Этого никогда не будет

А моря до краёв наполнялись по каплям, и срослись по песчинкам камни, вечность — это, наверно, так долго…

      Пустыня не хранит следы случайных прохожих.       Пустыня перемалывает любое движение и звук, в своём молчаливом океане острых, измельчённых в крошку камней она качает в колыбели историю всего человечества — и не помнит ни о ком по-настоящему. Для неё лица и фигуры — размытые тени, и ни у одной из них нет чёткого профиля.       Пустыня равнодушна.       А Дейдара ненавидит равнодушие.       Он проводит ладонью по песку — тот проседает под прикосновением, но тут же вновь выравнивается в полотно, словно и не заметив вторжения.       Мгновение.       Вечность пустыни соткана из мгновений подчинения и восстановления. Гнева и терпения. Смерти и возрождения. Вечность равняется равнодушию. Невозможно сохранить в себе чувства и эмоции, если живёшь слишком, слишком долго.       Дейдара ненавидит вечность.       Над пустыней висит полная луна, они отражаются друг в друге, они смотрят друг на друга тысячелетия уже и ничем их не удивить. А Дейдара почему-то до сих пор ищет у них понимания. Ему кажется, когда-нибудь они сжалятся над ним и приведут к нему серебристыми тропами человека, который о нём не помнит.       Зачем бы помнить о каком-то сумасшедшем, одичалом страннике, повстречавшемся на пути между очередной смертью и очередным возрождением? У вечности нет памяти.       Дейдара же ненавидит забвение.       В философии красоты мгновения нет места сожалениям и привязанностям, в ней не найти сочувствия бессмертию. Быть бессмертным — проклятие, быть бессмертным — всё равно, что быть мёртвым, и глупо было бы просить у мертвеца взаимности.       В столкновении вечности и мига победу одержала вечность, и Дейдара должен был понимать это с самого начала. Эта пустыня перемелет его, перетрёт в песчинки, измельчит в пыль — и не вспомнит о нём. Слишком много лиц и фигур она видела, чтобы запомнить хоть кого-нибудь, слишком долго она здесь, чтобы не знать, что — в конце концов — и останется здесь только она.       В пустыне нет искусства.       В Дейдаре больше нет веры.       А он ненавидит разочарование…       Один век сменится другим, хроники этой войны, которая ещё даже не началась, превратятся в мифы и сказки, и страшно, очень страшно думать о том, что мгновение Дейдары будет мгновением и для всего остального мира, не задержится на дне бирюзовых глаз пустыни, не скривит в горькой улыбке бесцветные губы вечности.       Это несправедливо, когда искусство гибнет вместе с творцом.       Дейдара, чёрт побери, ненавидит несправедливость.       Дейдара ненавидит Гаару.       Ведь пустыня — кто бы сказал ему об этом тогда — не хранит следы случайных прохожих.       Ей всё равно.