Другой

Бесконечные рисовые поля, залитые солнечным блеском, яркая зелень лесов, белёсые верхушки гор вдали; маленькие холмистые деревушки, неразрывные цепочки телеграфных столбов, череда одинаковых станций... Всё пролетело мимо стремительно, словно быстро прокрученная киноплёнка. Колёса поезда размеренно стучали, покачивая напряжённое тело и успокаивающе воздействуя на сознание. Аманэ и не знал, что Хоккайдо – это так далеко. Но ему нравилось смотреть сквозь толстые стёкла окна купе, ни о чем не думая. Ведь так хоть ненадолго можно и правда почувствовать себя просто счастливым ребёнком, который, сгорая от нетерпения и любопытства к чему-то новому, едет пожить у бабушки с дедушкой в маленьком городке на природе. Но Юги Аманэ не может полностью прочувствовать эти особенные мгновения. Ведь скоро он войдёт в новую жизнь, держа за пазухой ключ к хаосу и разрушению. Войдет вместе со своим близнецом, который даже не подозревает, насколько властен над их общей судьбой. Все долгие часы поездки Цукаса сидел подле него молча, на редкость бесшумный, абсолютно неподвижный и отстранённый: его присутствие практически не ощущалось. Должно быть, всё равно он слишком подавлен столь резкими переменами в жизни, хотя Аманэ и разговаривал с ним много раз о том, что их ждёт. А может, всё никак не мог отойти от посещения вокзала, где толпы людей и резкий шум после долгого времени изоляции определённо напрягли мальчика: старший заметил его болезненную бледность, ощутил судорожную хватку обессиленных пальцев на краю своей жилетки. И до сих пор помнит, как растерянно бегали мутно-желтые глаза по сторонам, как... Цукаса будто лишился дара речи, что поразило его. Аманэ старался успокоить брата, брал за руку и ласково гладил по волосам, но, похоже, переезд оказался для близнеца более серьёзным стрессом, чем он ожидал. А что же будет дальше? Как Цукаса поведёт себя на новом месте?... Что будет, когда они вновь попадут в общество?... Аманэ боялся даже думать, но мысли об этом неумолимыми оводами так и облепили сознание. Отвернувшись от окна и нервно закусив ноготь на большом пальце, он осторожно скосил глаза на сгорбленную фигуру близнеца, в которой ничто не изменилось. Затем медленно перевёл взгляд на разодетого в пыльно-серый костюм отца, что сидел напротив них, скрыв лицо за развернутой газетой. Он один сопровождал их в путешествие к своим родителям, впрочем, большую часть времени его как будто здесь и не было. Но Аманэ уже давно привык, что отец больше всего на свете любит делать вид, словно вовсе их не замечает. Ведь так удобнее. Однако ж, время от времени он откладывал газету и внезапно начинал читать им краткие нотации с небрежными морщинами поперёк осунувшегося лица и ощутимым надломом в строгом голосе. Как и сейчас. – Моего отца ни в коем случае нельзя злить, понимаете? Может, вы и знаете его, как добряка, готового баловать вас – но это совершенно не так. У себя дома он абсолютно другой человек. И всё, повторяю, всё – в пределах его дома – подчиняется строгому порядку и правилам, которые нельзя нарушать... «Правила?» – от этого тяжёлого, словно глыба льда, слова у Аманэ онемело где-то под языком, отдавая мелкой дрожью в дрогнувшие плечи. «А что, если Цукаса снова не захочет «играть по правилам»? Всё повторится, как раньше, и мы опять... Что мне тогда делать?!...» – холодную корку мимолётного ступора в тот же миг ошпарило нахлынувшей паникой, заставив разум болезненно потрескаться. Аманэ еле удержался, чтобы не схватиться за голову, пронзённую мучительным уколом. – Я понял, отец, – внутри всё сотрясается, но губы механически выдают натянутую вежливую улыбку и эфемерные пустые слова: – Всё будет хорошо, обещаю. Господин Юги на это лишь отчего-то вдруг тяжело вздыхает и смотрит на него с внезапным проблеском горькой нежности в тёмных глазах. – Я знаю, что ты понял, Аманэ. Знаю, что на тебя можно положиться. Но мне важно, чтобы и твой брат понял, ведь его это касается в первую очередь. Цукаса, – он чуть повысил голос, направив взыскательный взгляд на младшего, который даже не смотрел в его сторону. – Цукаса, ты слышишь меня? Аманэ тоже вновь обернулся на брата, отслеживая его реакцию. Круглое лицо близнеца выглядело абсолютно отсутствующе: вперив пустой взгляд в никуда, он даже не моргал, застыв нарисованным мальчиком в выглаженной рубашке и аккуратном черном берете. Лишь глубокое ровное дыхание выдавало слабое колыхание души в мёртвом равнодушном скафандре. – Тц, а какой толк говорить, если он не слушает, – отец вдруг резко встал, и судорога прошлась по его лицу, выдавая с головой всю накопившуюся нервозность. Бросив газету, он отчаянно направился к выходу, копошась свободной рукой в верхнем кармане пиджака, очевидно, в поисках сигарет. – Акико права... Невозможно наладить контакт с этим существом, пустая трата времени. Да значит будь что будет, чёрт с ним, – его едва разборчивое бормотание донеслось уже из-за задвинутых дверей купе. Аманэ шумно сглотнул, поежившись. «Неправда... С ним можно наладить контакт, тяжело, но... Кажется, кроме меня никто даже не верит в это, да и дела никому нет», – он тяжело вздохнул, мотнув волосами и неловко поёрзав на месте. Даже хорошо, что погруженный в свои мысли Цукаса не слышал слов отца. Аманэ отдал бы всё на свете, лишь бы брат лишний раз не ощущал чужое пренебрежение, которого он не заслужил... Что бы ни сделал. Электрический разряд волной прошёл сквозь каждую клеточку, когда мальчик уловил вдруг едва заметное изменение в чертах близнеца. Густые тёмные ресницы Цукасы чуть дрогнули, он быстро моргнул пару раз и отвёл взгляд, потемневший, словно ночное озеро. «Он слышал!... » – осознание опалило нутро, и этот измученный внутренний вопль беспомощно растёкся по ослабшим венам, подмачивая уголки золотых глаз. Ну что же это... Нет, так не пойдёт. Цукаса не должен вновь расстраиваться из-за этого, ведь... Сердце в агонии сжимается каждый раз, когда он вновь вспоминает его чистые слёзы под луной, что были явлены свету лишь единственный раз, и свидетелем был он один... И раз Цукаса показал их ему – значит, доверился... значит, его задача теперь ни за что на свете не допустить этого снова. Сцепив зубы и зажмурившись что есть мочи, Аманэ решительно подвинулся к брату вплотную. Есть и ещё кое-что... В чем он виноват перед ним. Он сам ничем не лучше других, тоже поступал с Цукасой просто отвратительно, учитывая, что брат всё чувствует на тонком незримом уровне, и он это знает... Ведь Аманэ ни разу не опроверг одного ужасного слова. Мерзкого, неправильного, ложного слова, которым Цукаса несколько раз называл себя сам, сбитый с толку злыми языками и ненавистью, что всю жизнь клевала его стаей ворон. Он ничего не сделал, чтобы не позволить говорить так о нем другим людям, но должен сделать всё, чтобы Цукаса не считал себя таковым сам... Этот вывод пришёл к нему очередной бессонной ночью перед отъездом, когда мальчик размышлял и анализировал их отношения с целью понять, что он может предпринять... Чтобы не загубить всё снова. – Эй, Цукаса, послушай... – тонкая рука аккуратно опускается на остренькое плечо, перед этим на секунду замерев в воздухе. Кадык шумно скатывается вниз по сведенному судорогой горлу. Аманэ всё ещё боится прикасаться к брату... После того как тот стал жёстче в своих прихотях по отношению к нему. Но не сейчас. Прямо сейчас Цукаса вновь кажется таким уязвимым. – Я... Должен кое-что сказать тебе. Важное. Плавно разворачивая молчаливого и на редкость податливого близнеца к себе и ловя едва заметный вопросительный отпечаток в глубине его узких зрачков, Аманэ глубоко вздохнул. При виде этого абсолютно невинного