Castling

Доён никогда не был суеверным, но сейчас он смотрит на мертвую птицу, лежащую перед ним с открытым клювом, из которого выползают муравьи, и стеклянными глазами, и плохие предчувствия закрадываются в его мысли и, кажется, не собираются их покидать. Доён проходит мимо, стараясь не думать о мертвых грачах, и разглаживает на себе белую рубашку, на выбор которой утром потратил целый час. Он глубоко вздыхает и ступает на крыльцо, глядя на деревянную дверь перед собой. Доёну думается, что должность персонального врача мэра должен занимать серьезный мужчина в возрасте, имеющий за плечами как минимум один развод и операцию на бедре, а не только что выпустившийся студент, у которого пульс начинает зашкаливать от одной только мысли о том, чтобы постучать в дверь. Ему приходится напоминать себе, что он получил место здесь собственными усилиями — но это трудно, когда все мысли вновь и вновь устремляются к веренице муравьев, бегущих по садовой аллее и стеклянному птичьему взгляду в пустоту. Дверной молоток перед ним не дает отвлечься от мыслей. Золотая грачиная голова прикреплена к самому центру двери, искусно украшенная и сияющая даже несмотря на то, что солнце скрыто за тучами. Доён берется за холодный металл и стучит один раз. Он говорит себе: ты заслужил это. Ты нашел это предложение. Тебя приняли. Ты упорно трудился в университете ради этого. Ты заслуживаешь быть здесь. Но все, о чем получается думать — суета на вокзале, боль в уставших ногах и синяки на лодыжках от чемодана. Закованный в кандалы мужчина, которого уводили полицейские, улыбнувшийся Доёну. Его окровавленные клыки. Его темно-красные глаза. Иссиня-черные волосы. И птица, лежащая на земле с раскрытыми крыльями, умершая, даже не успев этого понять. На его стук нет ответа — ни от мертвого грача, ни от сучковатого дерева неподалеку, ни от плюща, ползущего вверх по окнам и закрывающего стекло. Он собирает всю оставшуюся уверенность и стучит еще раз. Дверь беззвучно открывается. — Мистер Со, — начинает Доён, увидев перед собой высокого мужчину. Мистер Со сразу же отбрасывает формальность, говоря простое: — Джонни. Зовите меня Джонни. Почти все здесь так делают. Вы, должно быть, Ким Доён, не так ли? Он достаточно вежлив, чтобы выйти из дома, чтобы поприветствовать Доёна и даже предложить помощь с его тяжелыми вещами, от которой Доён отказывается, несмотря на боль в плече. Не стоило брать с собой так много. Глупо было везти сюда три медицинских учебника, но заворачивать их в старые газеты и осторожно укладывать в чемодан было так успокаивающе. Это помогало думать о переезде как о переходе на другой курс, как о сборе вещей на учебу. — Как прошла поездка? — спрашивает Джонни с мягкой улыбкой. — Изматывающе, — отвечает Доён, сжимая хватку на ручке чемодана. — Я рад, что это закончилось. Рядом со мной сидела невероятно любвеобильная пара и, кажется, мои протесты только усиливали их страсть. Джонни смеется, низко, похоже на мягкое рычание, и легко хлопает Доёна по спине. — Тогда не будем задерживаться снаружи, — он разворачивается на каблуках и направляется к двери. Доён поднимает взгляд от его широкой спины к дому, который возвышается перед ними. В письмах, которыми они обменялись ранее, Джонни очень подробно описал город, в котором Доёну предстояло работать — даже приложил карту. Однако в этом было мало смысла — поместье Церазус стоит на самом высоком холме, будто наблюдая за всем городом, как бдительный страж. Его не нужно искать взглядом. Оно было первым, что Доён увидел, выйдя из здания вокзала, величественное и впечатляющее, с пиками, устремленными ввысь с крыши здания, и дымоходами, которые с расстояния казались тонкими, как карандаши. При виде его Доён почувствовал, как в горле встает ком. — Впечатляет, не так ли? — говорит Джонни, замечая взгляд Доёна. — Это поместье всегда было домом для мэров Роксвуда. В детстве, когда смотрел из окна спальни на дым, идущий из этих труб, я никогда не мог и подумать о том, что когда-то буду жить здесь. На самом деле, поместье настолько огромное, что прошло несколько недель, прежде чем я перестал теряться, пытаясь найти здесь ванную комнату. На лекциях по истории медицины в университете им рассказывали о богачах, банкирах и наследниках богатых семей, которые уединялись в своих особняках и посвящали все время своему увлечению: резали животных и изготавливали чучела. Доён думает, что Джонни не тот человек, который стал бы заниматься любительской таксидермией, но уединенный дом для этого у него точно есть. Поместье двухэтажное, не самое высокое, но укрепленное над каменистой землей на крепких колоннах и окруженное железной оградой с большими воротами. Оно выглядит так же впечатляюще, как и издалека, со станции, будто бдительный хранитель, готовый и защищать, и нападать. Что-то внутри Доёна не дает ему войти, страх будто говорит: шаг внутрь, и это поместье содрогнется от отвращения и потребует уйти. Он делает шаг. Ничего не происходит. Доён по пятам следует за Джонни, ведущим его мимо множества закрытых комнат в нужном направлении. Он говорит что-то о погоде и о самом доме, но Доён слишком поражен огромным количеством украшений в коридорах, чтобы прислушиваться. На стенах идеально ровно висят старые картины, на подставках стоят декоративные тарелки без единого скола и уродливые скульптуры. — Осталось от прошлых мэров, — говорит Джонни, замечая, как Доён останавливается у одной из картин — портретом довольно заурядной внешности мужчины с огромными усами. — Как и большая часть обстановки поместья. Я почти ничего не менял — думаю, я довольно консервативен в таких вещах. Как вам дом? Доён с трудом выбирает слова, чтобы ответить. — Он… большой. Очень большой. — Разве вы жили за городом? — Джонни выглядит смущенным ответом. Нет. Энергия большого города у Доёна в крови. Он привык к высоким зданиям, фабрикам и дыму, к такому ритму жизни, когда на улице можно почувствовать себя призраком, незаметным для глаз людей. Нет, Доён точно не из маленького города. Дом не поэтому кажется большим. Он, как и город, где жил Доён, огромен, но различие в том, что город наполнен жизнью. Дом Джонни же просто пустой, целые комнаты просто не заняты ничем. Он настолько большой, что квартира, в которой Доён жил раньше, поместилась туда бы раз десять. — Думаю, я просто еще не привык к жизни вне города, — отвечает Доён. — Я ни разу не был в подобных местах до этого. Не то чтобы я много путешествовал. — У вас будет время привыкнуть, — по-доброму говорит Джонни, открывая дверь в одну из немногих обставленных комнат. — Я надеялся, что мы сможем немного поговорить, прежде, чем вы пойдете обустраиваться. Просто чтобы еще раз убедиться, что мы оба одинаково понимаем, зачем вы здесь. Я не займу много вашего времени, в конце концов я и сам хочу, чтобы вы отдохнули. Тревога расползается у Доёна по венам, но ему удается изобразить на лице подобие улыбки. — Конечно. Письменный стол в центре комнаты беспорядочно завален бумагами, папками, сложенными друг на друга в пугающе высокие и неустойчивые стопки, и множеством ручек без колпачков. Доёну кажется, что