошло, но всем своим нутром уже инстинктивно ощутив, что что-то пошло не так, что нужно срочно что-то сделать, Аманэ дико вытаращился на Цукасу, который уже полз к нему с озорной клыкастой лыбой до ушей и милым розоватым румянцем на щеках. – И почему это Аманэ раньше об этом не рассказывал, а? – приближаясь с твёрдым намерением в каждом движении, он возмущённо сдвинул брови домиком. – Такое нельзя скрывать! Это же очень важно.. – Н-нет, постой! Ты не так понял! – Аманэ шарахнулся от него в животном ужасе, больно ударившись спиной о диван, что находился позади них, но этой боли абсолютно не заметив. Как и того, что резко кольнуло сердце, загнанное на сей раз панической непрерывной чередой ударов. – Родные люди не должны этого делать!! – Но мы ведь иногда делали это, когда были маленькие, – Цукаса недоуменно склонил голову набок, сканируя его глубоко бесхитростным, наивным взглядом. Взглядом, действительно искренне непонимающим, в чем же проблема. Но тем не менее взгляд этот никак не вязался с тем фактом, что он продолжал неумолимо подбираться к близнецу, словно хищник, в любой момент готовый к прыжку. – Э-это другое!.. Сейчас мы уже большие, и это... Это странно! – судорожно вертя головой по сторонам в поисках путей отступления, Аманэ, все мысли которого испарились от немыслимой жары и уже дышащей в шею истерики, лихорадочно пытался понять, как вообще вдруг так резко и неожиданно всё дошло до такого. Это же немыслимо. – Мальчики не целуются друг с другом! Т... Тем более братья!! – сама мысль казалось ему абсурдной, неправильной до булькающего в животе отвращения, до прогорклого привкуса в горле. Но любые слова были бесполезны, он уже понимал. Уже видел, что Цукаса его не слышит, одержимый своей новой нездоровой идеей, которую по своей неосторожности он только что сам, лично вложил ему в голову... Захотелось закричать на весь дом, лишь бы не произошло неизбежного. Но в какой-то момент глотку словно заложило ватой. И всё, что он мог сделать, скованный внезапным ступором – лишь обречённо прикрыть лицо скрещенными руками. – Н-не надо, прошу... – Аманэ, – вот он уже чувствует крепкую хватку на своих запястьях, ощущает, как его руки непримиримо разводят. До головокружения, замирает от страха всем своим существом, когда брат приближается к нему вплотную. Ему ни разу в жизни не было настолько страшно даже при самых болезненных играх с ним. – Цукаса хочет поцеловаться. В этом нет ничего такого, – голос близнеца стекает тяжеленными ртутными каплями, обжигая щёки. «Нет!!» – умирая, внутренняя вселенная Аманэ кричит и бьётся в конвульсиях, но он не может шевельнуть и пальцем, чтобы остановить это. Одна секунда. И он ощущает мягкое пульсирующее давление на раскалённых губах. Упираясь ему в плечи обеими руками, Цукаса упоённо впечатывается в него лицом, давя своим весом и сваливая на пол, что жалобно скрипнул под ними. При этом не разрывая поцелуй, а лишь наоборот, всё плотнее и дольше прижимаясь жадными прохладными губами, словно пытаясь заставить Аманэ, который только и мог изо всех сил сцепить зубы, не издавая ни звука, заставить ощутить их вкус. Кисловатый освежающий вкус домашнего лимонада, который Аманэ больше никогда в своей жизни не выпьет. Ведь в тот жаркий майский день этот смертоносный привкус подмораживал его губы, казалось, целую вечность. – Хе-хе... Так вот какой поцелуй на вкус, он как лимон! – когда Цукаса наконец оставил его, в глазах уже стремительно меркло и темнело. Поцелуй был окончен, и Аманэ, оставленный в лежачем положении на полу, чувствовал, будто он медленно погружается в толщу тёмной ледяной воды, которую нарисовало его обезумевшее воображение, чтобы хоть как-то спасти от этой убийственной жары... Сквозь водяные массивы, что ознобом окутали голову, он отдалённо слышал сначала голос брата, а затем... Слух снова уловил вдруг голоса родителей, которые и не прекращали свой разговор на кухне. Мама, кажется, плакала. – Акико, не надо... Послушай, я всё понимаю, нам всем нужен отдых. И я придумал кое-что для нас... – голос отца звучал уже вовсе не строго, он действительно пытался успокоить её. – Давай отправимся в путешествие? Съездим куда-нибудь надолго, отдохнём, сменим обстановку? Средства нам позволяют. – А дети?... – госпожа Юги недоверчиво всхлипнула. – Я всё продумал. Детей мы отправим к моим родителям на Хоккайдо. Там даже есть школа, провинциальная, но всё же, они могли бы снова попробовать учиться вместе со всеми... Думаю, ничего не случится, – он предупредил глубоко шокированный вздох жены. – Ведь уже столько времени прошло после того инцидента... И близнецы ничего такого больше не делали. Мне кажется... Аманэ хорошо справляется с ролью старшего брата. «Нет же...» – теряя сознание, Аманэ уже не разбирал, рад он этой новости, или же она в конец добила его. Ведь родители правда искренне верили, что он справляется, а он... Только что позволил произойти тому, что никогда не должно было. То, о чем он даже никогда не сможет рассказать. Аманэ уже не мог этого слышать, но на кухне господин Юги, аккуратно беря пьяную заплаканную жену за хрупкие плечи, тихо добавил, опустив лицо. – А если что-то вновь случится... Тогда их воспитанием займётся мой отец. Может, это даже и лучше, если он узнает правду о Цукасе... У него свои методы, но может, именно он и поможет нам. Уже проглоченный невыносимым тошнотворным предчувствием, Аманэ бы уж точно не подумал, что кто-либо теперь сможет им помочь. Только не после того, что произошло в этот день, когда по нелепой случайности была запущена необратимая разрушительная цепная реакция длиной в целое будущее.