лица решительности прибавилось, голос зазвучал твёрже, спокойнее. – Цукаса. Что бы ни случилось, помни: ты – никакой не монстр, – крепче сжимая его плечи, Аманэ мягко улыбнулся, хороня всю тревожность глубоко в себе. Его тихие слова звучали в такт успокаивающему стуку чугунных колёс. – Если ты сам не хочешь им быть... То и не будешь. Эти слова не растворились в воздухе. Слух Цукасы поглотил их, он был уверен, он видел это по тому, как черты лица брата дрогнули, словно крыло бабочки на ветру; как ещё секунду назад совсем матовые зрачки резко расширились, вспыхнув светом внутренней вселенной. И хотя ни единой оживленной складки не легло на его бледное лицо, хотя он даже и не моргнул ни разу, какое-то время оставаясь каменным истуканом... Аманэ чувствовал, что Цукаса уловил суть, кончик нити, которая душила его долгое время с тех пор, как он впервые по невнимательности промолчал на вопрос брата о том, является ли он монстром. В купе на некоторое время повисла тишина. И хотя Аманэ знал, что сказал всё с чистыми намерениями, что ничего плохого в этом не было – всё же он почему-то ощущал грозовое напряжение в этой тишине и в огромных солнечных глазах напротив, что в какой-то момент вдруг стали так близко, нависли над ним двумя огромными, тяжёлыми планетами... Разряд мурашек колкой змейкой проскользнул за шиворот, когда мальчик внезапно осознал, что близнец медленно приближается к нему всё с той же неизменной каменной маской. «Нет, он же не...» – дыхание брата ещё только едва коснулось его губ, но в памяти уже резко всплыло одно тошнотворное, липкое и кислое воспоминание. Жар вдруг резко ударил в грудь, заставляя уловившие схожую ситуацию инстинкты вопить о том, что он должен сейчас же шарахнуться от него, отстраниться. «Нет, только не сейчас!» – но он не должен, ведь это всё испортит, опровергнет его слова, так уверенно сказанные секунду ранее...Поэтому мальчик просто замер, не зная, как быть: застывший новый вдох рвал лёгкие, но он не смел и шевельнуться, мертвенно бледнея и покрываясь противным холодным потом с головы до ног. Сердце гулко и редко стучало в ушах, перекрывая все остальные звуки, пока Цукаса всё приближался к нему, как удав с пустым взглядом к беззащитному кролику... Ещё секунда – и он вторгся в совсем уж личное пространство. Чужих пересохших губ, от которых Аманэ не мог отвести оледеневшего в испуге взгляда, коснулась призрачная полуулыбка. Но не произошло того, чего до дрожи боялось подсознание. В последний момент Цукаса просто склонил голову набок и обнял его, уткнувшись в плечо и обмякнув. Ничего страшного. Ничего неправильного. Всё хорошо. – Цукаса не хочет... Быть монстром, – услышал Аманэ тихие, будто случайно обронённые где-то далеко-далеко слова. Слова, что оторвались от абстрактного комочка линий — непостижимой души брата – и воздушным шариком взлетели к потолку. «Правда?...» – впитывая их с жадностью, мальчик, мигом забывший о только что отошедшей на второй план панике, вдруг с трепетом замер. Замер в шоке. Ведь он вовсе и не надеялся на какой-либо ответ сейчас. Все чувства Аманэ в миг переполнились какой-то резко вспорхнувшей в груди радостью, заглушающей всё остальное: в порыве он сам обнял близнеца, крепко прижимая к себе и длительно выдыхая с облегчением. Но его напряженные плечи всё ещё подрагивали в такт быстрому стуку сердца. Если так, то всё действительно ещё может быть хорошо. Если сам Цукаса произнёс это.... То есть смысл надеяться на что-то. Если у него получилось выудить из него эти слова, значит, он ещё может что-то сделать. Всё ещё может дотянуться до его души. *

***

Дверь машины, на которой они добирались от вокзала, тут же хлопнула, стоило только двигателю заглохнуть. Аманэ, находящийся под бешеным впечатлением от того, что уже успел увидеть из окна, пока они въезжали за пределы каменной ограды старинного особняка дедушки и бабушки, самым первым резво выскочил из автомобиля на каменную дорожку, вытаскивая брата за собой: – Вот это да, Цукаса, смотри!! Это – наш новый дом! Представляешь?! – долгий восхищённый возглас и звонкий смех разразились на весь огромный двор, цветочный сад; солнечным зайчиком пробежали по окнам высокого деревянного дома с элементами традиционного стиля с потёртой, но изящной темно-синей черепицей. Его сердце настолько было утомлено тревогами, что долгий путь сюда заставил на время забыть о плохом, стёр тревоги трепетом предвкушения. Пусть всё будет, как будет, тем более что плохого может произойти в таком... Прекрасном месте. Месте, что волшебным образом изменило его настрой до неузнаваемости. Счастливые круглые глаза блестели от восхищения, словно чешуя золотых карпов, что весело выпрыгивают из воды в солнечных лучах. – Идём! Здесь будет здорово, вот увидишь, Цукаса!! – схватив брата за руку, Аманэ рванул в сторону дома, оборачиваясь на него с широченной улыбкой до ушей. – М... Угу! Здорово! – всё же немного потерянный, Цукаса, следуя за ним с энергией заводной игрушки, ответил близнецу не менее яркой сияющей улыбкой. Но улыбка эта на самом деле являлась лишь зеркальной имитацией выражения брата. Ведь Цукаса в тот миг не сводил огромных стеклянных глаз лишь с одного Аманэ. – Эй!... Стойте! – восторг Аманэ был настолько оглушителен, что он даже проигнорировал недовольный возглас отца, который поспешно вышел из машины и быстрым шагом отправился за ними, нервно поправляя галстук. – Остановитесь сейчас же, вы что, забыли как себя вести?! Боже... Казалось, что поздно уже было читать им мораль, однако Аманэ был не из тех, кто так просто забывается. Он уже давно не был по-детски беззаботным, поэтому когда пожилая чета Юги вместе с прислугой вышла им навстречу, чтобы поприветствовать, мальчик не забыл о вежливости. И всех формальностях, которые нужно было соблюдать в отношениях с почтенными дедушкой и бабушкой, с которыми, увы, они не были особо близки: встать ровно, улыбнуться, сложить руки по швам, поклониться, потянув за собой и Цукасу, чтобы тот следовал примеру; громко поприветствовать. И как бы ни хотелось обнять их... Пока что Аманэ не мог этого себе позволить, но верил, что всё обязательно изменится. Ведь они здесь надолго. По словам отца... Они с матерью будут путешествовать около двух лет. – Ох, а вот и наши сорванцы приехали! — впрочем, бабушка – стройная седая женщина с короткой стрижкой и в сиреневом домашнем кимоно с белой накидкой поверх — сама решила сократить дистанцию, демонстрируя искреннюю тёплую улыбку и приобнимая близнецов за плечи. От этого ласкового прикосновения у Аманэ что-то лёгкое, воздушное распустилось в груди. — А мы уж вас заждались, родные, наконец-то... — подводя их ближе к царственно застывшему на месте дедушке, она вся так и светилась. – О-о, а подросли-то как, – дедушка – несмотря на возраст, всё ещё весьма крепкий мужчина с глубоким взглядом воина, прямой густой бородкой и широкими бровями, одетый также в удобную одежду в голубых тонах, сдержанно усмехнулся, большой ладонью трепля по голове то одного, то другого мальчика с нотками гордости в низком голосе. – Быстро время летит, однако ж... Ну, добро пожаловать, непоседы! Бегите пока, дом посмотрите, только ничего не сломайте там и не трогайте. Нацуки-тян, присмотрит за вами, – он кивнул одной из девушек в длинном темном платье и белоснежном фартуке, а затем переключил своё внимание на скромно прошедшего следом сына. Но Аманэ и не нужно было ещё больше внимания: он уже и так уже здорово смутился с непривычки, робко улыбаясь и заливаясь румянцем. Он уже всем нутром предчувствовал, что это только начало, что внимания будет ещё много, и что вообще здесь будет не жизнь... А сказка. Мечта.