первым его поручением может быть разобрать весь этот беспорядок. Джонни, напротив, выглядит безразличным ко всему, что лежит на столе, и привычным движением руки сталкивает одну из стопок со стола. Бумаги разлетаются по полу, как осенние листья на ветру. Его взгляд поднимается на Доёна. — Хотите чаю? Доён хочет, но сомневается, что стоит. В желудке пустота, а заполнять ее жидкостью и рисковать стать своим же первым пациентом совсем не хочется. — Не стоит. Вам нужны мои документы, наверное? — не дожидаясь ответа, он дрожащими руками открывает портфель и достает папку с аккуратно уложенными бумагами. — В этом нет необходимости. По крайней мере не те, что доказывают вашу квалификацию. Я знал, что вы подходите еще когда вы подали заявление. Иначе я бы вас не нанял, — говорит Джонни с улыбкой. Очевидно. Доён чувствует себя глупо — стоило бы догадаться, что никто не будет проводить с ним собеседование. Все, что Джонни хотел о нем узнать, он узнал, и ему нет нужды спрашивать еще раз. Ничего ведь не может измениться в последний день, верно? Доёну приходится прервать поток мыслей и вернуться в реальность, потому что Джонни продолжает говорить. — Поговорим о некоторых нюансах вашей должности. Доён кивает, складывая руки на коленях. Хочется всем видом выражать уверенность, харизму и прочие качества, полезные для произведения хорошего впечатления — он читал, что так нужно. — Роксвуд — маленький городок. Почти все жители города провели тут всю жизнь. Так что мы все здесь связаны. Почти как большая семья. Я принимаю свои обязательства мэра очень близко к сердцу. Роксвуд — не просто моя работа, это, в первую очередь, мой дом. Я сделаю все возможное, чтобы защитить его, если понадобится. Доён, если честно, понятия не имеет, как отвечать на это. Он не представляет, как можно испытывать такую страсть к чему-то столь абстрактному, как город, в котором ты живешь. — Я хочу, чтобы Роксвуд был тем же, что и любой другой город, но более глубоким, личным, чтобы своего соседа можно было любить так же, как и свою семью. Это чудесное место, — Джонни останавливается и постукивает пальцами по столу. — И довольно красивое, стоит сказать. Доён пользуется возможностью кивнуть в подтверждение. — Я видел кое-что из окна такси. Могу сказать, здесь действительно очень красиво. Джонни мягко улыбается. — Наша самая большая гордость — птицы. Вы, должно быть, уже видели грачей? Они здесь повсюду, если их нет в небе, то вы уж точно их услышите. Что ж, первый грач, которого он здесь увидел, был мертвым. Доён не верит в суеверия, но кажется, начинает. — В городе есть больница, но часто она переполнена пациентами с несерьезными жалобами. Боль в животе, больное горло, простуда, такие вещи. Мне необходим доктор широкого профиля, способный справиться с этими проблемами, когда они появятся у меня или других жителей города. — Личный врач, — подытоживает Доён. — Именно. Ваш предшественник был отличным человеком, я точно буду поддерживать с ним связь. Однако, эта должность идеально подходит для кого-то такого, как вы. Можно проявить себя, все под контролем, никакого риска, — Джонни скрепляет руки в замок и наклоняется вперед. — Думаю, нам не помешает кто-то более молодой на этой должности. — Это большая честь для меня, — отвечает Доён, и это абсолютная правда. Заявку сюда он подавал не только ради того, чтобы просто устроиться куда-то после университета. После выпуска он должен был прийти работать куда-нибудь в больницу, все они должны были, и перспектива жить в поместье и лечить простуду и грипп была гораздо приятнее, чем работать сменами в больнице с какой-нибудь проказой. Доён кое-как справился бы и с такой работой, но отрицать, что эта нравится ему куда больше, он не стал бы. Так же как и не стал бы отрицать то, что брезгливость — не единственная причина, по которой он принял это предложение и уехал из родного города. — Ваши обязанности довольно просты. Пациенты будут записываться; вы будете знать о каждом из них. Одно крыло поместья выделено для вас, но чаще всего вы будете посещать пациентов на дому. Конечно, вы можете выписывать лекарства. За это отвечает наш фармацевт, Сычён. Скоро вы с ним встретитесь, — Джонни достает с верха одной из стопок на столе папку и протягивает её Доёну. На первой странице крупно и аккуратно выведено: «КОНТРАКТ». Первые несколько страниц Доён внимательно просматривает, но это тот же самый документ, который он получил по почте несколько недель назад. Ничего не менялось с того момента, и никаких изменений вносить он не собирается. Рабочие часы удобные, оплата просто прекрасная — вдобавок он может покинуть дом в любой момент, когда покажется, что стены начинают давить. — Хочу заметить, вы работаете лично на меня, не на город. Поэтому вы именно «личный» врач. Если возникнут проблемы — обращайтесь ко мне. И, я полагаю, я могу обратиться к вам, если у меня возникнут вопросы. Доён сжимает руки так, что ногти впиваются в ладони. — Уверен, у вас их не возникнет, — говорит он, скорее желая убедить в этом себя. — Я надеюсь на это, — мягко отвечает Джонни, откидываясь обратно на спинку стула. — Остались вопросы, до того, как подпишете это? — Да. Один, — он делает паузу, собираясь с мыслями. — Что насчет жилья? Здесь сказано, что я живу в поместье, но я просто хочу убедиться, что все верно. — Конечно! Я не мог этого забыть. Как и каждому из ваших предшественников, вам выделена комната в поместье. Вы можете пользоваться услугами всех, кто работает в доме. Готовка, уборка, стирка… — Джонни замолкает на секунду, задумываясь. — Конечно, вы можете жить и вне поместья, но за ваш счет. — О, в этом нет необходимости, — сразу же отвечает Доён. — Боюсь, я не в том финансовом положении, — наверное, это не то, что стоило говорить своему работодателю, думает Доён, но Джонни выглядит равнодушным. — Тогда никаких проблем, — говорит он с улыбкой и блеском в глазах. — Рад приветствовать вас как гостя в моем доме. Он слишком большой для меня одного. Не женат, отмечает Доён. Потом думает, что не стоит делать таких предположений, и добавляет к мысли: и не замужем. Здесь должно быть ужасно одиноко: столько места, и никого, чтобы его заполнить. — Если на этом все… — начинает Джонни, делая красноречивую паузу и указывая взглядом на контракт, лежащий перед Доёном. — Ох! Конечно, никаких проблем, — поспешно говорит Доён, берет одну из ручек со стола и ставит подпись на документе. Это кажется каким-то странным. Он старается убедить себя, что это всего лишь работа, но в глубине души понимает, что это не так. Он оставил позади все, и это все сейчас заменилось на толстую папку перед ним. Джонни забирает контракт, улыбается и убирает его в одну из башен из бумаги у себя на столе. — Уверен, вы устали после поездки. Кун проводит вас в комнату, — Джонни встает на ноги, и рядом с ним Доён чувствует себя пугающе маленьким. — Хочу еще раз поблагодарить за то, что присоединились к нам. Надеюсь, вам у нас понравится. Город маленький, несомненно, но, я думаю, он особенный. Я напоминаю всем здесь о любви к своим соседям, и я счастлив, что вы теперь один из нас.

