Ответы

Ручка звякнула о мраморный пол. В голове у Цинхуа тоже что-то звякнуло, потому что он поднял потеряшку, выпрямил спину, сжал бумаги, пожелал себе удачи и постучал в дверь. Прежде чем он успел испугаться ещё раз, ему позволили войти. — Добрый день, я журналист из журнала "Your system", у нас с вами интервью, очень приятно, – выдал барабанной дробью Шан Цинхуа, вместе с этим почти падая на синий диван. Этого момента он ждал долго. Нет, не дорогущий диван ждал, когда тощая задница в дешёвых брюках плюхнется так бесцеремонно, а Цинхуа желал, жаждал встречи с Мобэем Цзюнем, величайшим исследователем Арктики; бизнесменом, каких ещё поискать; гением в области крионики и просто красивым мужчиной. "Офигенно красивым" – всегда добавлял Цинхуа, полностью игнорируя сдержанные шутки Теневого Босса. Шэнь Цинцю то бишь. Он был точно таким же штатным журналистом, точно так же впадал в творческие кризисы и пил растворимый кофе литрами, как и его собратья. Однако, было исключение: его любили в издательстве. За изящность манер, сдержанность и умение разрулить любую неприятную ситуацию. Шан Цинхуа уважал его за удивительную способность всегда провести прямой эфир или интервью идеально, даже если случались казусы – сам Цинхуа такого не мог. То ли дело было в везении, то ли в чем-то ещё, но его уделом стали бытовые происшествия, вроде семейных разборок и старушек, жалующихся на неровные газоны. Вроде как в таких случаях не было сенсаций и вроде как это сбросили на самого сговорчивого журналиста, которого устраивал такой расклад. Ничего плохого нет в том, чтоб довольствоваться малым и находить в этом приятные моменты – так думал Цинхуа, да и большинство, наверное, согласилось бы с ним. — У меня не так много времени, – вот так, всего одна фраза, сказанная, в принципе, безэмоционально, заставила Цинхуа нервно вздрогнуть и слишком уж быстро протараторить первый вопрос. Опрашиваемый легонько выгибает бровь и молчит, прежде чем даёт ответ: — Я привык подобное слышать от коллег, но не от журналистов. Объясню доступно, но пеняйте на себя, если ответ затянется. И улыбается, легко так и почти незаметно, словно сторонясь такой гримасы. Рассказывает с лёгкой надменностью знающего своего дела человека, однако, объясняя узкую терминологию. Цинхуа даже волноваться перестает, завороженно смотрит за человеком, кто глыбой льда подтаивает: начинает чуть улыбаться, углубляясь в родную сферу, жестикулировать. — Ладно, следующий вопрос? Ой. В висках стреляет, и нервозность возвращается. В блокноте все перемешалось, тьфу, в голове, записи-то в порядке. Минуты две проходят в шуршащем молчании, уже спиной чувствуется чужое недовольство. Да уж, неудобно отвлекать такого важного человека от дел, а тем более красть время своим копошением… — Ююбу? – прерывает молчание исследователь. — Что, простите? – это научный термин? Что такое? Неловко… — Берите, если хотите. Вон, на столе в тарелке, зизифус или ююба, полезная вещь. Цинхуа аккуратно берет сухофрукт и задумчиво вертит в руках. Откусывает, а потом берет ещё пару штук. Вкусно. Как-то становится уютнее, ещё этот...ююбу кислит. Даже в блокнот смотреть не надо – вопросы начинают идти сами. — Лавров не хватаю, но некоторые мои труды известны повсеместно. Но… Цинхуа чуть подается вперёд: — Но? Вы не видите смысла в почестях и прочем "юношеском"? — Юность не виновата в том, что хочет засветиться, пропихивая сомнительные идеи не только в научную среду, но и в интервью. Мне претит то, что этим страдают и уважаемые мои коллеги. Шан Цинхуа хмурится. Стремление к известности вроде ж свойственно многим людям. Да и если ты на вершине внимания с детских лет, стоит привыкнуть к этому и не замечать. И наслаждаться. — Так что, отвечая на ваш вопрос, нет, мне не жаль, что не все мои исследования нашли должное признание среди неискушенного общества, – он вздыхает. Слишком тяжко: — Если уж и говорить об известности, можно вспомнить моего коллегу, Ло Бинхэ. Невозможно не засмеяться – вот