***

Дом был просто огромен. Много - много больших светлых комнат, бесконечных лестниц, коридоров, которые можно было изучать долго. Что Аманэ и делал, оживляя эти стены своим озорным смехом и быстрым топотом ног: словно всё же забыв о всех приличиях, он носился по дому так, что даже горничная потеряла их из виду в какой-то момент. Нараспашку открывал все двери подряд, что-то Цукасе показывая и восхищённо вздыхая. Тот кивал, приподнимая тонкие брови, и непринуждённо улыбался. Ведь эмоции копировать довольно легко. Нет, возможно, когда-то это стоило упражнений перед зеркалом, но он уже не помнит. Он может быть как Аманэ, при этом ничего не чувствуя. «Чему Аманэ так рад?... » – бегая за ним хвостом и видя перед собой лишь спину брата, Цукаса не понимал, что происходит. «Что это за место?... И что мы здесь делаем?» — нет, всё же, что-то он чувствовал. Муторное брожение внутри, размытое зрение, железная хватка боли в висках... Что с ним? Что за нереальное ощущение, будто бежишь по тонкому мосту, подвешенному над пропастью, а вокруг – лишь пустота, бездонная, неуютная, холодная тьма. Неизвестность, куда его бросили с размаху против воли. Так нагло, так издевательски, что он до сих пор не может поверить. А мост такой шаткий, такой ненадёжный... И этот мост среди безумного круговорота абсолютно незнакомых мест, посторонних лиц, чужих стен, предметов мебели фальшиво напоминающих что-то знакомое, но так мрачно, равнодушно на него смотрящих... Этот мост – Аманэ. Поэтому Цукаса, лицо которого на миг всё же искажают хмурые складки всё сильнее сжимает теплую руку брата, словно единственную соломинку утопающего. Но тот не замечает, он слишком увлечён познанием их нового «дома». «Дом?» – откровенно раздражённая ухмылка лишь отпечатком, намёком ложится на подрагивающие веки. «Какой же это дом, Аманэ, что всё это значит?!» – яростный крик внезапно пробуждается где-то в тёмных закаулках души, пламенем обжигая нутро, молотком ударяя по кривому переплетению нервов. Сердце бьётся всё напряжённее, оглушительнее, словно этот непослушный кусок мяса готов первым вырваться из тела, лишь бы не чувствовать себя так потерянно. Ведь дом... Дом, это там, где есть их с Аманэ комната. Где стоит их кровать, на которой ночью они всегда спят в обнимку. Где на подоконнике среди сухих лепестков алой камелии лежат лунный камень брата и его коллекция черепов. Где они могут быть только вдвоём, и никому до них нет дела. Никто их не тронет. А здесь будет совсем не так, как там. Он не предчувствует – он знает это точно. «Прекрати, Аманэ...» – очень хотелось заткнуть уши, до отчаянного зубного скрипа. Голос что-то щебечущего близнеца и бешеный сердечный стук смешались в отвратительную какофонию, сводящую с ума. «Твой смех сейчас такой противный, он ужасен... Зачем, зачем Аманэ так смеётся?! Замолчи сейчас же!» – очень хотелось сжать ладонь неугомонного близнеца до хруста. Что он и делает, уже не контролируя себя. Но Аманэ всё равно не замечает. «Прошу, хватит...» – в конце концов он отчаянно закусывает губу и жмурится изо всех сил, уже не скрывая подлинных эмоций в шаге от срыва. Очень хотелось просто взять и резко затормозить. С силой дёрнуть Аманэ на себя – это не составило бы труда. С грохотом прижать его к стене, закрыть все пути к отступлению, чтобы эти по-дурацки блестящие желтые глаза смотрели только на него одного, ведь Цукаса всегда обожал, когда так... Близко. А затем он бы хотел сделать то, что открыл для себя совсем недавно, и это оказалось до дрожи приятной вещью. Он бы хотел снова поцеловать его, любой ценой слиться воедино хотя бы на миг и... Успокоиться. Почувствовать, что всё хорошо. Когда они оказались в очередной комнате, непохожей на все остальные, Цукаса понял, что точно не выдержит больше. Это был чердак с множеством полок, уставленных ящиками и коробками, откуда торчали различные инструменты и материалы; в углах громоздились доски и банки с краской, столы были завалены рабочим хламом и стружкой; в тесной комнате было лишь маленькое окошко, откуда лился широкий солнечный луч, подсвечивая сверкающую в воздухе пыль. Сильный запах дерева и чего-то едкого, химического, от чего сознание, кажется, помутилось ещё сильнее, заставлял всё вокруг кружиться перед глазами в невыносимом калейдоскопе. – Ого-о, тут столько инструментов! – где-то на колыхающимся, словно прозрачное желе, фоне, отдаленным эхом звучали возгласы близнеца, который сперва выпустил его руку и побежал с жадностью всё разглядывать. – Это ж сколько всякого смастерить можно, сколько макетов! Цукаса? ... – неизвестно сколько времени прошло в этом помутнении, но в конце концов более громкий голос брата вывел его из транса. Остекляневшие глаза сдвинулись с мёртвой точки, мальчик увидел близнеца, который наконец вновь подошёл к нему, озабоченно выгибая брови и, как всегда осторожно, заглядывая в лицо. – Ты как?... Всё в порядке? Его уже абсолютно серьёзный и такой проникновенный, бархатный тон чудесным взмахом ангельского крыла мгновенно заставил сгущающееся пространство отступить, отдёрнуть от него свои когтистые лапы. Цукаса замер, глубоко выдыхая: перед ним чётко вырисовавалось родное, знакомое до каждой серо-голубой складки под ресницами, до мельчайшей одинокой веснушки над верхней губой обеспокоенное лицо. Верно, за это он и любит Аманэ. Когда он действительно о нем заботится, когда уделяет внимание... Ему действительно резко становится лучше, как и сейчас. Поэтому даже и ответить нечего, остаётся только машинально кивнуть, прячась за отточенной, ничего не выражающей, но сглаживающей всё на свете полуулыбкой. Он никогда не проявит слабость перед братом. «Когда Аманэ по-настоящему рядом, всё в порядке... Даже если для Цукасы порядка не существует». – Тогда... Послушаешь меня немного? – на миг от чего-то замявшись, Аманэ сделал глубокий вдох и вдруг решительно опустил руку ему на плечо, глядя прямым, ясным взглядом, который... Заставил что-то внутри вновь напрячься, тревожно натянуться. – Я понимаю, что... Сложно привыкнуть к новому дому, а потом и к новой школе, к новым людям, но поверь... стоит попытаться. Нам будет хорошо здесь, правда, только для этого придётся немного постараться над поведением... Просто... Прямо сейчас, пока ты не знаешь, как быть и что делать, повторяй за мной, делай как я, хорошо? И тогда... «О-ох, вот оно что», – растерянно моргнув пару раз, Цукаса мысленно фыркнул. Настроение мгновенно сменилось, померкло, стоило лишь уловить в голосе брата мельчайшую попытку вновь навязать ему что-то. Вновь заставить подстроиться непонятно под кого и зачем... Он не знал, почему, но лишь намёк на это со стороны брата всегда заставлял его бурлить кипятком, теряя над собой контроль. «Снова Аманэ решил, что может указывать мне? Нет уж», – жилы в хватких руках мгновенно напряглись: смочив слюной покалывающие жаром уголки губ, мальчик сам не заметил, как всё тело сжалось подобно пружине... прежде чем он сделал резкий выпад вперёд. Бесцеременно приблизившись вплотную и пряча глаза за нависшей челкой, он не собирался дать близнецу и секунды передышки, сразу перейдя к желаемому – лишь бы только замолчал. Не медля, двумя руками вцепился в мертвенно-бледное лицо не успевшего что-либо понять брата, сжимая в ладонях пульсирующие скулы и стремительно приближаясь, чтобы быстро и чётко впечататься во влажные губы, раскрытые в судорожном вздохе. Впечататься с силой и давлением, прогнув под себя, заставив пошатнуться, потерять равновесие и неуклюже упереться руками в поверхность стола, поднимая шквал опилок. Не выпуская трепещущее тело, ощутить собственной кожей каждый сантиметр, каждую складку этих тёплых губ, их сладковатый вкус на кончике языка. Почему-то так хотелось закрыть глаза в этот момент, растянуть его как можно дольше, прямо как когда ешь вкусную шоколадную конфету, что тает, нагреваясь у тебя во рту... «Почему так? Почему вкус Аманэ прекраснее всего?... Потому что он принадлежит только мне?» – та мышца в его груди, что называлась сердцем, стукнула непривычно медленно и томительно. Аманэ не успел издать и звука во время поцелуя: но когда после нескольких долгих секунд Цукаса отстранился от него, довольно щурясь и расплываясь в совершенно удовлетворенной сытой усмешке, в солнечной тишине комнаты вновь прорезался его голос. Так знакомо просевший сперва и затем так знакомо прорвавшийся дымящим гейзером сквозь хрип. – Ц-цукаса!!...– первые секунды лишь суетливо озираясь в попытке отпрянуть, близнец не нашёл ничего лучше, как замереть в ступоре, уставившись на него во все неестественно широко распахнутые глаза. Бежать было некуда, Цукаса сам уперся руками в стол поверх его талии и вздымающегося живота, так что их лица теперь находились на одном уровне. – Что ты... – выцветшие до безжизненно-пепельного губы едва шевелились, контрастируя с болезненно вспыхнувшими щеками и залившимися мутно-розовым лбом и переносицей. А глаза... Ухмылка Цукасы внезапно приобрела вялый акварельный оттенок горечи, стоило вглядеться сквозь дрожащие в них блики. Он вновь увидел оледеневшую корку ужаса на расширенных помутневших зрачках. Вновь увидел на дне их беспорядочные тени, колыхающиеся, словно чёрные ветки деревьев за окном в бурю. И перечеркивающие его серое отражение. Всё точно так же, как и в первый раз. Самый первый раз, когда он захотел сделать это с ним, повторяя сцену в телевизоре: тогда Цукаса ожидал от Аманэ совсем - совсем другой реакции, но брат был напуган настолько, что даже потерял сознание, сбежав от него туда, где никак не достать. Вышло интересно, но... Всё не должно было так кончиться. И он не может об этом забыть. Цукаса до глупой беспомощной растерянности не понимал, что такого он сделал тогда, что сделал не так. Ведь определённо что-то пошло не так. Он думал, что если целуешься с кем-то, то безусловно получаешь его любовь. Что это так работает. Он думал, что они обнимутся, как люди на экране, что Аманэ ответит ему, но... Почему-то брат реагирует на это прямо противоположно, и уже по стремительно тонущим в заострившихся морщинах глазам Цукаса видит, что и сейчас не видать ему ничего подобного. – А ну перестань!! – даже довольно ощутимый толчок в грудь он как будто предчувствовал, ничуть не удивившись. – Ты что, совсем?... Я-я же просил тебя никогда так больше не делать! – быстро отойдя от него на пару шагов, Аманэ заикался в полном шоке и недоумении, резко проводя по рту тыльной стороной ладони с явным намерением стереть то, что сейчас произошло. Глядел на него исподлобья с опаской, тяжестью... Почему? – Но ведь ничего страшного не произошло, Аманэ... – как ни в чём не бывало сцепив руки за спиной и вновь медленно к нему приближаясь, Цукаса непонимающе склонил голову, слегка подтрунивая медовым голосом: – Все живы-здоровы, мир не разрушился, ура! И зачем так переживать из-за какого-то... – Я уже говорил, братья не должны этого делать! – Аманэ перебил его, насупившись и нервно отступив назад. Даже на расстоянии было слышно, как шумно он сглатывает. – Они могут любить друг друга, но это лишнее, Цукаса! Это... Это уже другая любовь... – Да какая разница... – едкое раздраженное шипение выбилось неожиданно, прокатилось волной сквозь всё тело, заставляя левое веко напряженно дрожать, а линию рта кривиться в прыгающей улыбке, портя восковые черты. Цукаса правда не понимал всё отчаяннее, до скрежета зубов. «Нет ни одной причины не делать, если это просто приятно! Но почему приятно только мне одному, что с Аманэ не так?! Или... Что не так со мной?» – Цукаса... – не будь он так поглащен своими неразборчивыми эмоциями, заметил бы, как руки близнеца судорожно сжались в кулаки. И, возможно, последующий шок, остриём ножа ударивший прямо под дых, не был бы настолько болезненным и выбивающим землю из-под ног. И внезапный громкий и властный крик не заставил бы вздрогнуть всем телом. – Ты можешь послушать меня хоть раз?! Я даже совсем не об этом пытался с тобой поговорить! Замерев подвешенной на спутанные верёвочки куклой Цукаса ошарашенно проморгался, не веря своим ушам. Аманэ... Повысил на него голос? – Ты хочешь, чтобы нас здесь любили?– напряженный вопрос прилетел камнем прямо в лоб, силой внедряя следующие слова в разум и дробя на осколки пространство. – Я знаю, что в глубине души хочешь, так же как и я. Потому, пожалуйста... Не делай глупостей и веди себя так же, как я. Тогда у нас всё будет хорошо. На некоторое время воцарилась абсолютная тишина. – А-а, вот вы где! – её прервал скрип двери и возглас слегка взволнованной бойкой горничной, что сунулась в комнату. – Я повсюду искала юных господ! Должна предупредить на будущее, это – личная мастерская господина, поэтому никому сюда нельзя заходить без его разрешения. Вы ведь ничего здесь не трогали?... Их повели к обеду, и больше ни слова за это время не проскользнуло между близнецами. Только тихое «прости» от Аманэ в уборной, когда они мыли руки. Только немые взгляды, пристально следящие друг за другом в любую свободную секунду. Сидя в большой гостиной за безупречно накрытым столом, Цукаса, на удивление старшего, был тише воды, ниже травы. И в глазах бабушки и дедушки пока что он был просто таким же милым и вежливым мальчиком, как и его брат. Мальчиком, что говорит "спасибо" и "пожалуйста", аккуратно вытирает рот салфеткой и сдержанно улыбается, так напоминая хорошенькую фарфоровую куклу из дорогой коллекции.