♜

Иногда Доёну кажется, будто его разум — это станция вокзала. Не крошечная Роксвудская — серое здание и магазинчик с кофе, — а большая городская станция, всегда шумная, громкая и беспорядочная. В его голове слишком много мыслей, слишком много воспоминаний, которые все никак не оставляют его. Там всегда есть поезд, который задерживается или опаздывает; мысли теряются в суете. Там всегда есть шум, тот шум, который залезает в голову и не хочет уходить, заставляет ворочаться в постели и не находить покоя даже на прохладной стороне подушки. Напоминать себе о вокзале было, наверное, не самой лучшей идеей. Доён приехал туда заранее, еще до рассвета, боясь пропустить чуть ли не самую важную поездку в своей жизни. Пожалуй, он выбрал не самое лучшее время. В памяти вновь всплывает образ мужчины, закованного в кандалы. Его уводили полицейские — на их лицах предельная серьезность, губы плотно сжаты — и это ярко контрастировало с легким безумием на лице мужчины и его приоткрытым ртом и кровью, стекающей с его клыков. Доён просто ждал свой поезд, когда увидел этого живого мертвеца прямо перед собой. Мужчина почувствовал на себе его взгляд и повернулся к Доёну, глядя теперь на него своими темно-красными глазами. А потом он улыбнулся. Ухмыльнулся так, будто было что-то смешное в том, что на него смотрят — и сразу же был прижат к полу офицером. Его пронзило сочувствие при виде того, как кандалы сползают по рукам мужчины, открывая окровавленные запястья, и Доён тогда поймал себя на мысли, что перевязал бы их, будь у него возможность. Но он не мог этого сделать, конечно, не мог, и преступника быстро увели. Единственным напоминанием о нем остались следы на полу. Доён думал, что забудет об этом сразу же, как сядет в поезд, и найдет другие вещи, о которых нужно волноваться, но сейчас он лежит в незнакомой постели, укрытый тяжелым пуховым одеялом, и воспоминания снова занимают все его мысли. И это вполне объяснимо, думает он. Не каждый день видишь вампира. Он думает: что же сделал тот мужчина? Чья кровь стекала с его губ? Мертв ли тот человек? Из-за этого его уводили полицейские? Он думает: заслужил ли мужчина наказания, которое его ждет? Доён считает, что нет. Каждый достоин спасения, и это относится и к иссушенной жертве, и к пойманному вампиру со станции вокзала. Доёну часто говорят, его проблема — отчаянное стремление помочь всем и каждому, и он мог бы поспорить, сказав, что это результат шести лет в медицинском университете, но и сам понимает, что дело не только в этом. Тэён не такой. Тэиль тоже. Никто из них не терял сон, думая о незнакомцах, которым у них никогда не было возможности помочь, просто потому они никогда и не поступали в их отделение. Эмпатия — важная часть их работы, но Доён всегда принимал это слишком близко к сердцу, даже в университете. Доён думает, что если бы не эта должность, он мог бы работать с Тэилем в ночном отделении больницы. Возвращаться домой каждое утро с опухшими глазами и уставшими руками. Мог бы придумать себе какое-то подобие цели в том, чтобы отдавать всего себя в реанимации — или был бы настолько занят, что не успевал бы даже думать о ней. Но это и не нужно. Доён получил работу и должен радоваться, засыпая под пение птиц за окном. Он должен быть счастлив — но не может. Но и быть счастливым дома он тоже бы не смог.