Цинхуа и прыскает в кулак, нарушая некоторые правила. Иногда перед офисом не протолкнуться, и тогда ясно, что кое-кто наведался к Цинцю. Кое-кто очень известный, с шикарной копной волос, влиятельный и. Заискивающий перед "великим журналистом". Перед Шэнем то бишь. Первый визит прошел под девизом "А я только проверить, чтоб в интервью не было неточностей, а ради подарка вот вам ещё один учёный, спрашивайте, сколько хотите''. В осадок выпали все, а через буквально пять минут бросились ловить удачу. Цинхуа тогда стоял с огромной кипой бумажек в руках и боязливо заглядывал в главный зал. Очень хотелось. Чего? Тоже участвовать в этой "богемной суете", готовить диктофоны, мило переговариваться с помощниками и двумя пальчиками брать стаканчик с кофе, а потом просить хороший кофе, ну что вы, тут такие гости. Нет. Ни в жизни. Ему – носиться с черновиками; быть на подхвате, хотя это даже не его компетенция; эти самые стаканчики из-под напитков сгребать в сторону и нести в мусор, а то вдруг запачкают что-нибудь важное. И вздыхать вместе с секретаршей, мол, какие гости. — Ваш визит к нам тогда наделал много шуму. И последующие разрешения на интервью. Можно сказать, мы единственный журнал, с кем вы сотрудничаете. Это большая честь. Да, Мобэй Цзюнь отличался не только заслугами в крионики, своими экспедициями на Север, но и нежеланием принимать журналистов или участвовать в телепрограммах. Даже самых-самых научных. — Бросьте, просто в вашей редакции есть...нечто особенное. Цинхуа понимающе улыбается. Гордость берет. Всё-таки его работа хороша, даже неприятные мелочи всего лишь мелочи, есть те и то, ради чего их можно пережить. Вот ради таких моментов, например. Мобэй вдруг щурится: — Я бы тоже хотел задать вам пару вопросов. Если можно. Ох. Это неожиданно. И вроде же не по правилам? Цинхуа судорожно листает блокнот, ужасаясь, сколько всего успел написать. На диктофон полагаться не хочется, привычка вот такая. А потом хочется пискнуть. Надо ещё раз проверить. Неужели это акростих..? — К...конечно, это может стать новым форматом, – не согласиться на такое невозможно. Мобэй Цзюнь вдруг улыбается широко: — Свободны ли вы, скажем, сегодня часов в семь вечера? Цинцю чертыхался долго. Во-первых, запас успокоительного у него закончился, а во-вторых, Цинхуа все ещё бродил по кабинету. Хорошо, что руки заламывать перестал. Но не причитать: — Я...что, если, – Цинхуа запустил пальцы в волосы и почти сумасшедше уставился на сослуживца, – если я все испорчу? Слишком громкий осуждающий вздох: — Интересно, что заставило тебя так думать? Это не работа, где нужен идеальный текст, это жизнь. — Так это ничего не меняет! Ты его видел. Цинхуа наконец останавливается. — Да, и говорил с ним, а он смотрел в твою сторону, – Шэнь уже прошел стадию гнева, теперь сидит и наблюдает за душевными муками. — О боже, ещё хуже! Если он уже себе напредставлял одно, а в итоге буду я. Как всегда. — И что? Если изображать что-то ненастоящее, присыпать сладкими блёстками, ничего не получится. — Жалко. "Сладкие блестки" были бы очень кстати. Цинцю стучит пальцем по столу, отбивая каждую букву: — О. С. Т. Ы. Н. Ь. Ты или понравился ему уже или сделаешь это сегодня. Точно. Выше нос, да? Уверенность в хорошем исходе событий наполняет тело, расходясь по всем атомам. — Если так...то я пойду, не хочу опоздать. Аплодисменты сухо разносятся по помещению: — Так и надо. Шуруй! И он идёт навстречу чудесному человеку, улыбаясь всему миру, улице, своей удаче. Даже если ничего не получится, даже если это дурацкий сон, то почему бы не насладиться моментом? Жизнь ведь и есть – мозаика, отреставрировать только надо некоторые кусочки: убрать что-то или вставить. Может, новый кусочек потянет за собой новые, там, где есть Мобэй, а может и нет. Цинхуа ещё не знает, что через неделю увидит свое интервью на первой странице; что через месяц его крепко поцелует почти мечта; что через полгода среди снегов всё-таки надо будет спросить про акростих; что...