***

– Та-ак, тишина, – когда близнецы Юги впервые робко ступили на порог своего нового класса, весьма заурядный учитель с небольшой лысиной и засвечивающими на солнце стёклами очков хлопнул в ладоши пару раз, привлекая внимание весело галдящих ребят. – Поприветствуйте ваших новых одноклассников. Как вы уже слышали, они приехали из Токио к своим родным, весьма уважаемым в нашем городе... Аманэ влажно сглотнул, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах, сжимающих лямку ранца. Другой рукой он крепко держал ладонь брата, и впервые, кажется, температура тела Цукасы была выше, чем у него. Близнец абсолютно не разделял его волнения, вновь выглядя просто отсутствующим, выпавшим из реальности и блуждающим где-то на её неведомой изнанке. Но могло бы быть и хуже, пусть так. Натягивая доброжелательную улыбку, идеально скрывающую нервозность, Аманэ прошагал в центр класса к изрисованной каракулями доске и, собравшись с духом, поднял на внезапно затихших детей взгляд. «Ох, и почему у меня дрожат ноги?... » – он резко ощутил слабость под коленками, обнаружив, что ребята все как один, оторвавшись от своих занятий, обернулись на них, уставившись с раскрытыми ртами и округлившимися глазами – как в кукольном театре, где в поле зрения кукол всегда находится только зритель. «Так много детей, и все на нас смотрят, зачем?... Я уже и забыл каково это. Так, Аманэ, не глупи! Просто представься, тебе нужно всего лишь представиться...» – не зная, куда деваться от холодного щекочущего чувства в груди, Аманэ сделал глубокий вдох и, зажмурившись что есть сил, произнёс на одном дыхании: – Приятно познакомиться! Меня зовут Юги Аманэ, а это мой младший брат-близнец – Цукаса. Пожалуйста, позаботьтесь о нас. Кланяясь, он по привычке потянул Цукасу за собой. Младший ведь так и не научился кланяться перед незнакомыми людьми и взрослыми. Аманэ не был уверен, стоило ли представляться за Цукасу, но видя, что тот так и остаётся безучастным, глядя куда-то поверх темноволосых макушек, словно в стену, решил, что вряд ли брат понимает, что сейчас происходит. Весь класс сейчас перед ними, но видит ли он то же, что сам Аманэ? Видит ли это старенькое деревянное помещение с раскрытыми настежь окнами, продуваемое летним ветерком? Все эти пожелтевшие таблицы и плакаты на стенах, стопки книг, цветочные горшки и потрепанные чучела животных? И главное, видит ли других детей, таких простеньких, не похожих на столичных: их цветастые рубашонки и платьеца домашнего покроя, неаккуратные стрижки, покусанные комарами руки и такие чистые, открытые лица, большие дружелюбные глаза, полные любопытства... Они были такими живыми, такими раскованными: болтали ногами на подоконниках, неаккуратно уплетали бенто за партами, чирикали смешные надписи на доске и кидались смятой бумагой и самолётиками... Их весёлая школьная жизнь была видна невооружённым взглядом, стоило только войти в класс. Но что вместо всего этого видел Цукаса? Аманэ с искренним сожалением понимал, что вряд ли ему дано узнать ответ. Но по крайней мере он надеялся, что брат не будет вызывающе себя вести. Не испортит первое впечатление о них, ведь оно важнее всего. Одно неверное слово или действие – и их репутация будет испорчена навсегда, уж он-то прекрасно это знает... Но в прагматично настроенном разуме теплилась надежда: «Дома ведь Цукаса и правда стал хорошо себя вести, повторяя за мной, как я и просил... Может, понял, что уже нельзя по-прежнему? Может, почувствовал, что я хочу как лучше?.. А может, просто не зная, как быть в новой обстановке, выбрал эту манеру вести себя, чтобы быть в безопасности, не знаю, но... Надеюсь, что и сейчас он продолжит в том же духе». – Нужно ли нам написать свои имена на доске? – Аманэ скромно обратился к учителю, однако внезапно получил свой ответ в виде нескольких звонких голосов: – Да не нужно, Аманэ-кун! – сразу несколько ребят вдруг лавиной окружили их, энергично прыгая на месте и солнечно улыбаясь: – Мы уже давно знали, что вы приедете, так что не думайте о таких глупостях, добро пожаловать! Считайте вас уже все здесь знают, ха-ха! «Ч... Что?...» – Аманэ широко распахнул яркие глаза, прерывисто выдыхая. И замирая всем своим существом, словно каждой клеточкой ловя тёплый солнечный луч затянувшейся серой зимой. – Я – Мотидзуки Сюн, староста, – какой-то загорелый мальчик приветственно приподнял руку, улыбаясь во весь ряд белоснежных зубов. – В случае чего, всегда готов помочь, обращайтесь! – А я Сато Нацумэ! – высокая девочка с двумя тёмными хвостиками резво выскочила из толпы, перекрывая старосту собой, активно жестикулируя и тараторя: – Приятно познакомиться! А мы вам уже освободили самые лучшие места, но если захотите – занимайте любое, какое понравится, я всех оттуда живо сгоню! – Ха-ха, не стоит, мы сядем там, где свободно... – Аманэ неловко выставил ладони вперёд с каплей пота у виска, в душе своей будучи не в силах осознать, что всё, что происходит сейчас – реально. Что их с Цукасой правда общим потоком уносят куда-то вглубь класса к их партам, наперебой выкрикивая свои имена и засыпая различного рода восторженными вопросами и комментариями: – Как здорово, что вы к нам приехали! А надолго? А какой он – большой город? – А правда в доме у ваших бабушки с дедушкой тысяча комнат?... – Ой, да вы и правда совсем одинаковые, ого! У нас в городе кроме вас нет близнецов, вообще нет, представляете?! – Аманэ-кун, а что тебе нравится? Астрономия? Что это?.. У нас нет такого кружка, но есть клуб естествознания, туда даже малышей берут! Надо обязательно сходить! – Эй, эй, а футбол вы любите?! «Неужели правда...» – садясь за сдвоенную парту, совершенно чистую от каких-либо обидных надписей, сияющий Аманэ немного поёрзал на стуле, чтобы действительно ощутить его твёрдость под собой. Ощутить, что всё взаправду, это не сон. «Неужели... Не будет насмешек и оскорблений? Неужели правда здесь все... Такие добрые? Все нас так легко примут?» – после всего пережитого мальчик едва мог сопоставить происходящее со своими опасениями. Пусть он и надеялся на лучшее, всё же память о прошлых унижениях токсичными парами отравляла подсознание и на пороге в новую жизнь. Но здесь всё иначе. Здесь... Всё наоборот. Все ими интересуются. Все о них заботятся. Все готовы протянуть руку помощи. Все хотят дружить. «М-мы... Действительно заслужили такое счастье?» – что-то трепещущее стремительно разворачивалось в груди, так плавно распирая замёрзшую грудь, расправляя сгорбленную спину, что нечто странное, инородное и горячее переполнило вдруг его всего до краёв, приятно ошпаривая уголки глаз. Фальшивая вежливая улыбка незаметно перетекла в искреннюю и светлую, дрожащую в каждой его черте, в каждой слезинке, еле сдерживаемой невероятными усилиями. Аманэ был счастлив. Невероятно счастлив, на миг даже ощутив себя где-то в блаженстве на небесах, а не в одном из классов старенькой провинциальной школы. Пока всё шло по лучшему сценарию. И тем страшнее было снова опозориться. Упасть вниз и разбиться. – Цукаса-кун, а ты чего всё молчишь, а? – один из ребят вдруг более фамильярно обратился к Цукасе, без задней мысли заглядывая ему в лицо и по-дружески опуская руку на плечо. Аманэ настороженно повернулся в их сторону, словно по необъяснимому внутреннему призыву. И не зря: одна секунда, и запястье мальчика под всеобщий удивлённый вздох вдруг оказалось на пол пути перехвачено цепкими пальцами Цукасы. Сильными, словно металлический пресс, уж Аманэ-то это знал. При этом лицо брата вовсе не выглядело угрожающе – оно всё так же потерянно бледнело со смазанным отпечатком пустоты в очертаниях. Стеклянные глаза просто бессмысленно отражали окружение, и лишь едва заметные одному Аманэ тени под нависшими бровями придавали его выражению осознанности и враждебности. Невидимой для остальных. – Ээй, Цукаса, ты чего это? – не теряя времени, Аманэ ринулся освобождать не ожидавшего такой реакции одноклассника, который так и застыл с глуповатой растерянной миной в воцариашейся абсолютной тишине, не решаясь шевельнуться. Закидывая руку брату на плечи, он притянул его к себе в попытке переключить внимание и стараясь при этом выглядеть максимально расслабленно, хотя внутри всё напряглось до предела. – Всё хорошо. Ха-хах, он ведь не хотел ничего плохого! Дай мне руку, я с тобой, – вглядываясь в глубину обращённых теперь на него бездонных глаз, мальчик заботливо протянул близнецу открытую ладонь. К счастью, это сработало. Не проронив ни слова, Цукаса медленно выпустил одноклассника, приняв протянутую ладонь брата и вдруг как по щелчку выходя из "анабиоза": в глазах вновь вспыхнули оживленные искры, и мальчик заёрзал