♜

Поместье Церазус стоит на холме. Вверх по его стенам из темного дерева ползет плющ, закрывая некоторые окна, через которые никто никогда не смотрит. Это большое здание — больше, чем любое, в котором Доён когда-либо жил, и возможно, самое большое, что он видел, но сад, окружающий поместье, впечатляет еще больше. Особенно выделяется высокое корявое дерево с корнями, торчащими из-под земли, будто сторожевой пес наблюдающее за всей округой. Темная трава, покрывающая землю, тщательно подстрижена и выровнена благодаря стараниям Куна. Он смазывает железные ворота на входе к поместью, и радостно машет Доёну, увидев, как он приближается к дому. Доён почти благодарен ему за это. Ему гораздо комфортнее, когда Кун впускает его внутрь. Даже несмотря на ключ, лежащий в его кармане, он все равно чувствует, будто заходит в дом без разрешения. — Как прошел день, доктор? — спрашивает Кун с широкой улыбкой. — Вы не против подождать снаружи еще пару минут? Я почти закончил с воротами, осталось совсем немного. Доён кивает. Его день был совершенно обычным — проснувшись, он направился вниз по раздражающе крутому склону холма с картой в руках, пока не нашел маленький дом, в котором располагалась аптека. У него не будет пациентов до следующего понедельника — так решил Джонни, и Доён считает, что это к лучшему. Ему бы правда не помешали свободные выходные, чтобы привыкнуть к резким изменениям и начать ориентироваться в окрестностях. — Отсюда далековато до города, — говорит Доён, стирая пот, выступивший на лбу, и откидывая назад пряди черных волос. — Ужасно далеко. Однажды я уронил несколько лимонов, и они покатились с холма до самого низа. Пришлось бежать минут десять. Соседские дети даже сбежались посмотреть, — отвечает Кун с какой-то нежностью в голосе. — Можем повторить как-нибудь, если вам интересно. — Не думаю, что стоит, — говорит Доён и пытается представить судьбу лимонов в конце этого своеобразного путешествия. Никто бы не стал есть лимон после того, как он милю катился вниз по холму. — Хотя спасибо за предложение. — Как хотите, — отзывается Кун, опуская масло на землю у ворот. Ни единой капли не проливается. — Должно быть, приятно в первый раз взглянуть на город? На самом деле, Доён не может подобрать слов, чтобы описать Роксвуд. Большой город описать проще — большие дома, широкие улицы. Но Роксвуд не так прост. Улицы переплетаются друг с другом так, будто были построены без какого-либо плана; большие поместья сменяются крошечными домами размером чуть ли не со спичечный коробок. Нет никакого постоянства, Роксвуд похож на лоскутное одеяло, сшитое из тысячи незнакомых лиц и мест. Единственное, что остается неизменным в любой части города — грачи. Они повсюду, каркают, прячутся в кронах деревьев и наблюдают, будто осуждая. Доён не может сказать это Куну. — Я встретился с Сычёном, — говорит он, чтобы поддержать разговор. Сычён — фармацевт в местной аптеке, он молодой, младше Доёна, выглядит скучающим и уставшим от жизни, но работает усердно. Он объяснил Доёну, как работать с книгой записи пациентов и заверил, что к нему можно обращаться, если возникнут вопросы. У него своя собственная система маркировки лекарств. Все хронически больные пациенты стабильно получают свои препараты. Так что Доён решает, что несмотря на то, что фармацевт не особо разговорчив, он весьма компетентен. — Сычён хороший парень, — кивает Кун. — Он сказал мне два или три слова, когда ему было четырнадцать, и с тех пор мы не общались, но я уверен, что он отличный парень. Четырнадцать? Это… странно. — Разве тебе не бывает нужно что-нибудь в аптеке? — спрашивает Доён. Кун в ответ показывает мускулы на руках и подмигивает. — Я выгляжу как человек, который когда-нибудь болеет? — усмехается Кун. — Я съедаю три апельсина каждое утро — это лучше, чем любое лекарство. Я работаю здесь со времен прошлого мэра, и даже раньше, и все благодаря этому. Доён нервно смеется от этого упоминания, но быстро подавляет в себе чувство неловкости. — Ты на самом деле так давно здесь работаешь? — Пытаетесь узнать мой возраст, доктор? Как невежливо, — глаза Куна задорно блестят. — О, нет-нет, ни в коем случае, я просто хотел узнать, как долго ты здесь работаешь, я не хотел тебя обидеть... Кун не сдерживает смеха. — Я шучу, доктор. Да, я забочусь об этом поместье уже какое-то время, но мои обязанности куда шире. Я уверен, вы заметили, что ваш завтрак приготовил я. — Джонни не кажется мне кулинарно одаренным человеком, так что я догадался, что готовил кто-то другой, — мягкие оладьи с кленовым сиропом, которые подавала Суа этим утром, были просто изумительны, Доён почувствовал себя так, будто ничего не ел годами. — Можете считать, что не жили, пока не попробуете бекон, который я готовлю. Клянусь, вы почувствуете себя другим человеком. Я приготовлю его завтра; можете отнести немного Сычёну в аптеку, возможно, он станет поразговорчивее. Хотя он всегда мало говорил. Доён пробует представить Сычёна каким угодно, но не высоким и скучающим парнем, но его разум просто не справляется. — Ты правда знал Сычёна, когда ему было четырнадцать? — Еще до того. Это клише, конечно, но в таком маленьком городке, как наш, все друг друга знают, — Кун вглядывается в то, как лицо Доёна изменяется после этих слов. — Но не стоит этого бояться. Это всего лишь значит, что мы рады приветствовать вас как нового друга. С этими словами Кун открывает ворота и театрально указывает рукой на вход. — Входите. В духовке стоит пирог, и он просто потрясающий.

