Больше, чем...

      Марианне был двадцать один год, и она училась на последнем курсе журфака МГУ.       Себя она никогда не считала особенно красивой — дома не принято было акцентировать внимание на привлекательной внешности. Мама обычно говорила, что женщина, в первую очередь, должна быть умной и самостоятельной. Но однажды ее однокурсница, Надька Рыжова, восторженно тряся своим телефоном, с придыханием выпалила:       — Смотри!       Сначала Марианна ничего не поняла, что происходит. Надька пояснила:       — Ты похожа на французскую актрису — Эммануэль Беар!       Девушка посмотрела на фотографии, но не нашла ни одного сходства. Переубеждать Надьку было бесполезно, тем более, что с ее настойчивой подачи похожесть подтвердили еще половина группы. Тогда Марианна снова взглянула на картинки. Типаж у них был, конечно, общий: большие глаза, пухлые губы, обе шатенки с вьющимися волосами. Но что это меняло? Сравнение с актрисой, тем более иностранной, по какой-то советской манере, въевшейся в генетическую память, немного льстило. Однако Марианна и сама всегда невольно чувствовала себя прекрасной. Это происходило тогда, когда на нее обращали внимания мужчины, когда ей делали комплименты на улице и в метро, когда она поглядывала на себя в зеркало, чтобы поправить прическу, когда она покупала кофе в «Прайме» и кассир, который должен был принять ее заказ, мешкал и тормозил, прежде чем нашел слова:       — Ой, это я на вас засмотрелся.       Больше на ее жизнь такое занятное обстоятельство никаким образом не влияло. Да и день сегодня вышел совершенно обыкновенный.       Марианна вышла из дверей университетского корпуса на солнечную Моховую и прищурилась, пытаясь разглядеть в потоке машин серый «Хендай». Автомобиль мягко притормозил у тротуара. Девушка прыгнула в приоткрывшуюся переднюю дверь и они сразу же тронулись с места — парковка здесь была запрещена.       Замечая, что Влад любуется ей, она слегка оправила юбку на коленях.       — То есть, ты ехал через пол-Москвы, чтобы меня забрать?       — Ну да. Я же могу подхватить свою зайку, когда она устала, — ласково сказал он, удерживая руль.       — Не то слово, — ответила Марианна, — Проект защитили, слава богу. Ни одного вопроса на теме, представляешь? А мы вчера парились в чате, что придерутся к модели или еще к чему-нибудь…       — Потому что ты у меня — умница, — просиял мужчина и, остановившись на красный сигнал светофора, чмокнул девушку в губы. В эту секунду Марианна ощутила такой прилив удовольствия, что чуть не замурлыкала, как кошка.       — А как в школе дела?       — Как еще могут быть дела в школе: просто ужасно, — рассмеялся Влад, — Воюю со всеми с пятого по одиннадцатый. Физкультуру прогуливают, нормативы сдают с грехом пополам… Потерянное поколение.       — А что, другой учитель еще не вышел?       — Боюсь, что и не выйдет уже никогда. Сначала объявили, мол, на соревнованиях, будет не скоро. А оказалось, что его жена бросила и он беспробудно бухает в какой-то деревне под Архангельском. Детям так и сказали: уехал пока ваш физкультурник за медалями, пишите письма. Им этого объяснения — за глаза. Если проверяющие нагрянут, то им другая версия: получил на месте травму и остался лечиться. Даже соревнования подтянули какие-то подходящие, по дзюдо или тхэквондо, что ли. Тут главное, чтоб не опомнились, что он каратист.       — И ему никто не поможет?       — А чем там поможешь? Только увольнением пригрозить. И то, сейчас учителя физкультуры где найти лишнего? В школу же добровольно идут только чокнутые. Вроде меня, — усмехнулся Влад.       Девушка взглянула в окно.       — Да уж. Вместо этого всего я бы, если честно, просто снова хочу ходить в школу.       — Детей заведем и сходишь.       Марианна прикусила язык. Беспокойство, которое возникало от таких полушуток Влада о планах на будущее, начало тянуть желудок.       Домой добрались быстро — в четыре часа машин на дорогах было еще не так много. Мужчина открыл ей дверцу автомобиля и подал руку, как истинный джентльмен. То, что у многих пар случалось только в конфетно-букетный период, сохранялось и в их совместной жизни.       Войдя в квартиру, Влад поставил на пол свою сумку, разулся, не зажигая свет в прихожей. Марианна осмотрелась, как будто была здесь впервые. Она не могла поверить, что в эту квартиру она въехала только полгода назад.       