на месте, кидаясь на брата с надутыми щеками: – Аманэ-э! Ну сколько мы ещё тут торчать будем, Цукаса хочет играть!! «Как же... Как ужасно неловко перед всеми», – с виду Аманэ непринуждённо смеялся, превращая всё в нелепую комедию, но глаза его суетливо и беспомощно носились от лица к лицу, пытливо изучая реакцию новых одноклассников. «Что они подумали? Что? Уже посчитали Цукасу странным?! » – кровь бешеными волнами обдавала лицо, мешая здраво мыслить и понять хоть что-то по этому множеству удивлённых глаз. «Уже решили, что лучше его сторониться, а заодно и меня?... Как я и боялся?!» – Кхм, прошу простить моего брата, – неловко улыбаясь, он едва подбирал слова немеющими губами, показушно почесывая затылок, пока Цукаса уже вовсю беззаботно дрыгался, лёжа головой у него на коленях. Словно вокруг них вообще никого нет! – Понимаете, он... Очень стеснительный и не очень хорошо ладит с незнакомыми людьми, поэтому иногда ведёт себя странно, ха-хах... Но он обязательно привыкнет к новому месту через некоторое время! – Да ладно, всё в порядке! – тот мальчик, что потерпел с Цукасой неудачу, лишь снисходительно отмахнулся, доброжелательно улыбаясь и пряча руки за спину. Вторя ему, остальные тоже закивали, произнося в несколько подбадривающих голосов: – Нечего стесняться, Цукаса-кун, здесь все свои! Мы как одна семья, так что очень скоро ты привыкнешь! «Фух, кажется, пронесло», – Аманэ незаметно вытер лоб подрагивающей рукой, пока все пытались поддержать Цукасу, который не обращал на них никакого внимания. «Но что-то мне подсказывает, что это только начало...» – вязкий ком скатился вниз по горлу при этой пугающей до внутренней панической тряски мысли. Всё тело лихорадило, но он мастерски не подавал виду, заявязывая нервы в узлы и лишь едва заметно розовея. Нет, скорее, это были не опасения, а предчувствие... А предчувствия Аманэ никогда не обманывали. Это было действительно только началом конца. Конца и полного провала. За этот учебный день Аманэ будто вновь опустился в омут прошлого, повторно проживая все самые неловкие, неприятные и безнадёжные моменты школьной жизни, снова захлёбываясь в уже было забытом ядрёном и жгучем чувстве стыда. Когда хочется просто спрятаться, убежать, лишь бы не слышать чужого осуждения или смеха над ними, потому что Цукаса вновь своевольничает. Вновь ему в любой момент во время урока могло прийти в голову вскочить вдруг со стула, заявляя, что ему скучно и надо развлечься. С великим трудом удавалось отвлечь его прихваченными как раз на этот случай цветными карандашами один раз, усадить обратно своими объятиями другой, сунуть ему леденец третий... Но сколько разорванных нервов и сбитого сердцебиения это стоило! Ведь в эти моменты, конечно, все обращали на них внимание, недоуменно оборачиваясь и хихикая, пусть и беззлобно. Учитель неоднократно делал замечания, пусть и был весьма терпелив – наверняка потому что они здесь первый день или же... Из-за того, что их деда и бабушку знают и уважают во всем городе. Но это ещё ничего. Не так страшно было и то, что Цукаса в упор не замечал ребят, которые со всей искренностью пытались с ним подружиться – он словно находился в другом измерении, где нет никого и ничего, кроме его собственных интересов и, конечно, Аманэ. Страшнее всего было, когда эти два компонента соединялись, накладываясь друг на друга... Ведь ничто, оказывается, абсолютно ничто не мешало Цукасе прямо при всех полезть к нему со своими странными замашками, о которых стыдно даже кому-то сказать – не то что вытворить такое на всеобщем обозрении. Но прямо во время обеда в общей школьной столовой, бесцеремонно взобравшись к нему на колени и раскачиваясь из стороны в сторону, близнец совершенно невинно заклянчил вдруг: – Аманэ, давай поцелуемся? Ну дава-ай! – и потянулся к нему, забавно вытягивая губы, однако Аманэ смешно не было ни капли: его мгновенно прошиб пот, и мальчик мигом принялся всячески отталкивать и тормозить упрямого брата, уворачиваясь и активно возмущаясь. – Цукаса!! Прекращай уже эти свои дурацкие шуточки! – в те ужасные секунды, когда паника накрывала его с головой, Аманэ чувствал, как краска неумолимо обжигает ему лицо, наверняка делая его похожим на спелый помидор. Какой позор. – Ха-хах, а вы двое, похоже, очень близки! – но рядом сидящие ребята пока что верили, что они просто дурачатся, не видя в этом ничего, кроме шутки, дружно смеялись. Девочки даже умилялись, кажется... Но ведь когда-нибудь они поймут, что это вовсе не шутка. Ситуация повторялась ещё несколько раз за день в самые неожиданные моменты, а на уроках Цукаса вёл себя всё несдержаннее. Всё становилось хуже и хуже. Лишь едва выстроенное счастье уже рушилось на глазах Аманэ, словно тонкий лёд на лужах зимним утром: и по льду этому будто специально демонстративно носился Цукаса, разбивая всё вдребезги и бросая на него вызывающие взгляды из-под полуопущенных ресниц. Чего он добивался, будучи даже более шумным и активным, чем обычно? Аманэ понимал, что ему тяжело на новом месте, знал, что может быть непросто приспособить его, но он не ожидал... Что брат внезапно поднимет голову и снова будет вести себя так, словно он – центр этого места и может делать что угодно. Глупо, глупо было надеяться, что прошлый школьный опыт чему-то научил близнеца... «Что же мне делать?...» – от безысходности зарываясь пальцами в волосы и тяжёло дыша, Аманэ в очередной раз пытался сообразить, как же быть, сидя на одном из последних уроков. Только что у учителя лопнуло терпение, и он выставил Цукасу за дверь. Цукаса, похоже, оказался очень рад такому раскладу, так что даже отреагировал и живо выскочил за двери и без его помощи, а вот самому Аманэ, обеспокоенному последствиями, выйти с ним не позволили. «Нужно поговорить... Нужно попытаться убедить его, как дома, нужно как-то донести мысль, что так не может продолжаться!... Иначе... Мы рано или поздно снова станем изгоями». Лишь дали звонок, он выбежал из класса в поисках близнеца: его не оказалось за дверью, не оказалось и на этаже: Аманэ заглядывал во все кабинеты, но нигде не было переполоха – это было бы верным признаком присутствия Цукасы. В итоге он наконец нашёл его в самом дальнем туалете. Близнец сидел на исписанном подоконнике у раскрытого настежь окна, согнув одну ногу и свободно болтая другой внизу. Мурлыкая какую-то знакомую мелодию, он увлечённо подкидывал в руке непонятно откуда взявшийся красный резиновый мячик; но лишь Аманэ зашёл, глаза, в тени казавшиеся практически чёрными, тут же метнулись в его сторону: – О, Аманэ, – клыки прорезались в какой-то неестественной улыбке. – Давно не виделись! – Ц-цукаса!... – даже не отдышавшись, Аманэ сразу ринулся к нему, сжимая кулаки и настороженно хмурясь при виде мяча.– Где ты это взял?! – Забрал, – простодушно ответил близнец, прикладывая указательный палец к подбородку в привычной манере. – Что... Послушай, нам надо поговорить! Так нельзя, Цукаса, и на уроках тоже... – А Цукаса решил, что больше не пойдёт на уроки, – брат вдруг оборвал его, протягивая звонкое: – На-до-е-ло! –... Как это?! – Аманэ ошарашенно подался вперёд, чуть не столкнувшись с ним лбами. «Но с другой стороны... » – внезапная мысль предательски змейкой быстро просочилась откуда-то из теневой стороны сознания. «Может, ему и правда... Просто не появляться в школе, и тогда не будет проблем?» – но это была лишь минутная слабость. Мальчик тут же ужаснулся своей идее, судорожно мотнув головой и сморщив нос. «Нет-нет, о чем я только думаю!.. Как же будет стыдно перед дедушкой с бабушкой, если они узнают, что он в школу не ходит, да и вообще... Даже если Цукаса не хочет, ему ведь все равно нужны люди? Нужны ведь?...» – Аманэ и сам не знал, с чего вообще взял это, но был отчего-то фундаментально уверен. – Нет, Цукаса, так не пойдёт, я не... Но договорить он не успел: близнец, благополучно пропуская мимо ушей его слова, ловко вскочил вдруг на корточки и развернулся к нему спиной, явно собираясь покинуть помещение через окно. – Что? Куда это ты! – быстро спохватившись, Аманэ успел ухватить его за локоть, и в одно стремительное, размытое мгновение, похожее на сон, успел лишь уловить озорной янтарный прищур, прежде чем сильный рывок за ткань одежды на груди сбил его с ног, и всё кувыркнулось перед глазами в коротком падении: лоскутками пронеслась облака на куполе неба, деревья в школьном дворе и ярко-голубые пятна цветущей под окнами гортензии, куда они и плюхнулись со всего размаху. Повезло, что окна первого этажа были расположены совсем близко к земле. Аманэ едва успел перестроиться, чтобы при падении не придавить брата слишком сильно и, чтобы тот не