♜

Вся жизнь Доёна помещается в два чемодана. И это, если честно, грустно. Он создал себе образ человека, держится одинаково за вещи и воспоминания, но частые головные боли не дают связать эти воспоминания в единую картину. Всего за несколько дней он собрал все важное, обернул в газетные листы, упаковал и оставил Тэёну, сказав, что было бы приятно, если бы он их сохранил, но разрешил выбросить, если начнут занимать слишком много места. Оба понимали, хотя и не говорили этого, что Доён всегда может вернуться назад — но сам Доён в этом уверен не был. Это расстраивает. Двадцать четыре года жизни — и все, что у него есть, помещается в два чемодана. Первый — с необходимыми вещами — Доён уже распаковал. Там была одежда — конечно, только самая лучшая. Он тщательно просмотрел свой гардероб и отделил пушистые и бесформенные свитера от строгих рубашек и галстуков. Там был его крем для бритья — он начал пользоваться тем же, что и его отец — скорее из-за удобства, чем из собственных предпочтений. Там были глазные капли для тех вечеров, когда он часами сидит над историями болезней пациентов и чувствует, будто его глаза начинают трескаться. Такие вещи легко распаковать — им всегда знаешь место. Другой чемодан был сложнее. В нем были другие вещи: его любимые книги, одеколон — те вещи, которые помогали ему чувствовать себя собой, особенно в те моменты, когда он забывал, что он человек, а не медицинский робот. У него давно появилась привычка погружаться в работу до того, пока глаза не начнут закрываться из-за долгого отсутствия сна. Раньше Тэён всегда приходил к нему с чашкой успокаивающего чая и мягко, но настойчиво требовал отложить книги. Но в Роксвуде нет Тэёна. В Роксвуде, на самом деле, нет никого. В порыве сентиментальности, которому он поддался, собирая вещи, Доён взял с собой маленькую статуэтку из дома — деревянную фигурку голубки. Это был подарок родителей на его девятнадцатый день рождения. Статуэтка была его любимым подарком — просто из-за ее красоты. Когда-то яркое красное дерево уже начало тускнеть, но голубка оставалась все такой же прекрасной и изящной. Тогда Доёну захотелось взять с собой что-нибудь красивое, пускай и такое маленькое, как эта статуэтка. Хотелось, чтобы что-то личное из его жизни соответствовало красоте и обстановке поместья Церазус. Фигурка голубки становится единственной вещью, которую Доён достает из второго чемодана. Он ставит ее на прикроватный столик рядом с лампой, и ее теплый свет мягко отражается от деревянной поверхности статуэтки. Он помнит о непрочитанных письмах Тэиля, Тэёна и, сестры Гахён, которая, помимо этого, передала ему несколько книг, которые он пообещал прочитать и обсудить с ней, и на эти письма нужно ответить, но все это просто… Доён чувствует, что если он начнет разбирать оставшиеся вещи, если распакует все завернутые в бумагу кусочки его жизни, то назад пути уже не будет. Придется принять, что теперь он здесь, в затерянном маленьком городке, в незнакомом доме, что теперь он живет здесь. Никто не знает о нем ничего, кроме должности, и Доёну придется восстанавливать себя из этой тени. Он не уверен, что знает, как это сделать. Чемодан остается закрытым и придвинутым к комоду еще на одну ночь. Комната, в которой поселился Доён, большая и красиво обставленная, почти вдвое больше той, в которой он жил до этого. Жить с Тэеном значило в утренней спешке запинаться о ботинки, стоящие у двери, носить разные носки, потому что другие где-то потерялись, клеить пластыри на ноги, в очередной раз ударившись об угол мебели, — в общем, Доён должен радоваться, что в этой комнате он может дышать свободно, но вместо этого он понимает, что пустого места здесь возможно даже слишком много. Он скучает по своему жесткому комковатому матрасу дома — и убеждать себя в том, что уехать было необходимо, становится сложнее. Он достает фигурку голубки, как ночного защитника, и в глубине души думает, что она смотрелась гораздо лучше в гостиной в квартире Тэена или в его комнате в университетском общежитии, чем на прикроватном столике в почти пустом поместье.

♜

В одной из комнат Доён находит розы. Они прекрасны — нежно-розовые шелковые лепестки светятся на фоне бирюзовой вазы, в которой стоят цветы. Шторы на окнах задернуты и аккуратно перевязаны золотыми веревками. Сама комната — унылого бордового цвета, такого же, что и коридоры; Доён думает: может быть тот, кто занимался отделкой поместья купил слишком много этого оттенка и решил ничего не менять, полностью утопив комнату в темно-красном. На стенах висят безжизненные пейзажи в дорогих рамках; на такие обычно смотрят только тогда, когда покупают, и никогда больше. Букет роз — самое красивое, что есть в этой комнате, и в глазах Доёна при виде его вся окружающая комната становится незначительной. Доён осторожно прикасается к одному из цветов. На самом деле, у него нет никаких причин быть здесь, но Джонни никогда не запрещал ему ходить по комнатам — напротив, просил чувствовать себя как дома. У Доёна это пока не получается. Он ходит по коридорам поместья как призрак, которого в любую минуту может изгнать местный священник, и чувствует, будто ему здесь не место. Доён все еще не может перестать чувствовать, что не принадлежит этому месту, несмотря на то, что ему буквально платят за то, что он здесь. Это всего лишь первый день. Он понимает — не стоит ожидать того, что это место станет для него домом так рано; это даже звучит смешно. Доён всегда долго устраивается на новом месте. Когда он переехал из университетского общежития, чемодан с вещами еще долго стоял нераспакованным в углу спальни. В нем не было ничего важного — только старые учебники и вещи которые, которые он обещал когда-нибудь разобрать. Тэён, наверное, их уже выбросил и освободил место. Доён даже не расстроился бы из-за этого: он забрал с собой почти все вещи, и важные, и не очень нужные. А еще Джонни сказал, что он может пользоваться библиотекой в поместье, но Доён не уверен, правда ли он имел это в виду? Ему кажется, что он постоянно ходит по тонкому льду в этом доме, и он не хочет выходить за рамки дозволенного. Можно ли ему вообще быть частью этого дома или же... За углом стоит человек. Доён не сразу замечает его — он вообще не ожидал кого-то здесь увидеть — и делает несколько шагов назад. Лицо человека скрыто за огромным букетом цветов у него в руках. Это пугающая, но прекрасная картина, будто из какого-то музея, но она завораживает не красотой Человека с Розами, а тем, как его тонкие пальцы сжимают стебли цветов. — Ох, извините, я помешал? — говорит Человек с Розами приглушенным голосом. — Я могу прийти и украсить комнату позже. — Нет, вовсе нет! — быстро отвечает Доён и делает еще шаг назад. — Я не заметил вас за всеми… цветами. Из-за роз раздается сдержанный смешок. — Я просто расставляю розы для сегодняшнего вечера, — голос не Куна. Этот голос немного ниже, чем тот теплый, которым обычно говорит Кун. Голос Человека с Розами, как ни странно, подходит самим розам — мягкий и мелодичный. — Вы тоже работаете на Джонни? — осторожно спрашивает Доён. — Надеюсь, нет. Думаю, он давно уволил бы меня, если бы