Они встретились на выпускном ее младшего брата, который, по-сериальному стечению обстоятельств, учился в одном классе с его младшей сестрой. Когда-то и Влад работал в этой школе учителем физкультуры — когда-то и Марианна закончила ее с отличием. Ни он, ни она не замечали друг друга, пока не оказались на неофициальной части вечера, в ресторане с французскими окнами и верандой, находившимся неподалеку от Ярославского шоссе. Полумрак зала отсвечивал какой-то странной синевой. Выпускники, устав от дебильных конкурсов ведущего в алом пиджаке, разбежались по углам: курить, целоваться и распивать то, что доставали из запасов из-под полы. Пьяные взрослые тоже расходились туда-сюда, к столу и до танцпола, как мухи, очнувшиеся посреди теплой зимы.       Марианна, чувствуя, что шампанское хорошенько успело дать в голову, двигалась под Элджея на полупустой площадке между баром и столами. Потом танцевала в какой-то компании из учителей и родителей под Артура Пиржкова, потом под «Яблоки на снегу» и другие хиты ранних восьмидесятых. И как только она почувствовала себя максимально счастливой и свободной, как только в ее голове пронеслась одна лишь легкая мысль о том, что ей не нужны никакие отношения, чтобы наслаждаться собой и голодными взглядами одиноких папаш, объявили медленный танец. В колонках заиграла очередная попсовая исполнительница, а перед Марианной возник он.       — Разрешите пригласить, — уверенно сказал подошедший и взял девушку за талию. Он оказался так близко, что она практически ощутила его дыхание на своей коже.       — А как вас зовут? — громко спросил мужчина у самого уха.       — Марианна, — ответила ему девушка точно таким же образом — иначе говорить было невозможно от музыки и визга ошалелых от свободы и веселья юнцов.       — Слишком красивое имя, — партнер просиял от своего же собственного комплимента, — А меня — всего-навсего Владислав.       Марианне никогда не нравились мужчины с бородой, но в этот раз, в полумраке зала, под легким градусом ей показалось, что Владислава она не портила и даже не старила, а наоборот, придавала той самой брутальности, которая была по душе многим женщинам. Она не любила и лысых мужчин, но и теперь девушка не обратила на это внимание.       — А вы чья, я извиняюсь… Родительница?       — Женьки Васильева.       — Того самого, значит, который мою Аленку бросил.       Марианна уже была в курсе большого скандала: ее младшего брата поставили танцевать школьный вальс как раз с Аленой Кожаевой. Пара вышла довольно красивая: рослая и стройная брюнетка очень подходила высокому и светлому Женьке. Но мелкий внезапно воспротивился и объявил, что выступать будет только с Ирой, мощной и коренастой, которая, к тому же, выглядела не по-девичьи вульгарно, да и казалась старше своих лет. Обе матери были в ужасе, Алена хохотала и подкалывала Женьку, Женька ходил за Ирой, Марианна с Владом танцевали и смеялись над этой простой и наивной историей.       — Может, выйдем? А то душновато тут.       Девушка согласилась. Он снова легко коснулся ее талии и вывел на веранду, где толпились оголтелые выпускники в облаке пара от вейпа. Они прошли на край деревянной площадки и остались под крышей. Накрапывал дождь.       Влад закурил и предложил сигарету Марианне. Та отказалась.       — Не курите? Мое уважение.       — Берегу связки.       — А вы певица?       — Я журналист, — ответила Марианна и улыбнулась. Показалось, что вышло как-то не очень логично. Но Влад не обратил внимания.       — А я училка, — сказал он и тоже улыбнулся, — Просто так, без всяких.       — Зря вы. Всегда уважала учителей. Вот не стала бы журналистом, может быть, пошла бы преподавать.       — Это дело такое, моя дорогая. В этой профессии надо любить детей, я их люблю. Это в университете можно, пару отвел и ушел домой. А в школе без любви не получится: с ребятами надо общаться, как со своими, все их беды, все проблемы, все берешь на себя. Два года классным отработал, уже начинаю понимать, что тут к чему. Ну что, — произнес Влад и бросил тлеющий бычок в мусорное ведро, — Пойдемте, как говорится, отсюда?       