ударился головой об земную твердь, вовремя обхватив рукой его затылок и сам врезавшись в поверхность костяшками пальцев. Но боль была лишь незначительным всполохом: сердце от столь оглушительного испуга больше за брата, нежели за себя, сжалось, в первые секунды приземления отказываясь работать. Ёжась от нервного озноба, мальчик во все глаза смотрел на довольно хохочущего под ним близнеца, едва понимая, что вообще происходит сейчас. Сейчас и в его жизни в целом. Ведь он так сильно ошибся. Всё неумолимо идёт по самому худшему сценарию. Всё давно вылетело из-под контроля. – Ну что же... – синхронно дрогнув всеми чертами бескровного лица и закусив губу, мальчик вдруг обреченно закрыл глаза, неожиданно для себя самого всем телом опускаясь ниже к брату под невыносимой тяжестью отчаяния и сожаления. О том, что всё идёт наперекосяк. Из-за него, ведь это он так и не придумал, как же не допустить сегодняшних событий. О том, что никак не может сделать Цукасу по-настоящему счастливым, включив его в нормальную жизнь. – Что не так, Цукаса?... – голос дрожит нежным шелестом, едва не срываясь с микроскопической росой на длинных ресницах. Замирая каждой клеточкой, Аманэ медленно склоняет голову, пряча лицо за тёмными блестящими волосами и легко упираясь лбом в плечо близнеца. Дыхание неумолимо сбивается, но он держит себя в холодеющих руках. Он хочет вновь, как раньше, войти в контакт, во что бы то ни стало, насколько бы ни было не по себе. Ведь если отодвинуть все тревоги на задний план, на самом деле Аманэ так сильно желает, чтобы было как раньше. Без опаски, как раньше, он просто хочет быть нежным и заботливым с Цукасой: успокаивать его мягкими осторожными прикосновениями, брать за руку, чтобы тот чувствовал, что он не один, приближаться вплотную и смотреть в глубину непроницаемых медовых глаз, чтобы донести что-то важное... Всё это было привычкой, въевшейся под корку сердца. Но после первого неправильного прикосновения губ и тем более после сегодняшних потрясений его словно по рукам и ногам стянуло электрическое напряжение, заставляя постоянно одёргивать себя; быть на чеку и следить за любым своим телодвижением. И всё же, сейчас он должен быть ближе к нему, иначе не будет даже малейшего призрачного огонька надежды на нормальный разговор. Ведь так редко можно поговорить с Цукасой о чем-то серьёзном: всё потому что он не способен открыться... Даже ему. Почему? Почему даже своему близнецу, самому родному человеку, на котором настолько... сосредоточен, он за всю жизнь так и не может дать рассмотреть своё сердце? «Разве я этого не заслужил?...» – в такт этим мыслям скорбно проносится в голове. «Я ведь так хотел бы помочь, я сделал бы всё, если бы только... Мог понять его». – Почему ты так себя ведёшь?... – тихо спрашивает Аманэ в темноте. Не глядя брату в глаза, не приближаясь, он чувствует, что завис на краю вечности. Цукаса поначалу молчит, слышится его напряженное сопение. Но затем всё же равнодушно выдаёт: – Цукаса помнит, что такое школа. И терпеть её не может. – Но почему? — внутренне встрепенувшись, Аманэ судорожно хватается за эту ниточку разговора, надеясь во что бы то ни стало размотать кокон, в котором, возможно, совсем в зачаточном состоянии, но зреют чувства брата. – Ты ведь видел, нас здесь очень хорошо приняли... Никто не насмехался над нами и не оскорблял, и не будет! Кажется, мы всем очень понравились, – этот вывод не мог не разгладить уголки губ в невольной улыбке. – Никто здесь... не хочет причинить нам вреда, так что, Цукаса, теперь мы наконец-то сможем быть просто обычными детьми! – Хах, – но близнец на это вдруг лишь отстранённо фыркнул. – Как будто Цукаса хочет быть обычным! – неожиданно для Аманэ он зашевелился под ним в попытке приподняться и сесть, тем не менее не спихивая брата с себя. Это вынудило Аманэ всё же открыть глаза, вновь видя перед собой цинично усмехающуюся физиономию Цукасы на фоне ярко-голубых гроздей гортензии. И его холодный прищур. – Эй, Аманэ... Цукаса не может быть в месте, где за него решают, когда и куда идти и что делать. Никому нельзя Цукасе указывать, ты разве не знаешь? – Но... – Аманэ хотел как-либо возразить, но ощутил давление чужого прохладного пальца на своих губах. Зрачки резко расширились. – Тс-с, – Цукаса покачал головой, явно собираясь сказать что-то ещё с непривычным изломом, перечеркнувшим лоб. Неужели действительно не собирался увиливать от разговора? Аманэ ушам своим не верил, а потому покорно замолчал, затая дыхание и неотрывно на него глядя. Глядя на настоящего, более серьёзного и честного Цукасу, промелькнувшего за непробиваемой маской беспечного безразличия. – К тому же, Цукаса не собирается усердно притворяться таким как все, как это делает Аманэ. – Что?... – «А разве я не такой, как все? Разве я притворяюсь?...» – разум застыл в изумлении, отказываясь переваривать эту мысль, как что-то несъедобное. – Ну конечно! – Цукаса звонко хохотнул, словно прочитав его мысли. А затем ещё глубже прищурился, подпирая голову рукой и звонким голосом чеканя с полной уверенностью: – Разве Аманэ когда-либо мог быть таким, как все? «Верно», – но всё же Аманэ проглотил эту истину, расколов её, поняв и выпив горьковатую начинку. Он понял, что брат имел в виду, но именно сегодня, в этот день... Как никогда явственно чувствовал, что всё должно измениться. Что это как раз переломный момент, наполняющий его невероятной верой в себя. – Хах, да, может ты и прав... — поэтому он не стушевался над едким замечанием, вдруг улыбаясь с отпечатком чистой решительности. — Я никогда не был таким, как все. Я не жил той жизнью, которая была у других детей: не знаю, что такое настоящая семья, я... Не знаю, как правильно общаться, чтобы сблизиться с кем-то. У меня не было ни дружбы, ни влюбленности, ни весёлых приключений. Всё как и у тебя, – он прямо взглянул застывшему близнецу в глаза. Тот отчего-то перестал усмехаться, поджав губы и вдруг резко отводя от него расфокусированный взгляд. – Но я всегда наблюдал за чужой обычной жизнью, если мог. Я наблюдал за людьми. Я много читал о них, об их поведении, отношениях, и я знаю теперь, что смогу стать одним из них! И ты тоже станешь, Цукаса, обещаю. Я об этом позабочусь. «Я сделаю ради этого всё, пожертвую чем угодно. Ради нас! Ради того, чтобы мы были счастливы. Для этого именно сегодня я должен найти способ либо достучаться, либо усмирить тебя, и я найду», – такой решительностью, как в этот миг, Юги Аманэ не был переполнен никогда. – Мы обязательно найдём здесь друзей, слышишь? Мы будем вместе, как раньше, но также и вместе со всеми! Всё будет хорошо, они примут нас. Знаю, я когда-то уже говорил тебе такое, но в этот раз всё действительно будет иначе! Замолчав и пристально вглядываясь в черты брата в поиске хоть намёка на какой-либо отклик, Аманэ не осмелился даже моргнуть, боясь пропустить что-то. Хоть малейший, но критически нужный сейчас проблеск доверия в черных дырах этих больших глаз. Или хоть тусклую тень согласия в лёгком наклоне его головы. Но Цукаса лишь наоборот, выпрямившись и выгнув тёмные брови домиком, безнадёжно приторно улыбнулся, ненавязчиво обвивая одной рукой его талию и хихикая: – Ну когда же глупыш Аманэ поймёт... Что ничего этого Цукасе и не нужно, – с каждым тягучим, словно разжеванная ириска, словом, шквалом рушились все надежды Аманэ, разлетаясь на мелкие ошмётки. Вторая рука близнеца легко приземлилась на его плечо, плавно двигаясь по его линии к шее и медленно зарываясь пальцами за пределы накрахмаленного воротника белой рубашки. От прикосновения подушечек пальцев к сонной артерии по телу пробежался противный табун мурашек. – Всё, что нужно Цукасе – это только Аманэ. И чтобы Аманэ не отталкивал, когда Цукаса хочет поиграть, даже если в поцелуи... «Значит, бесполезно просить тебя хотя бы постараться обратить внимание на этот мир?...» – чугунной тяжестью что-то оборвалось в Аманэ, окончательно делая всё предельно ясным. После этих слов он уже не сомневался, что всё-таки изначально бился как рыба об лёд. Брат не понимает смысла его доводов, что ни говори и ни делай... И вместе с этим осознанием холодный воздух выходит изо рта тяжким вздохом. Однако, эти же слова Цукасы плавно наводят его на ужасную, но до безумия привлекательную в своей эффективности мысль. Он никогда, никогда бы не предложил такого в другой ситуации, но сейчас на кону стояло слишком многое. Их счастье. Его счастье. – Тогда... Давай... – громко сглатывая, Аманэ потупил взгляд, едва выдавливая из себя роковое условие: слова давались с нечеловеческим усилием, еле процарапываясь по скрученному внезапным спазмом и сухостью горлу. «Выбора нет, я