я работал здесь, — он тихо смеется над своей шуткой. Лицо Человека с Розами показывается из-за букета, который он ставит на стол, взгляд его медовых глаз направлен на Доёна. — Я ни разу вас не видел. Вы недавно в городе? Кончик его носа немного испачкан в пыльце — это единственное неидеальное на его прекрасном лице, обрамленном волнами каштановых волос. Доён старается не отводить взгляда от этой пыльцы — смотреть на остальное лицо кажется таким же трудным, как смотреть на солнце. Мужчина перед ним просто ослепительно прекрасен, и сейчас, когда его лицо не закрывает букет роз в его руках, он выглядит почти нереальным. — Да, — отвечает Доён, едва справляясь с сухостью во рту. — Я новый личный врач мэра, — эти слова чувствуются чужими на языке, будто неправильно произнесенными, хотя он сказал все верно. Просто выражение все еще непривычное. — О, так вы здесь вместо Александра. Очень рад вас встретить, — бодро говорит он; в его взгляде, обращенном на Доёна, читается плохо скрываемое любопытство. — Меня зовут Джэхён. Уверен, мы бы рано или поздно с вами встретились — я сосед Джонни, — Джэхён поворачивается к окну. Оттуда виден только склон холма и дорога вниз, но этого метафорического указания и направления оказывается более чем достаточно. Доён смотрит в ту же сторону, будто ожидая увидеть там дом Джэхёна. — Так что, получается, я и ваш сосед тоже. Доён медленно кивает. — Приятно познакомиться, — скорее на автомате, чем искренне отвечает он. — Могу я спросить… если вы его сосед, то что вы делаете здесь? — он сразу же жалеет о сказанном, понимая, что слова могут показаться слишком грубыми. — Расставляю цветы, — просто отвечает Джэхён. Он достает одну розу из букета и придирчиво оглядывает ее, расправляя лепестки и убирая пыльцу. — Вечером здесь будет прием, и он заказал свежие букеты. — А. Да, точно, я помню, он сказал мне об этом за завтраком, — Доёну кажется, будто его невежество скоро выйдет за пределы его черепной коробки. Есть тонкости, о которых он ничего не знает, и еще много всего, что ему неизвестно. Он решает молчать, чтобы не сказать чего-то еще более смущающего, но вдруг добавляет — Извините, я… все еще привыкаю. Джэхён поднимает взгляд от пыльцы на розе и смотрит широко открытыми глазами. — Все в порядке. Вы же совсем недавно приехали, не так ли? — Вчера. — Уже успели посмотреть на город? Были в сквере? — Нет, если честно. Я в основном распаковывал чемоданы и разбирал оборудование, — отвечает Доён, неуверенный в том, о каком сквере идет речь и мысленно отмечая, что нужно спросить у Куна. — Тогда вы не должны извиняться. Когда я сюда приехал, я потратил недели на то, чтобы просто выйти из дома. То, что вы вот так ходите по городу, говорите с людьми, впечатляет, — Джэхён говорит так, будто успокаивает маленького ребенка; Доён думает, что это, пожалуй, самый подходящий тон для этого разговора. Он чувствует, что если бы на него хоть немного повысили голос, он просто бы убежал и спрятался где-нибудь в лесу. Джэхён берет в руки листок розы и проводит пальцем по его гладкой зеленой поверхности. — Любите цветы? — Я не очень много о них знаю, но эти розы прекрасны, — это звучит, как комплимент ради комплимента. Доён хотел бы, чтобы его слова звучали искренне. Розы поистине восхитительны; их лепестки мягко светятся в тоскливой полутьме комнаты вокруг. Джэхён смотрит на Доёна с улыбкой. — Я полагаю, вы уже знаете Куна? Обычно цветы расставляет он, но сейчас он занят. Джонни, наверное, попросил вырезать свой бюст изо льда, или что-то такое же глупое — так что помочь попросили меня. Джонни говорит, что у меня глаз наметан на украшения, но мне кажется, что он сам не справляется. — Да, я знаю Куна, — все, что говорит Доён. Он понимает, что заводит разговор в тупик, но не может избавиться от чувства, будто находится не в своей тарелке. Просто нужен момент, чтобы обработать всю информацию, но он не может делать это прямо во время разговора, и в результате все мысли в его голове переплетаются и путаются. Джэхёна его молчание не смущает. Он берет несколько роз с самыми толстыми стеблями. — Самое приятное в сегодняшнем вечере для вас — возможность познакомиться с новыми людьми. Это неофициальные приемы, Джонни любит встречаться с друзьями и использует такие вечера как повод — но он никогда этого не скажет. Уверен, они будут рады познакомиться с новым врачом, — говорит Джэхён. Он ставит розы в пустую вазу на винном шкафу и расправляет лепестки. — Надеюсь, я соответствую их ожиданиям, — отвечает Доён. Слова Джэхёна о том, что вечер неофициальный, заставили его тревожиться в несколько раз сильнее. Доён вообще не очень хорошо в такое вписывается. — Не думаю, что они чего-то от вас ожидают, — спокойно говорит Джэхён. — Ваш предшественник пил так много, что не мог устоять на ногах. Тот факт, что вы держите равновесие, их точно поразит. А то, что вы врач, заинтересует их еще больше. У Доёна в животе что-то сжимается. — Ох, я… я не думаю, что это будет для них интересно. Да и что я им скажу? Всем просто будет скучно. — А имеет ли это значение? Вы и не должны их развлекать, — пальцы Джэхёна перестают поправлять лепестки роз. — Извините, что я так много болтаю. Просто я понимаю, каково это — быть новым в городе. Для Доёна это так незнакомо, что он тратит несколько секунд просто чтобы осознать: Джэхён приветливый. Джэхён — это тот редкий пример по-настоящему милого и приветливого человека. Это объясняет теплоту, заполняющую воздух, мягкий тон его голоса и то, что он тратит свое время, чтобы успокоить Доёна. В том, чтобы быть добрым к Доёну, для него нет никакой выгоды; никто никогда не узнает о том, что он делает — и он это понимает. Джэхён делает это, не желая награды, и именно по этой причине он милый. Доён уже забыл каково это. — Спасибо, Джэхён, — говорит он. Лицо Джэхёна озаряет широкая улыбка, и Доён пугается, не сказал ли он что-то глупое. — Я бы сказал, что это не проблема, но, боюсь, вы даже не назвали мне своего имени. — Ох! Доён. Джэхён вертит в руках белую розу и улыбается. — Приятно познакомиться, Доён. Прошу прощения, что отвлек вас. Вы, должно быть, были заняты здесь, а я вас прервал. — Был занят? — А зачем еще вам быть здесь? — мягко говорит Джэхён. — Это же простая гостиная. Здесь ничего интересного, если вы, конечно, не хотите выпить немного вина из запасов мэра. — Рановато для этого, — отвечает Доён с легкой улыбкой. — Я заблудился. Искал кухню, на самом деле. — Прямо по коридору мимо старых напольных часов, — по-доброму говорит Джэхён. — Мой дом очень похож в планировке. Даже если заблудитесь и окажетесь в другом конце поместья, уверен, смогу указать вам направление. — Ох… спасибо, Джэхён. Я благодарен за все, что вы сказали мне, — слова незаметно слетают с языка, но после этого Доён не решается говорить ни слова. — Увидимся вечером, Доён. — Вы придете? — он старается не звучать слишком радостно. — Думаю, скоро вы узнаете, что у меня есть привычка появляться на всех приемах.,— говорит Джэхен с легким подобием ухмылки на пухлых губах. — Вы легко найдете меня в толпе. Я, вроде как, выделяюсь. Доён думает, что он знает, каково это.