Дождь разошелся. Было холодно и отовсюду веяло сыростью, но ни он ни она ничего не чувствовали. Влад скользил по Марианне пьяно-очарованным взглядом, держал за руку, изучал ее лицо, глаза, губы. Марианна, которая привыкла общаться с молодыми людьми гораздо строже, позволяла ему целовать себя в щеку и касаться коленей. Они выпили еще по бокалу шампанского, вернулись на танцпол, зажгли под Бузову и ВиаГру, потом сошлись в еще одном медляке, уже под голос Уитни Хьюстон. И только под самое утро, когда поставили «Медлячок, чтобы ты заплакала», Влад точно так же, на ухо, как в первый раз, сказал:       — Марианна, это будет преступлением, если вы не оставите мне номер вашего телефона.       Девушка машинально согласилась, никак не предполагая, что он тут же исчезнет и вернется со своей темно-серой «Леновой», запишет нужные цифры и даже заставит перепроверить.       — Это точно ваш номер? — не унимался Влад, — Мне завтра утром ответят?       Марианна не знала, ответит ли она завтра утром, но на всякий случай кивнула. Кстати, Влад тогда и не позвонил. Только вечером следующего дня она обнаружила сообщение в What’s App:       Добрейшего вечерка, Марианна! :)))       Потом он пригласил ее на кофе, потом в кино, потом в парк, а потом как-то совершенно незаметно для самой себя Марианна переехала с Садового Кольца на городскую окраину и поселилась в его потрепанной холостяцкой берлоге. Теперь квартира ее стараниями выглядела аккуратнее и светлее. Но для глобальных изменений нужен был основательный ремонт, а этим заниматься никто особенно не стремился.       Они стали жить вдвоем. Обычно Марианна собирала Влада на работу с утра и приучала его завтракать — до нее он разве что выкуривал сигарету перед выходом. Затем уже она собиралась и уходила на учебу. Встречались обычно вечером, ужинали, разговаривали, смотрели кино, засыпали вместе. В выходные забегала мама Влада, Людмила Всеволодовна, все вместе пили чай, когда только с ней, когда еще и с Аленкой. Потенциальная свекровь не могла нарадоваться на счастье сына: в свои двадцать восемь лет ему, наконец-то, повезло в любви, да и не с кем-нибудь, а с девушкой, которую она давно ему присматривала. Молодая, красивая, умная, способная, из хорошей семьи, а самое главное, действительно нравилась Владу.       Случалось, что заходили его друзья: Ромик и Янка, ровесники Влада, хотя выглядели гораздо потрепаннее. Они давно были женаты и вели обычную жизнь среднестатистических тридцатилетних. Интересы у них тоже были не самые выдающиеся: пиво, нарды, отдых на природе. Марианну все это несказанно удивляло. Она привыкла видеть других людей того же возраста, но более активных, стремящихся к развитию, ярких и жизнерадостных. Ромик же выглядел намного старше своих лет и шутки у него были какие-то пенсионерские, местами грубоватые. С Янкой тоже как-то не находилось общего языка. Марианна никак не могла понять, почему она носит только джинсы и кроссовки и даже не красится, а все разговоры уходят только в блеклые сплетни и обсуждение насущных дел. Неудивительно, что в окружении Влада появление Марианны произвело фурор. Мало того, что она была молода и симпатична, так еще и одевалась с иголочки, всегда наносила пусть даже легкий макияж, много читала и могла поддержать любую беседу, кроме тех, что ей были не интересны. Ванька, другого приятеля Влада, Марианна вообще побаивалась. Внешность у него была характерная для провинциального алкаша — пусть даже она их лично и в глаза не видела, но в кино-то они были примерно такими, как Ванек. Сам по себе он был добрый мужик и даже когда-то вместе с Владом работал. Но его общества Марианна старалась избегать и не иметь к его компании никакого отношения. Единственным нормальным человеком в среде возлюбленного был его преподаватель, Борис Шукриевич, у которого Влад учился еще в институте. С ним, физиологом и кандидатом наук, Марианне было интересно и спокойно: она чувствовала в нем свою стаю.       — Влад, — громко произносил он после очередной рюмки, — Тебе пора жениться! Его не смущало, что Марианна слышала это в соседней комнате, а может быть, на то и был расчет, но девушка невольно смущалась и старалась пропускать такие слова мимо ушей. Другое дело, если они мечтали об этом только вдвоем с Владом, но когда об этом открыто говорил кто-то посторонний, это воспринималось примерно так же, как бы если гость во всеуслышание объявил о свежем пятне на скатерти или сколе на плитке в прихожей.       