Ответы

В принципе, Шан Цинхуа был доволен всем. Абсолютно, без исключения, каждым днём своей жизни, наконец-то пришедшей если не к финалу, то к самой приятной части. Просыпаться пораньше, благодаря привычке, выработанной с годами, неизменно утыкаться в мех, нежно щекочущий кожу, приподниматься на локте и оглядывать комнату, сверкающую на утреннем солнце светлым, прозрачным льдом, а потом медленно, предвкушая любование произведением искусства, опускать взгляд на спокойное лицо Мобэя. Он спит рядышком, сбросивший покрывало, расслабленный такой; прекрасный. Можно аккуратно вести рукой по волосам, так, чтоб не прогнать сон. Хорошо-то как! Цинхуа жмурится. Сам не знает, от чего. Может, от солнца, но уж точно тут замешано...счастье? Да, он наконец-то счастлив, так, как и не мечтал, когда… Вот об этом вспоминать не хочется, ой как не хочется. Восторженное расположение духа соскальзывает меховым одеялом с плеч, а мерзкий холодок смахивает улыбку с лица. Цинхуа прекращает ворошить волосы короля, аккуратно выбирается из кровати и подбирается к зеркалу. Пальцем трёт замёрзшее стекло и замирает надолго, склонив голову и обхватив себя руками. Всё-таки есть вещи, которые лучше бы позабыть, да? Когда сгребают в охапку, прижимают к себе – так, что трещат кости, но уже намного осторожнее и заботливее, чем раньше – сложно думать о плохом. Хочется уткнуться носом в крепкую мужскую грудь и… — Что-то не так, – даже не спрашивает, утверждает Мобэй-цзюнь. И ждёт. Не давит этим, просто позволяет решить: поделиться тревогой или нет? Эта оголтелая чуткость приятна до жути, до вопросов: а правда ли все? Может, опять откинул копыта и впереди – новая реальность, а сейчас перед глазами мелькает окошко загрузки? Приходится частенько одергивать себя и напоминать, что все нормально, что… — Я ненавижу свои воспоминания о прошлом. Очень крепко прижимают, почти вдавливают и кладут подбородок на голову. Тяжеловато, но уже привычно. Тепло. Холодно. В квартирке, которую Шан Цинхуа снимал с первого курса университета стены и полы тонкие, хлипкие, можно совершенно спокойно хранить молоко на столе без страха, что оно скиснет на второй день. Нет, не скиснет, а если поставить к окну – превратится в лёд, молочный лёд. Ну ладно, это преувеличение. Но всё-таки! Диван ужасно, ужасно громко и противно скрипит, словно древнее зло, вылезающие из ржавой горы, своего логова. Свет отключают чаще, чем воду, но воду отключают три раза в неделю. На тараканов можно охотится с копьём и жарить на ужин. Соседи слева – мафиози из низов, соседи справа – наркоманы. Ну хорошо-хорошо, это тоже гипербола! Силы жить в такой халупе кончились к концу второго курса, и решение проблем нашлось неожиданно, хотя и вполне предсказуемо. Что люди любят? Хлеба и зрелищ. И котят. И порно. На последнее и сделал ставку Цинхуа, превратившись в Тянь Да Фай Цзы, писателя низкопробных рассказов. Которые, кстати, разлетались лучше горячих пирожков и прочей снеди в вузовской столовке. Уже и не вспомнить, откуда пришла такая идея, но она работала! Правда пришлось очень быстро разбираться во вкусах взыскательной аудитории. Однажды он написал хороший — по-настоящему хороший текст об ученике, влюбившимся в собственного учителя и поплатился потерей рейтинга, донатов и статуса. Больше таких ошибок совершать не хотелось, поэтому на свет родился пресловутый «Путь Гордого и Бессмертного Демона». И стертые пальцы, ежедневные главы по 15 тысяч знаков и гневные комментарии, павшие на голову. И деньги. И проблемы со спиной, постепенное превращение в хикку, зацикливание на истории, которая даже не соответствовала собственным представлениям о качественном тексте. И… — Мобэй, — Цинхуа вжимается ближе и улыбается, потому что...тепло, наконец-то тепло и спокойно, — я ненавижу воспоминания о прошлом, но без него не было бы всего самого лучшего, того, что происходит сейчас. Ему не отвечают, но есть уверенность: эта мысль понятна им обоим. В следующую секунду Шан Цинхуа взвизгивает – его неожиданно подхватывают на руки.