♜

— Доктор? — тихо стучится в дверь Кун. Доён отзывается тихим «мгм» и голова Куна выглядывает из приоткрытой двери. — Мистер Со просит вас спуститься. Гости уже прибыли. — Ох… — говорит Доён, оглядывая себя в зеркало. Галстук все еще завязан криво. Сделать правильный ровный узел у него не получается, сколько бы он не пытался. И если он опозорится сам — это одно, но совсем другое, если он опозорит своим видом Джонни. Должность врача требует определенного внешнего вида, и Доён не особо соответствует этим требованиям, уж точно не с этим кривым галстуком. — Я... не готов. — Вы выглядите хорошо, — мягко говорит Кун, пошире открывая дверь. — Это неофициальный прием, вам не о чем беспокоиться. Все в порядке. — Но здесь все, и они просто… —Доён разочарованно сдергивает галстук с шеи и бросает его на пол. — Там не так уж и много людей, —Кун заходит в комнату, поднимает галстук с пола и легко и быстро завязывает его в аккуратный узел на шее Доёна. — Просто несколько близких друзей мистера Со, так что это скорее дружеская встреча, чем что-то еще. Все внимание точно будет не на вас. Доён правда ценит его попытки успокоить, но понимает, что это бессмысленно. Он знает: два там человека или двести — он в любом случае будет в центре внимания. Потому что его приезд сюда — главная новость в этом маленьком городке. У его дискомфорта есть еще одна вполне объяснимая причина: шелковые рубашки очень неприятно ощущаются на коже. Жизнь небогатого студента забирала все деньги, и на дорогую одежду их никогда не хватало — и на посещение подобных мероприятий тоже. Так что костюм он надевал всего несколько раз в жизни. Он был рад, что взял собой одну шелковую рубашку помимо повседневных — хотя хотелось бы, чтобы она была не светло-лиловой. Она, конечно, одна из его любимых, но этот цвет привлечет к нему еще больше нежеланного внимания. — Есть что-то, что мне нужно помнить? — спрашивает Доён, покидая уютную тишину своей комнаты. — Какие-то темы, которых стоит избегать? — Вы квалифицированный доктор, — говорит Кун, ведя его вниз по лестнице. Доён уже слышит шум голосов и звуки игры на пианино внизу. — Этого будет вполне достаточно, чтобы начать разговор. Что ж, доктор — да. Квалифицированный — не то чтобы. Он хочет задать Куну тысячу вопросов: от обычного "что за люди сейчас там, внизу?" и до "какой любимый цвет каждого из них?". Не хочется чувствовать себя еще глупее, достаточно того, что он уже выделяется из-за этой дурацкой рубашки и галстука. Кун останавливает его у следующей лестницы. — Все будет в порядке, доктор. Они вас даже не заметят. Истории и слухи говорят, что у вампиров есть сверхъестественные способности. Что они могут видеть на тысячу метров вокруг даже в полной темноте, бегают быстрее пули и могут вызывать у людей беспричинную эйфорию — но не могут становиться невидимыми. Доён, судя по всему, может. Это единственное объяснение тому, что он так удачно слился со стенами, сразу же как спустился в гостиную. Джонни представил его группе мужчин и женщин рядом с собой, но они лишь поприветствовали его, тут же вернувшись к своему разговору, никак не касающемуся Доёна, — что-то о проблемах роксвудских школ. Доён все дальше и дальше отходит он них, пока не скрывается в тени между винным шкафом и каким-то столиком, и, если честно, в компании мебели он чувствует себя гораздо лучше, чем с громко смеющимися и спорящими женщинами и мужчинами. Он встречает Суа, когда она ходит между гостями с серебряным подносом с бокалами вина и полотенцем на локте. Ее длинные черные волосы убраны в аккуратный пучок на затылке. — Гости мистера Со становятся жутко неловкими, когда выпьют пару бокалов, — говорит она усталым голосом. — Еще вина? — Почему бы и нет? —Доён пожимает плечами; его голос немного хриплый из-за долгого молчания. Ничего более интересного, чем вино, здесь все равно нет. — Часто он устраивает такие встречи? — Мгм, — Суа кивает, протягивая ему наполненный стакан. — Мистер Со довольно общителен, и ему нравится быть в компании. Так совпало, что его самые близкие друзья — это те люди, которые чаще всего пользуются услугами его личного врача, так что я бы посоветовала запомнить их имена. Доён удивленно поднимает одну бровь. От горничной обычно не ожидаешь такой осведомленности о здоровье друзей мэра. Она замечает его удивление, и ее губы растягиваются в легкой улыбке. — Я довольно давно работаю здесь. Со временем начинаешь замечать, кто приходит к доктору чаще остальных, — ее голос мягок и мелодичен. — Тут нелегко, но… — ее прерывает чей-то короткий вскрик, и она тут же исчезает в толпе. Доён сразу же чувствует, как начинает скучать по ней. Без ее разговоров ему остается довольствоваться тихими звуками пианино и чужих разговоров, в которых он не участвует. Они с Суа не друзья, он не стал бы даже и притворяться в этом, скорее коллеги-приятели. Доён понимает: она тоже не хочет здесь быть. Он допивает остатки вина из бокала, но не чувствует особого наслаждения — он никогда не любил алкоголь, и сейчас не лучшее время и место, чтобы к нему пристраститься. Доён оглядывает людей, стоящих вокруг Джонни. Одного из них, стоящего справа, он узнает — мистер Хван, представился директором Роксвудской старшей школы. Воспринимать его всерьез как человека, имеющего власть, у Доёна не очень получается; дело, скорее всего, в его росте: мужчина довольно невысок. Рядом с ним стоит другой мужчина, со светлыми волосами. Доён безуспешно пытается вспомнить его имя, видя, что ему точно понадобится медицинская помощь. Ходьба явно причиняет ему боль, заставляя хромать на правую ногу — по мнению Доёна, причина в старой травме, которую не вылечили до конца. Физиотерапия всегда занимала особое место в его сердце. Его всегда поражало то, какие большие последствия могут иметь травмы, и как может помочь правильное наблюдение и уход за ними. — Уже успели их впечатлить? Доён вздрагивает и резко оборачивается. — О! В кармане пиджака мужчины перед ним лежит белая роза, как бы намекая на его личность, но