Главное — решиться сделать первый шаг

— Ну, если не возьмут — пойдешь барменом, — парень, сидящий за столом напротив Юры усмехается, делая большой глоток чего-то из своей кружки, — и швец, и жнец, все дела. Музыченко кинул на него какой-то раздраженный взгляд, намереваясь запустить в парня салфеткой. — Вань, честное слово, ты допиздишься. Последний вскидывает руки в примирительном жесте, капитулируясь. День не задался с самого утра, когда он, потерявшись в бесконечных питерских дворах, нашел нужную школу только с божьей помощью. Опоздал, нервничал, что никто его не примет, что все, проебал. Ему про эту школу Ванька рассказал, мол, племяшка там учится, там как раз препод нужен: иди, пробуй. Юра тогда к этому предложению скептически отнесся, потому что ну какой из него учитель? Играть-то одно, а учить уметь надо, с детьми ладить. Но деньги позарез нужны как никогда. С прошлой должности музыканта в ресторане, за которую он не очень-то держался, но все же, его поперли, а за квартиру платить надо бы. Плюс еще помощь родителям, да и вообще без работы сидеть было тяжко. В целом, работа неплохая, платят достаточно, да и расположение хорошее, удобно добираться. Но есть одно важное но, которое Юру немного стопорило — творческий руководитель из него так себе, хотя Рудбой и уверял, что возня с детьми — плевое дело, без особых заморочек и проблем. Его мнение по этому вопросу, очевидно, очень авторитетным считать нельзя, хотя бы потому, что даже с его племянницей его один на один не оставляли ни разу, что не удивительно, но надежды не вселяет. В общем, в школе он этому директору, который на вид был одного с Музыченко возраста, попиликал что-то на инструменте, состроил из себя солидного дядечку, с благими намерениями и светлым умом. Возможно, таковым он и являлся, но не на этом странном собеседовании уж точно, когда его встретил какой-то цыганский табор, во главе с парнем, с абсолютно потерянным взглядом, что назвался Даниилом. И теперь сидел пил отвратный кофе в каком-то богом забытом месте с Ваней Рудбоем напротив, что самодовольно ухмылялся. Чего он радуется — непонятно совершенно, потому что Юре вот погано. Понятно, что если его так выдворили из той школки, значит никому он там не сдался. Он вдруг понял, что голубой — самый красивый цвет глаз. И осознал он это, смотря не в глаза напротив. У Ваньки они то ли синие, то ли еще какие-то, Юра, честно сказать, не присматривался особо. Просто вспоминая все сегодняшнее утро, Юре вспомнились и глаза. Красивые такие, глубокие, растерянные немного, он таких еще никогда не видел, честно. Он помнит, там были девушки, красивые тоже, но их образы уже начинали искажаться в памяти за те несколько часов, что он сидел с Ваней. А вот тот парень ему запомнился лучше. И его длинные волосы почти до плеч, закрывающие уши, кофр с инструментом на коленях, его розовые щеки и поспешный побег. Он даже имени его не знал. Не знал, увидятся ли они еще хоть раз. Да и видел он людей посимпатичней, и девушки там были ничего, но врать себе бессмысленно и не получается. Короче, исповедь получилась так себе, а Ваня уже заскучал. — Короче, Юрец, — Рудбой мотнул головой, отбрасывая назойливую челку, лезущую в глаза, — не кисни, если че — на улице не останешься. Он хлопнул друга по плечу, надевая кепку и солнечные очки, закрывающие половину его лица, явно дорогие, как крыло самолета. Конечно приятно понимать, что друзья тебя в подворотне не бросят, как не бросали до этого тысячу раз в ситуациях и похуже, но чувствовать собственную беспомощность и невостребованность — неприятно и унизительно. Они вдвоем покидают сомнительное заведение, оставив положенные чаевые, и курят там же неподалёку. В томительном ожидании Юра планирует провести следующие пару дней, не зацикливаться оказалось почти невозможно. Потому что, ну чего греха таить, хотелось вернуться