Ответы

Каково это: понять, что всю жизнь придётся прожить заново? То есть, даже не всю, потому что умереть в двадцать пять — позор, особенно, если смерть забирает тебя из розовых пушистых тапок и уютных спортивок, рассматривает, в своих крючковатых пальцах вертит и решает: а иди-ка ты, братец, поживи ещё. Мол, чего ты полезного сделал? Написал бездарнейшую новеллу, сорвал куш и рад; стёр свою задницу о стул, когда не выходил из квартиры месяцами? Нет, конечно, эта жизнь даже на существование похожа не была, это и самому ясно. Даже смерти ты не нужен, да? Как жаль, что истошный ор младенца — дело обычное, как жаль, что новорожденные не умеют материться! Первый раз желание вернуться назад, в свой мир, появилось лет в пять, когда толпа толстощеких детишек сомкнулась, навалилась и задавила издевательствами. Из-за чего? Да кто бы понимал. Может, подражая взрослым, старались укрепиться в своём мирке за счёт более слабых, может, видели что-то веселое в том, как худенький мальчишка прячется ото всех на ветках дерева или бежит прочь, завидев кого-то из своих «друзей», но никогда не ругается в ответ. Наоборот, всячески доказывает: глуп, безответен, можно продолжать мучать. Рос Шан Цинхуа, крепла уверенность: раньше — в своём, дурацком человеческом мире — было лучше. Намного. Ну и что, плевать на совершенно пустую жизнь без этого заклинательства, красивейших мужчин и женщин, шикарных демонов… Когда появился Мобэй-цзюнь, одна сторона души продолжала истошно вопить о прелестях прошлой жизни, а вторая вторила ей в унисон о прелестях, но уже демонических. Потом обе половинки затихали, уступая место прагматичной частичке. Надо из имеющегося положения извлекать выгоду — вот так вот. Только где она..? — Ты бы хотел вернуться в наш мир? — однажды спрашивает Цинцю, за веером прячет напряженный взгляд и все равно выдаёт свою заинтересованность в ответе. Цинхуа долго греет руки о пиалу с чаем, дует на жидкость и совершенно не спешит отвечать. Отставляет пиалушку. — Меня избивали на протяжении скольки-не-знаю-лет; мой пик считается самым позорным и ненужным в мире заклинателей, а в обучение ко мне поступают те, у кого совершенно не осталось вариантов. Никаких. Веер, прекрасный веер работы искусного мастера, начинает мелькать чаще, но его хозяин ничего не говорит. — Моя Система, в отличии от твоей, не делает поблажек, объяснять ничего никогда не хотела и, наверное не будет; никакого Цингэ, спешащего мне на помощь в любой момент, нет. — Давай мы не будем об этом, — эта тема всегда задевает лорда Цанцюн, а сильнее всего тогда, когда рядом Бинхэ. Неужели это — вина? — Нет уж, будем, — Цинхуа сосредоточенно и грозно смотрит на собеседника, — сам спросил, страдай теперь. Не забудь еще о том, что мой муж не умел ухаживать, но умел делать из людей боксерские груши. Ну и много чего еще. Бамбуковый лорд лицом даже темнеет, подводя черту: — Значит, отправился бы назад. Цинхуа хмыкает и с удовольствием осушает пиалу. — Даже остывший чай все ещё чай, а если добавить льда, то вообще красотища. Не хочу я в наш мир, мне тут классно. — Дело в приспособленности? — Неа. В том, сможешь ты найти что-нибудь хорошее в сложившейся ситуации или нет. — Это одно и то же, дурень, — Цинцю щёлкает веером, который на протяжении всей беседы нагнетал воздух аки маленький вентилятор. А потом закрывает его и откладывает в сторону:— тебе кипятка долить?