Ждать особенных людей в кругу знакомых Влада, как оказалось, было нечего. Вскоре после их знакомства Марианна узнала, что он ушел в педучилище после девятого, потому что никаких успехов в учебе и особых надежд в своей семье не подавал, параллельно работал то барменом, то официантом, то диджеем, потом осуществил свою мечту о музыке и собрал группу, худо-бедно просуществовавшую, пока основные участники не обзавелись семьями. Влад получил высшее образование, устроился учителем физкультуры в школу. Дети его обожали. Не было ни одного праздника, чтобы его не завалили чаями, конфетами и бутылками с крепким алкоголем; девочки рисовали его портреты, классы делали с ним селфи. Когда они вдвоем с Марианной прогуливались по парку, то обязательно встречался кто-то знакомый, и дети повисали на Владе, как игрушки на елке.       Сам Влад также жил просто и не стремился ни к каким призрачным высотам. Благотворным влиянием Марианны можно было назвать его удачную попытку поступить в магистратуру на факультет менеджмента заочно, чего ему не удавалось три года кряду. Он не хватал звезд с неба и ничего особенно не хотел. Его жизнь творилась только в момент «сегодня» — Влад не думал ни о своем предназначении, ни о самореализации, ни о том, в чем заключается смысл его жизни. Он был ограничен только работой, зарабатыванием денег, семьей и бытом. Так шли его дни, один за другим. И Влада это устраивало.       Марианна находила в этом свое непривычное очарование. После всех застеничивых парнишек с тонкими ножками, которые звали ее на кофе или в «Гараж», Влад казался настоящим мужчиной, крепко стоящим на ногах и способным рассуждать здраво. В нужный момент он всегда оказывался рядом, предлагал любую помощь, от починки замка до смены автомобильного аккумулятора. Если Марианна болела и валялась дома под горой использованных салфеток, капель для носа и инструкций от микстур, Влад привозил ей ее любимые конфеты, причем тогда он даже не мог знать, что именно ей нравится, а что нет. Подруги ей завидовали, впрочем, она сама себе завидовала — несказанное везение получить такой подарок судьбы, когда ничего хорошего уже не ждешь.       Не была в восторге только мама Марианны, считавшая, что дочь достойна избранника получше, то есть, не из рабоче-крестьянской среды. План по сведению ее с сыном своей подруги, перспективным веб-дизайнером Юрой, оказался обреченным на провал: Марианна нашла его блеклым и скучным, немного нервным, судя по тому, как у него потели ладони и как он постоянно мямлил, вместо того, чтобы говорить человеческим голосом. При всем при этом Юра неплохо зарабатывал и жизнь сулила ему неплохие перспективы. Однако девушке было с ним не так интересно, как с Владом, который был инициативен, разговорчив и опекающе-заботлив, даже когда в том не было необходимости. Тогда мама пошла другим путем. Каждый день, звоня дочери, она задавала один и тот же вопрос:       — Ну что, когда ты бросишь этого физрука?       Марианна сначала огорчалась, потом начала раздражаться, после стала класть трубку всякий раз, когда маме случалось выражать свое недовольство. После переезда к Владу общение сократилось до телефонных разговоров, и девушка, хоть и терзалась немного чувством вины, поняла, что так все-таки спокойнее.       Нет, в целом, Влад изменил ее жизнь в самую лучшую сторону. Только с недавнего времени она осознала, что что-то пошло не так.       В то утро она, как обычно, проводила Влада в школу и как только закрыла дверь и уже хотела собираться сама, как тут же разрыдалась прямо на месте. Она понимала, что сделала бы все на свете, лишь бы не идти на медиаэкономику и английский. Учеба казалась бессмысленной и тупой, дальнейшее будущее — смутным и не обещающим никаких перспектив.       Марианна уже предвосхищала что-то подобное от пар по менеджменту и ощущала тошноту всякий раз, когда в университете заходил разговор про великую и важную для общества профессию журналиста. Она ненавидела абитуру с глазами маленького лемура из «Мадагаскара», которые млели от букв М, Г и У в одном слове и хотели допытаться у девушки, свалилось ли на нее все счастье мира в день получения студенческого. Никакого намека на таковое Марианна не познала. То есть, на первом курсе она еще верила в сказку про учебу на заветном журфаке, дарующую все в этой жизни. А после второго стало понятно, что сказка становится былью только для единиц — для тех, кто действительно хотел стать журналистом.       