хотя бы к тем голубым глазам. *** Это незаконно. Просто так нельзя — одним своим видом будоражить нутро приличных мальчиков, к которым Паша себя, пока еще точно, причислял. — Дань, ну, а вдруг, — девушка вкрадчиво пытается направить мысли директора в нужное русло, — просто возможно, что именно он нам и нужен. Но директор только отмахнулся, роясь в своих бумажках. На провокации Ани он не реагировал и не собирался. У него все еще была надежда на хорошего преподавателя, с должным образованием и всей нужной макулатурой. Просто, если взять такого как этот Юрий Юрич, человека, без удостоверения, что он может работать с детьми, — могут появиться проблемы, решать которые придется самому Дане, вот он и сопротивлялся. — Действительно, Дань, — Саша удобно устроил задницу в кресле в углу директорского кабинета, чувствуя себя как дома, — нам выбирать не из чего, да и это всего на пару месяцев, потом Аркаша вернется, и все как раньше будет. Но Мустаев только головой качает, окидывая взглядом двух преподавателей, хмурит брови. Какой-то цирк с конями начинается, а сам Даня в этом самом цирке не выступает, и потому начинает злится. — Советы свои, — он давится язвительной фразочкой, пытаясь не накалять атмосферу, — посоветуйте друг другу, а я еще поищу. Саша устало выдохнул, Аня фыркнула недовольно. Вообще, она сама бы к Мустаеву не пошла бы даже под страхом смерти, советы она действительно раздавать не мастак, но Паша так тяжело вздыхал, что плюнув на все свои нежелания, девушка отправилась к директору. Саша подбрасывал монетку, все еще сидя в своем кресле, развалившись на нем, как царь. — Давайте решим вопрос по-взрослому, — вдруг предлагает Анисимов, улыбнувшись заговорщически. Он вертел ту самую десятирублевую монетку в пальцах, она брякала о его кольца. — Камень, ножницы, бумага? — усмехается Анечка, уже собираясь уходить, останавливаясь около двери, уже готовая сделать скорбное лицо, покачать головой в ответ на Пашин очевидный вопрос и страдальчески вздохнуть. Нет, мол, злой директор непреклонен, и никакие ни кнут, ни пряник его не берут. Даня посмотрел на Сашу тяжелым, усталым взглядом. Но тот и не думал отступать. — Кинем монетку. Даня выдыхает шумно, сдерживает себя, чтобы не запустить в непутевого гитариста тяжелой папкой с копиями документов. Он прикрывает глаза, Анечка опасливо берется за ручку. Воздух сейчас в комнате потрогать можно, Аня чувствует, что скоро придется читать последнюю молитву. Не будучи верующей — это будет затруднительно для нее. — Ты серьезно? — Даня почти в ярости, Сашеньку хочется задушить, и это отнюдь не сексуальные фантазии одного из них, — бросить монетку и решить судьбу скрипачей этой школы на ближайшие пару месяцев? Саша поправляет волосы, выбившиеся из хвостика на затылке, и поднимается со своего места, как ни в чем ни бывало разминает затекшие плечи, потягивается на кошачий манер, глазами шальными сверкает. — Да, — он пожимает плечами, — орел — берем того чувака первого, решка — берем Юру и заканчиваем мозготрепку. За окном послышались сирена «Скорой», однозначно дурка, однозначно за ними. И не то чтобы Даня уже совсем отчаялся, через знакомых можно было бы через какое-то время найти нормального препода, может быть скрипач он был бы так себе, зато с образованием, дипломом, и все чинно, мирно, по закону. Но, возможно, это так духота в комнате влияет, или Сашины заискивающие взгляды, и близость глупого, но решения проблемы будто скидывало тяжесть с плеч. Или не решения, то тогда стало бы понятно, что к криво записанному на бумажке номеру Юры можно будет даже не возвращаться. — Орел — я выиграл, решка — ты проиграл, — шепчет Даня, смотря на блестящую монетку. Она прокручивается в воздухе пару раз, падая на Сашину тыльную сторону ладони, на нее уставились две пары глаз. Он усмехается, убирает вторую ладонь, закрывающую ответ. — Блять.