должен что-то предпринять сейчас, поэтому...» – Заключим соглашение? ... Днём, по крайней мере пока мы на людях, ты будешь слушаться меня и делать, что я скажу, Цукаса. Это всё будет ради тебя же! И за это... – втягивая голову в плечи и мысленно поморщившись, он еле смог выпалить себе приговор, краснея на кончиках ушей. – Ночью это я буду делать всё, что скажешь. Что угодно, если днём будешь хорошо себя вести... Аманэ прекрасно знал, на что идёт. Знал, что его может ожидать в итоге, если они действительно договорятся. Но упорно игнорировал, душил внутри себя здравые мысли, вопящие о том, что это была плохая идея. Сейчас он хотел лишь одного: получить над близнецом хоть какой-то контроль, чтобы не допустить нового позора и отчуждения, которое потом уже будет не преодолеть. Лучше он немного потерпит неприятные вещи ночью, тем более – разве это в первый раз? Лучше он снова пожертвует своим комфортом, лишь бы осуществить давнюю, заветную мечту быть частью коллектива. – Хн? Только ночью, Аманэ?... – вот только Цукаса на это лишь недоуменно приподнял одну бровь, хмыкая с таким разочарованием, словно ему предлагали обменять конфету на пустой спичечный коробок – а так оно и было. И кровь густеет в венах при осознании, что он ведь может и не согласиться. – Но Цукаса ведь и так может делать что угодно, – по-кошачьи облизнувшись, он вдруг гипнотически приблизился, будто желая сейчас же доказать это. – Нет! – но Аманэ больше не был так прост. Не был тем, кто сдастся так легко, ведь жизнь уже кое-чему научила: стоит позволить брату что-то несколько раз, и он уже не остановится. Понятия о границе не будет существовать. «Я не хочу, но должен, обязан быть жёстче сейчас!» – Я тебе не позволю, – выпалив это, он быстро накрыл губы Цукасы ладонью, закрывая ему рот и пронзая космическим холодом глаз. Зрачки близнеца неопределённо сузились, выдавая новый импульс энергии на их дне и придавая его взгляду какого-то хищного упрямства и азартного всполоха. Расчерченные брови сошлись к переносице, и он, с ещё большим напором подаваясь вперёд, промычал что-то вроде «Это ещё что, Аманэ?...» с помесью недовольства и интереса. Впился одной рукой ему в запястье, но пока не предпринял дальнейших действий. – Даже и не думай, – чётко проговорил покрытый испариной на висках Аманэ, стараясь звучать не слишком строго, но убедительно. Не слишком холодно, но так, чтобы возражений не было. – Сколько не пытайся, я всегда и везде буду сопротивляться до последнего! Я не хочу этого, – в сердцах последнюю фразу хотелось прокричать на всю планету. Может тогда Цукаса наконец поймёт?! Но сейчас это будет слишком. – Но если ты так хочешь, то сможешь делать это ночью, когда никто не увидит... Пойми, никто не должен знать, что мы... т-так играем, это наша с тобой тайна! Хорошо? С надеждой взглянув на брата вновь, он с облегчением увидел, что недобрый огонёк в его глазах внезапно потух. Теперь скорее глухое недоумение свербило тонкую переносицу близнеца, словно мальчик был немало удивлён такими словами и никак не мог переварить их. Задержав дыхание, Аманэ с опаской медленно отнял руку от его рта, рискуя – но Цукаса, внутри которого точно таился дикий зверь, даже не шевельнулся, лишь вновь неопределённо склонив голову набок... Это значило, что по крайней мере он почувствовал, что Аманэ абсолютно серьёзен. Что действительно не намерен ему уступать. Юги Аманэ знал, что сам он даже не представляет, сколько раз этот недоступный для осознания уровень кровных ощущений спасал его. – Ладно, Цукаса согласен! – вот и сейчас. Сейчас Цукаса настолько внезапно отстраняется и выкрикивает это с лёгкой милой усмешкой, что мальчик аж вздрагивает всем телом, бесконтрольно расцветая в облегчённой улыбке и не веря, что правда получилось. По неизвестным причинам. – Только Аманэ будет выполнять всё-всё... – близнец многозначительно прищурился, и всего на миг Аманэ в полной мере прочувствовал, что он провалился в черную зыбучую яму – ведь ему опять мимолётно привиделись скукоженные корки лимонов вместо радужки его глаз... – Но и ты: всё-всё, что ни скажу, – но отступать было уже поздно, потому он, с благостной фальшью улыбаясь, лишь шутя пригрозил брату пальцем. Только сейчас мальчик заметил, что здорово переволновался, ведь сердце заходится бешеным стуком, отдавая в виски и повышая давление. – Обещаешь? Он решительно протянул Цукасе тонкий мизинец. Верно, отступать уже нельзя. Зато больше ни о чем не нужно беспокоиться до наступления ночи, разве это не здорово? – Угу! – Цукаса очень резво сцепился с ним мизинцами, абсолютно беззаботно улыбаясь в ответ. Похоже, он был вполне доволен уговором, вот только Аманэ боялся и предположить, почему... Нет, он не верил, что брат захочет сделать с ним что-то действительно страшное. Даже глядя на эти полные предвкушения ямочки на его бледных щеках и видя странную суетливость в движениях. Всё самое страшное он уже от него перетерпел, кажется... – Кто нарушит слово – тот проглотит тысячу иголок! – понеслась негромкая детская клятва над цветочными зарослями в школьном дворе. – И поцелуйчик! – довольно добавил Цукаса, безобидно впечатываясь большим пальцем в палец брата и сверкая клыкастым оскалом на всё лицо.

***

«Ну, посмотрим, что из этого выйдет, Аманэ». Цукаса действительно согласился на это странное, но необъяснимо привлёкшее его предложение брата. В нем явно чувствовался какой-то подвох, невыгода для самого Цукасы, но в то же время обещание полной власти над близнецом довольно легко заманило его цепкими кошачьими коготками. Да, это правда, что если захочет – он и без того может запросто сделать с братом что угодно в любой момент. Но придётся приложить некоторые усилия, и он не уверен, что будет после этого: возможно, Аманэ... Будет относиться к нему иначе, а этого не хотелось бы. Во всяком случае Аманэ как всегда будет против. Как всегда внутри него длинными щупальцами своей алчности Цукаса нащупает лишь острые шипы отторжения и холод, и это не принесёт никакого удовольствия... А потому дико интересно посмотреть, как это будет: когда Аманэ добровольно позволит ему поиграть с собой так, как нравится. Сможет ли он наконец почувствовать от него хоть что-то другое?... Требования Аманэ оказалось вполне возможно выполнить, хоть и трудновато: Цукаса был искренне удивлён, когда понял вдруг, что сидеть тихо до конца очередного урока действительно очень его раздражало и давалось с великим трудом. «Тц, как будто Цукаса не может!» – и это даже навострило его боевой дух, представляясь вызовом перед самим собой, который надо преодолеть, доказав собственную силу в очередной раз. Но помимо этого, Аманэ просил его присмотреться... К другим ребятам. Отвечать, когда к нему обращаются, смотреть в глаза, улыбаться. В общем, не избегать общения. Это тоже на самом деле было не так уж и сложно, но так... Скучно. Бессмысленно. Цукаса прекрасно знал, где они находятся и что вокруг есть другие люди. От людей этих он действительно враждебности совсем не чувствовал, и именно поэтому... Никакого интереса они не представляли, можно было просто жить, не замечая их, как муравьёв под ногами: они сами по себе, а он – сам. Вместе с Аманэ. И он не видел и не слышал никого, полностью сконцентрировавшись на брате, как и всегда. И что плохого в этом? Почему Аманэ всегда считал, что так нельзя? Цукаса не понимал. Но и не отказывался от обязательства, в предвкушении с лукавой ухмылочкой думая о своей награде ночью. Наконец-то можно будет спокойно поцеловаться с Аманэ! И это ещё меньшее, что он на самом деле может с ним сделать. Ради этого он согласился даже пойти после уроков на задний двор школы поиграть с братом и одноклассниками в футбол перед физкультурой. Их никогда раньше не звали играть в футбол в прошлой школе, но Аманэ откуда-то знал правила. Долго и нудно наперебой с чужими голосами и улыбающимися ртами, где поголовно не хватало зубов, он объяснял ему их, выглядя бодрее и живее, чем когда-либо за последнее время: даже лицо казалось не таким бледным, украшенное возбужденным румянцем и сияющими глазами-монетками. – А кто нарушит правила, тот уже проиграл, и не сможет быть лучшим, – Аманэ многозначительно поднял указательный палец вверх, хитро подмигивая близнецу. – Но я знаю: нет того, чего не смог бы мой братец, он невероятен! Так что наверняка сегодня покажет класс, правда ведь, Цукаса? «Хах, ну ещё бы», – и вновь легко Цукаса повёлся, клюнув на крючок поддевший соблазн блеснуть перед Аманэ. Перед всеми ними, так уверенными в себе. Фительки азарта вспыхнули в узких чёрных зрачках. Он уверенно кивнул, одним прямым взглядом из-под полуопущенных век отвечая