Сама она мечтала поступать во ВГИК с тех самых пор, как себя помнила. Еще толком не зная значения этой аббревиатуры, она имела представление, что там учат на сценаристов, а большое и горячее желание придумывать фильмы шло с ней рука об руку все детство, затем и школьные годы. В одиннадцатом классе Марианну все ближайшее окружение стало склонять к поступлению в Московский Государственный, потому что все-таки имя университета — пропуск в приличное общество. К тому же, профессия журналиста казалась более денежной, более понятной, чем автор каких-то киносценариев — кто вообще видел сценариста, который ходит на работу? И Марианна, сочинявшая рассказы и сказки (и изредка, под покровом ночи, стихи), решилась писать короткие заметки. Иногда — по поводу, иногда — ни о чем. Считалось, что это важнее и полезнее, чем фантазии на листке в клетку или линейку. Девушка смотрела на серьезных взрослых и со всем соглашалась. Повода не верить им у нее еще не было.       Потом уже стало не до сказок. На парах Марианне чаще было скучно, практика заключалась в какой-то беготне для галочки: перенести кипу бумаг с одного места на другое. В одно лето она подрабатывала в приемной комиссии, где молча соглашалась, что лучше, чем журфак МГУ места просто не существует, и с ужасом ждала своего карьерного старта. Тот, в свою очередь, тоже не задался, хотя и начинался не где-нибудь, а в ТАСС. Оттуда Марианна бежала после двух дней напряженной работы корреспондента-новостника, когда события один за другим сыпались на нее как из рога изобилия, а девушка едва-едва укладывалась во время.       — Пошевеливайся, давай, — гавкала на нее кураторша Ксения, будучи старше Марианны всего где-то на год или два.       Она шевелилась, без воды и перекусов, пригвожденная к одному рабочему месту. Но Марианна терпела — взрослая жизнь не обещала сюрпризов.       — Новости — это не просто работа, — со знанием дела произносил ее молодой коллега, сосед по рабочему месту, — Тут не каждый удержится, таков удел тех, кто этим живет. Новости — это целый мир.       Марианна вежливо угукала, понимая, что свой мир, в котором она жила, пожалуй, больше, чем в реальном, придется прятать от взрослых и любопытных посторонних как можно тщательнее.       Тогда она рискнула перейти в диджитал, и там ее снова ждало большое разочарование. Оно случилось ровно в тот самый момент, когда бледный юноша, работавший с ней в одном отделе, потряс своим стаканом из «Старбакс», на котором неразборчиво и размашисто чьей-то торопливой рукой было выведено его имя, произнес:       — Наша задача — делать грамотный контент, — на последнее слово он ставил ударение с особым пиететом, — Контент, — снова выделил парень, — Двигает все. Контент — это главное. Контент — это…       Дальше Марианна уже не вслушивалась, потому что своим любимым контентом тот называл чуть ли не все, что видел вокруг: музыку, картинки в интернете, баннеры, надписи на стенах. Когда девушка принесла ему пост на утверждение, юноша, поправив очки, сказал:       — Годно, но много текста. Все хотят смотреть картинки. У аудитории другое мышление. Контент должен быть четким и по делу. Чтоб сразу раз — и в мозг.       Марианна слегка пришла в ужас и поначалу не поняла, в двадцать первом веке она находится или в дописьменной эпохе, но парень был, очевидно, прав. На толстовские тексты времени у читателя оставалось не так уж и много. Но писать коротко у Марианны не выходило. Простые предложения в одно-два слова казались ей средством коммуникации для слабоумных. Все это по шагу, по крупице привело к ее теперешнему состоянию, когда с одной стороны, от тебя постоянно чего-то хотело общество, а с другой стороны, со своей личной, Марианна никак не могла понять, что следовало делать лично ей. Все окружение стало большой злой теткой, которая взяло хворостину и погнало ее, как гуся, в сторону срочного жизненного плана: диплом — работа — семья. Но это было очень скоро и, по большому счету, неправильно. Она боялась поддаться этому влиянию и оказаться в один прекрасный момент сидящей в хрущевке неухоженной женщиной без интересной работы, красивой одежды и амбициозных планов на будущее. Боялась стать такой, как друзья Влада — жить просто и ни о чем не думать. Даже не грезить ничем сверхъестественным.       