«Добрые сердца»

// Франция всегда завораживала Бестужева-Рюмина. Очаровательные улочки, изысканная кухня и, прогремевшая своей известностью на весь мир, Эйфелева башня. С детства Миша грезил о том, чтобы посмотреть с её верхушки на Париж, медленно поедая круассан в компании близких. И в 13 лет его мечта сбылась. Каково было удивление мальчика, когда под елкой, вместо привычных огромных коробок с лего, он увидел завёрнутый в ярко-красную фольгу конверт. — Смелее, — подбадривала ребёнка улыбающаяся мама. Трясущимися руками Рюмин разорвал пеструю упаковку, доставая из неё белый конверт. Он вскрыл сургучную печать (мама постаралась сделать все в лучшем виде) и вытащил два билета. Билета в сказку. На обратной стороне конверта аккуратным почерком было выведено «Joyeux noël, Michelle». — Мам, ты лучшая! — Бестужев кинулся женщине на шею. Вдруг, пытаясь сделать максимально серьезное лицо, что было практически невозможно, учитывая то, насколько счастливым он был в тот момент, мальчик проговорил — Отныне называй меня Мишель Бестужев-Рюмин. // — Пестель! Как дела? Не думал, что сегодня твоя смена, — облокотившись на стойку, Сергей пожал руку невысокому парню лет 18. Грязный фартук и нахмуренные брови не делали его вид особо дружелюбным, поэтому новый посетитель «Шаурмы номер один в России» осторожно добавил: — Все в порядке? — Да, — хриплым голосом юного курильщика ответил парень, — просто я сегодня официант, бармен, уборщик и мальчик для битья в одном лице. Всем, видите ли, резко потребовались отгулы, а я, как обычно, ездовая лошадь. Ты как поживаешь, Апостол? Из-за спины зеленоглазого выглянул Бестужев-Рюмин, пробормотав: — 19 лет — время уже наконец определиться с именем, Ипполит-Сергей-Апостол. — Ипполит? Серёг, вот твой братишка обрадуется, если узнает, что ты приплёл его к своим хождениям в народ, — официант-уборщик-бармен отвлёкся от выполнения своей работы, чтобы посмотреть на Бестужева, — Я Пестель. Паша Пестель. Очень приятно. Обычно люди какое-то время окидывали его и аппарат взглядом, подбирали слова, поэтому Миша очень удивился тому, что Павел сразу же стал разговаривать с ним на равных, не обращая внимания на его внешний вид. — А я Бестужев-Рюмин. Мишель Бестужев-Рюмин. Сергей наконец опомнился и, бросив слегка обиженный взгляд на товарища, сказал: — Паш, сделаешь, как обычно, ладно? Мы пойдём сядем вон за тот столик, — он указал на местечко у окна. — Конечно, барин, а мух от вас не отогнать? — И это тоже можно. Несмотря на то, что парни решили сесть в самом углу, немногочисленные посетители забегаловки то и дело косились на Бестужева-Рюмина. И хотя за год стоило бы к этому привыкнуть, Мишу угнетала мысль о том, что за такой короткий по меркам Вселенной промежуток времени восторженные взгляды сменились псевдожалостливыми. — Итак, — из задумчивого состояния его вывел товарищ по группе поддержки, — думаю, ты хочешь услышать объяснение всему, что произошло. — Как ты догадался? — сохраняя недовольный тон пробубнил Рюмин, пристраивая кислородный баллон рядом с крохотным диванчиком. Усевшись, Бестужев принялся осматривать зал. Старые дешевые обои в цветочек, отвалившиеся в некоторых местах, явно повидавшая виды барная стойка, небольшие обшарпанные столы и ободранные диваны ставили под сомнение громкое название кафе. — Что ж, — делая вид, что пропустил предыдущую реплику мимо ушей, начал парень, — меня зовут Сергей Муравьёв-Апостол, и я болен ОКР. Если не слышал о таком заболевании, то расшифрую: обсессивно-компульсивное расстройство. И посещение групп поддержки людей с разными заболеваниями — идея, без которой я жить не могу. Бестужев посмотрел на него с широко распахнутыми глазами. Парень впервые за долгое время почувствовал стыд. Он ведь за каких-то два часа успел проклясть Серёжу и пожелать того, что адекватному человеку не приснится. — Прости, — тихо выдавил Рюмин, — я слышал о таком, но не подозревал, что человек с больной менталкой может быть настолько жизнерадостным, — произнеся это, парень прикусил язык. Всего лишь один год сделал его черствым и злобным, что даже в такой момент он не мог не вставить что-нибудь ядовитое. — Кушать подано, — напряженную обстановку внезапно разрядил Пестель. Шутливо поклонившись, он поставил на столик поднос с двумя большими шавермами, — у вас были такие кислые лица, что я и Рюмочке, — Паша подмигнул Бестужеву, у которого от ярости чуть пар из ушей не пошёл — не спросив, сделал то же, что и тебе, Апостол. — Черт! — проглотив обиду за «Рюмочку», вскрикнул Миша, — я забыл взять деньги у мамы. Глаза Муравьева на секунду безумно засверкали. — Слушай, я за тебя заплачу. — О, было бы неплохо, — только увидев перед своим носом еду, Бестужев понял, что группа поддержки была настолько утомительной, что сумела разбудить его аппетит, — я могу перевести деньги тебе на карту, как приеду домой. — Можешь не возвращать. Но я бы хотел попросить тебя об одолжении: — Муравьёв прищурил глаза, расплываясь в хитрой улыбке, — познакомься с моей компанией. — Ого, никогда в психушке не был! Муравьёв нахмурился, а Пестель, как бы ни старался сохранять спокойствие, согнулся пополам от смеха. Однако Серёжа опять пропустил слова Рюмина мимо ушей и продолжил: — С одним из союза шизофреников ты только что имел честь разговаривать. У Паши СДВГ. Удивительно, что его вообще на работу взяли, но, видимо, здоровый человек сюда добровольно работать не пойдёт. — Союза кого? — Бестужев непонимающе покосился на Апостола. — Шизофреников, — с умным видом произнёс Сергей, — прикол в том, что у каждого из тех, с кем я регулярно общаюсь, есть какая-то болезнь. Понимаешь, — парень вмиг посерьёзнел, — только в компании больных людей тебя действительно слушают, а не ждут очереди рассказать о себе. Я пойму, если ты посчитаешь это сумасшествием и пошлёшь меня. По сути, это оно и есть, потому что у меня и правда беды с менталкой, как ты выразился, — Сергей снова расслабился и усмехнулся, — но я тебя сразу заметил. Не знаю, как это объяснить, но ты чем-то отличаешься от всех несчастных, которых я видел раньше. Поэтому и решил рассказать тебе обо всем этом. Бестужев просидел молча с минуту. Перед глазами мелькала плачущая на первом этаже их дома мама, думающая, что ее никто не видит. Друзья, постепенно сливающиеся по мере ухудшения болезни. Год страданий и самобичевания. Рюмин прикрыл глаза, шумно выдохнул и тихо произнёс: — Когда встречаемся?