брату: «Ты увидишь, что твой братец самый лучший во всём, Аманэ». Хорошо, что он примерно что-то запомнил из правил, хотя не особо слушал. Аманэ, рассказывая их, почему-то особо выделил, что «нельзя никого сильно толкать, бить, ронять на землю и вообще причинять какой-либо вред». Так вышло, что они с братом по жребию попали в разные команды. Тем лучше: «Было бы забавно обыграть тебя, Аманэ», – одержимо усмехаясь с намерением непременно это сделать, Цукаса вступил в игру. Это оказалось на удивление интересно... Захватывающе, напряжённо: удовольствие от соревнования, как выяснилось, гораздо выше и сочнее, когда против тебя – несколько противников. «Ну хоть какая-то польза всё же есть от других людей, возможно, Аманэ в чем-то прав, так стремясь к ним», – надменно проскочило в сознании между мощными ударами по мячу, криками и бешеной беготнёй. Сразу вспомнился тот неповторимый экстаз, волнение крови, испытанное им давным-давно в школьной драке. В этой игре есть что-то отдалённо схожее. И это совсем другое, нежели догонялки с Аманэ или вроде того. Внезапно случилось то, о чем Цукаса даже не думал: как мог бы посметь кто-либо?... Но в определённый момент на футбольном поле произошла борьба за мяч между ним и несколькими другими ребятами из другой команды: поднимая облака пыли, они так увязли в потасовке, что один из ребят случайно слишком сильно наскочил на Цукасу, сбивая его с ног. Младший Юги не успел ничего и понять, как уже больно приземлился копчиком на истоптанную землю. «А? Что это было?... » – какие-либо эмоции слишком долго доходили до его взбудораженной психики, но потемневшие глаза уже словно автоматически выстрелили нависшим взглядом в толпу в поисках виновника: той руки или ноги, что так нагло толкнула его. Но и искать не пришлось: как только он упал, все по какой-то причине вдруг прекратили игру, кинувшись прямо к нему... Где-то далеко порезал тёплый воздух свисток. И Цукаса увидел перед собой чьи-то округлившиеся синие глаза, в глубине которых он внезапно уловил что-то знакомое до неопределённой щекотки в груди, от чего аж где-то под сердцем ёкнуло. «Что это такое?...» – недоуменно моргнув, Юги Цукаса так и замер на земле, абсолютно не понимая, что сейчас происходит и охваченный непонятным ему лихорадочным смятением. Почему ему кажется, что все сейчас смотрят на него?... – Ой, во дела, прости, Цукаса-кун! – он услышал чужой виноватый голос. Увидел худую руку, нервно чешущую коротко стриженную голову. – Я правда не хотел, это вышло случайно... Сильно больно? Встать сможешь? – интонация этого голоса тоже очень сильно напомнила что-то такое родное, что аж за душой заныло. Но этого не может быть. Такого просто не может быть, ведь Цукаса никогда раньше не встречал подобного во внешнем мире. Как странно. И почему это ему не так уж сильно хочется отомстить? Ведь этот мальчишка – кто он такой, чтобы толкать его? Нет, всё же желание как ни в чем не бывало встать и со всей силы самому оттолкнуть его прочь явственно скреблось в перепачканных ладонях. Но Цукаса видел перед собой протянутую руку помощи и – он едва мог поверить в это – рука эта принадлежит не Аманэ. Кому-то другому. И почему-то он не может и шевельнуться, морща лоб и искренне не понимая, как так. «Неужели им не всё равно?...» – Ну ты и придурок, Чиаки! – чей-то другой голос ругался на первого. – Не мог что ли осторожнее?... Ты в порядке, Цукаса-кун? – и другая рука тоже оказалась рядом с первой. – Да, всё хорошо? Извини, что-то мы заигрались... – и третья рука была ему протянута. И ещё несколько других. «... Это и правда не Аманэ говорит всё это», – едва дыша, Цукаса с каменным лицом тщетно пытался как-то соединить паззл его представлений о других людях и реальность. Детальки совсем не сходились, а потому голова кипела, отказываясь работать, он был бессилен и впервые в жизни испытывал настолько глубокую растерянность. Цукаса буквально не знал, что сейчас делать, но почему... «И что же будет, если взять одну из этих рук?...» – абсолютно безумная для него мысль стала единственным выходом. Медленно, с опаской перед тёмной неизвестностью, он всё же сделал это, никак не меняясь в фарфоровых чертах лица. И тут же одним поддерживающим рывком оказался на ногах, вдруг увидев перед собой мальчика: того самого, что толкнул его. Он увидел его лицо так чётко, как обычно видит Аманэ, но это был не Аманэ –и от неожиданности Цукаса чуть было не дёрнулся, чуть не попятился назад. «Это ещё кто?... Кто?» – замирая всем существом, он потрясённо вскинул брови, стремительно расширяя зрачки. Мальчик улыбался. Рядом стояли и другие дети, которых он видел впервые. И в глубине их тел где-то глубоко за сплетением мышц и артерий он явственно ощущал одинаковое мягкое чувство. Знакомое. –... Переживаете за Цукасу? – это было первой фразой, которую он сказал другим людям за сегодня. И за много, много лет. С поверхностной полусмешкой, ничего не выражающей, и уточняющим оттенком в тени приподнятых бровей. Цукаса сам до сих пор точно не знал, что это значит – переживание. Но это что-то хорошее, что всегда чувствовал к нему Аманэ. Но они ведь не Аманэ. Хотя Аманэ тоже уже спешит к нему где-то позади. – Ну ясное дело! – недоуменно переглянувшись, мальчишки заулыбались во все зубы. – Ты ведь теперь – один из нас! «Вот как...» – это всё, что Цукаса мог подумать, отказываясь погружаться в странное едва тёплое ощущение, нахлынувшее из неоткуда и отчего-то слегка щекочущее уголки рта. Вместо этого поднимая светлые глаза к небу, мальчик резко сталкивается с новым потрясением. Новый вдох застрял в лёгких. Он увидел... Впервые в жизни увидел голубые небеса. Бездонно глубокие, простирающиеся в бесконечную ширь над головой, такие чистые и такие пронзительно яркие. Никогда, никогда он не видел столь прекрасного, спокойного и ясного голубого цвета. «Это... Красиво», – едва смог подумать он, длительно выдыхая. Цукаса и не ожидал, что оказывается, существует подобное, что небо, возможно, всегда было голубым. После того как толкнувшего его игрока "дисквалифицировали", а подбежавший Аманэ убедился, что с ним действительно всё в порядке, игра продолжилась. Победила команда Аманэ, чему Цукаса был немало удивлён: ведь брат, как он мог наблюдать во время игры, был довольно неуклюж и бесполезен, ему явно было очень тяжело так много бегать. И все же, победа за ним. «Но ведь Аманэ играл не один», – но словно не он сам, а кто-то другой напомнил мальчику эту истину, мягко коснувшись плеча. – Надо бы научиться работать в команде, Цукаса-кун, это многое решает, – слово прочитав его мысли, капитан его собственной команды подошёл, по-дружески закинув руку на плечо. Все мышцы Цукасы сами собой тревожно напряглись от этого прикосновения, но пока совершать какое-либо действие он не стал. – Ну ничего, ещё успеешь научиться! Ты все равно был очень крут, нам такие игроки нужны-ы! «Нужны, значит?» – зачем-то повторил Цукаса про себя, закрывая глаза. Значит, в этой жизни он всё же кое в чем ошибался. Значит, он все же может быть с людьми, и это, возможно, не так уж и плохо – они бывают и вполне сносными. Но как же наивны они, когда говорят, что он – один из них... Нет, это глупость и обман, Цукаса слишком верен своим ощущениям, чтобы в это поверить. Когда перед началом урока физкультуры они все становятся в одну шеренгу для переклички, и он вместе со всеми выкрикивает «здесь», отзываясь на своё имя, почему-то всё равно, несмотря на все произошедшее сегодня, он чувствует, что что-то не так. Что цепочка рушится, что одно звено выпадает, оно не подходит, и это звено – он. Среди этой длинной линии одинаковых детских лиц он чувствует себя чёрным пятном. Кем-то совсем другим, не таким, как они: более значимым, более сильным, более...или менее? Юги Цукаса чувствовал себя кем-то похожим уж точно не на них, а на кого-то, у кого много искривленных лиц, много быстрых ног, много цепких рук; у этого "кого-то" не такое сердце, как у других, и не хватает ему важных кусков, а другие и вовсе отваливаются в процессе жизни – но он отрывает недостающее у собственного брата и пришивает себе. Поэтому Аманэ тоже не такой, как все. Но он и не такое чёрное пятно, просто... Какой-то очень поломанный по сравнению со всеми ними. И всё же, новые голубые небеса поддержат в Цукасе новорожденную, неокрепшую идею пожить немного среди людей, притворяясь обычным. Просто потому что это может быть интересно. Может быть, есть и ещё что-то, чего он не знает. Может быть, он однажды поймёт, почему же не может почувствовать себя действительно одним из них. А ещё Аманэ будет делать что он скажет этой ночью. И небо было действительно красивым.