Так она оказалась в кабинете психолога, просторном и неубранном, где по всему полу были раскиданы большие выцветшие пуфы. Марианна подумала, что если повесить сюда зеркала, то получился бы самый настоящий хореографический класс. Психолог, не очень молодая женщина Нина, приглашала ее пройти в дальний угол, там они устроились друг напротив друга на простеньких деревянных стульях. Нина записывала показания девушки в блокнот и вообще смотрела на нее, как собака, немного наклонив голову с сочувственно-печальным выражением лица. Она задавала Марианне наводящие вопросы таким тоном, как будто разговаривала с умственно отсталой, давала нелепые упражнения.       — Представь себе какого-нибудь персонажа, — говорила Нина голосом гипнотизера, — Что он делает?       Марианне было очень неловко, но деваться было некуда. Она выкладывала, как в ее сознании живет маленький белый кролик, который заблудился в большом тропическом лесу. Несмотря на то, что аллегория была очень точная, девушка немного смущалась говорить об этом вслух — мама бы давно закатила глаза или отпустила что-нибудь колкое. Но Нина только смотрела на нее все тем же собачьим взглядом и не говорила ни слова.       Когда с кроликом более или менее разобрались, в другой раз психолог предложила ей снова представить какое-то существо, только на сей раз оно упало в яму и никак не могло из нее выбраться. Никакого эффекта от посещения психолога Марианна не почувствовала. Нина даже дала ей какое-то задание, но девушка пропустила его мимо ушей. Она сочла, что оно было как-то очень некстати и совершенно не в тему, как Новый год в октябре. Диагноз «депрессия» психолог поставить ей не могла, на то она не обладала нужными компетенциями. Тем не менее Марианна уже начинала что-то подозревать, хотя говорить об этом с Ниной казалось бесполезной затеей.       И теперь, когда она в грусти и усталости падала на диван и ложилась Владу на грудь, тот гладил ее по спине и мягко касался губами волос. От этого было немного легче — если ты любима, то в трудную минуту неприятности теряют свои грозные очертания. Но будущее все равно пугало, а не завораживало, как когда-то в старших классах.       — Я подумал, что мы Борису Шукриевичу первому приглашение на свадьбу пришлем, — сказал Влад, — Он больше всех ждет и переживает.       — Мне кажется, что мы спешим.       — Может быть, может быть… Но все-таки мне двадцать восемь лет. Не знаю, почему я так гоню. Встретил тебя и все, не хочу ничего больше ждать, понимаешь.       Девушка вздохнула.       — Если тебя это волнует, я не буду говорить об этом. Все равно еще не время. Закончишь свою учебу, тогда сразу в ЗАГС.       — Да, как мы и хотели, — отозвалась Марианна, — Только знаешь… Я боюсь быта. Мне страшно думать, что все изменится, что наши разговоры будут только о счетах, продуктах и знакомых. Что мы будем проводить выходные в какой-нибудь «Меге», просто и серо одетые, сидеть на фудкорте, расхристанные, со стеклянными глазами. Что будем жить обыкновенно, от зарплаты до зарплаты, вечером у телика сидеть. Ужасно это все.       — Все зависит от нас, моя дорогая. Поспорить с Владом было трудно, но Марианна отчего-то не спешила ему верить.       — Потом дети пойдут… Что вообще такое дети? Я не имела дел с ними никогда. Я могу и не захотеть их иметь.       — Все течет, все меняется.       Марианна ничего не ответила — это уже было бессмысленно. Влад все решил. Может быть, он спешил, но в целом, девушка уже решилась и на свадьбу, подумав, что пункт первый — сбежать из дома — нужно было довести до логического конца. Думать о детях она еще побаивалась. Чувство неудовлетворенности собой и своей жизнью, постоянная скука и жажда большего томились внутри. Разобраться бы с собой, потом уже обзаводиться потомством. Иногда хотелось поделиться с Владом всеми этими соображениями, но она остерегалась.       «Он не поймет», — думала Марианна, глядя в окно, на городской парк весь в бурой размокшей листве, — «Он ничего не поймет».