для Доёна в этом нет необходимости — он узнал бы этого человека только по одному взгляду на его каштановые волосы. — Извините, я вас напугал? — руки Джэхёна сложены за спиной, а на его губах играет легкая улыбка. — Немного, и, э-э, не думаю, что кто-то хочет получить мой автограф или что-то вроде того, — говорит Доён. — Вы поздно пришли. — О чем вы? — спрашивает Джэхён, удивленно склоняя голову набок. — Я здесь с семи часов. Доён делает глоток вина. — Не может быть. Я заметил бы, что вы здесь, — он искал Джэхёна взглядом среди гостей весь вечер и старался не обращать внимание на легкое разочарование, которое чувствовал, не находя его в толпе. Джэхён коротко смеется. — Я был в соседней комнате. Наверное, вы просто не подумали повернуть за угол. — Что вы делали там? — Пианино, — отвечает Джэхён так, будто это самая очевидная вещь. — Это был я. Доён задумывается и осознает, что мелодия, которая была слышна весь вечер, и правда затихла. Он смотрит на Джэхёна, будто ожидая, что сейчас, когда он стоит перед ним, музыка заиграет снова. — Вы играете? — Да. Если бы вы сказали мне, что будете играть, я бы обратил больше внимания, думает Доён, но не говорит вслух. Он помнит, что мелодия была приятной и ненавязчивой, но ни единая нота не вспоминается. Музыка была просто фоновым шумом для его собственных мыслей и беспокойств о том, как он не вписывается в компанию Джонни. — Я слышал, как мистер На говорил о вас раньше. Он сказал, что вы выглядите как хороший доктор. У вас правильная «костная структура», как он говорит. — Странно делать такое предложение, основываясь на моих костях, но, полагаю, это все равно приятно. — по коже бегут мурашки при мысли о том, что эти люди его обсуждают. — Мне кажется, будто все они чего-то от меня ждут, но я не могу понять чего. Если честно, я вообще не уверен, что им сказать. — Тогда ничего не говорите. Вы не обязаны с ними разговаривать. Не думаю, что это есть в вашем контракте. Суа проходит мимо них, и Доён, не останавливая ее, берет один из бокалов с ее подноса и протягивает Джэхёну. Он принимает его левой рукой, но сразу перекладывает в правую, и Доён мысленно отмечает эту странность. — Благодарю, — говорит он, легко кивая. — Могу я спросить, почему вы захотели здесь работать? Никогда не видел кого-то столь молодого на этой должности. — Я увидел вакансию и подал заявление, — просто отвечает Доён. В конце концов, недоговаривать — не значит лгать, да и причины, по которым он хотел как можно скорее уехать из города, — не лучшая тема для приятного разговора после ужина. — Переезд сюда — это большие перемены для меня; я приехал из города. Последнее он говорит после небольшой паузы, чтобы поддержать угасающий разговор, но Джэхён широко улыбается на это. — Я тоже из города! Ох, вы не представляете, как приятно встретить кого-то, кто вырос не здесь. Мне казалось, что я единственный в этом городе, кому не приходилось проходить пару миль, чтобы принести немного дров или что-то подобное. — О нет, неужели здесь правда приходится так делать? — ахает Доён. — Терпеть не могу ходить пешком. — Уверен, за Джонни это делает кто-нибудь из работников поместья, но это местная реальность. В таких городках, как этот, все по-другому — прошли годы, а я все еще не могу свыкнуться, — Джэхён замолкает ненадолго. — Вам придется привыкнуть к птичьим крикам. — К птичьим крикам? — это звучит пугающе. — К грачиным, — подтверждает Джэхён. — Грачи — громкие птицы, особенно если их так много, как здесь. Они просто закрывают все небо черным облаком, каждый вечер. Это что-то необычайное. Но да, к этому придется привыкнуть. Поначалу у вас могут быть проблемы со сном. — Думаю, у меня они уже есть, — произносит Доён, вспоминая о темных кругах под своими глазами. — Было очень трудно, когда я сюда только переехал, — взгляд у Джэхёна расфокусированный, направленный в никуда, как будто он вспоминает далекое прошлое. — Роксвуд не похож ни на одно из мест, в которых я жил раньше. Все знакомы друг с другом и не очень-то дружелюбны к незнакомцам. Чувство такое, будто приходишь в середине чужой истории. Если он пытается успокоить волнения Доёна насчет его скудных социальных навыков, то у него не выходит. — Это сейчас нисколько не помогло мне почувствовать себя лучше. — И не должно было, — тихо смеется Джэхён. — Это правда. Не думаю, что в Роксвуде легко жить, но вот уехать отсюда довольно трудно. — он скрещивает руки на груди, и Доён отмечает, как он поддерживает левую руку правой. — Простите за любопытство, но с вашей рукой что-то не так? Медового цвета глаза Джэхёна расширяются. — А… что ж, я… — он прерывается. — Она выглядит так, будто с ней что-то не так? — он звучит испуганно, как если бы его на чем-то поймали. — Извините, если это слишком личное, но я мог бы помочь вам. Кажется, что все ваше левое плечо напряжено. Возможно, вы переутомляете его? — это вопрос, заданный просто из вежливости. По тому, как вся поза Джэхёна как бы направлена в правую сторону, Доён может сказать, что дело точно не в простом переутомлении. Это давняя проблема. Возможно, связанная с игрой на пианино? Трудно сказать без надлежащего осмотра. — Я обычно замечаю такие мелочи. — Интересно, — тон Джэхёна все такой же добрый. — Это старая травма, здесь не о чем беспокоиться. Она почти не болит. Нет нужды доставать стетоскоп в самый разгар вечера. — и это упрек, но упрек, высказанный самыми мягкими словами. Доён сразу же жалеет, что поднял эту тему. Такому приему он научился в университете — профессора находили очень интересным то, как по малейшим изменениям в позе человека он находил причины травмы, и это принесло ему высший балл за курс физиотерапии. Однако, здесь не университет, и если Джэхёну некомфортно поднимать эту тему — Доёну не стоит продолжать показывать свою проницательность. Джэхён, однако, такой же проницательный человек, и он наклоняется к Доёну ближе. — Впечатляет, что вы заметили. — Просто навык из университета, — отвечает Доён и выпивает оставшееся в бокале вино, чтобы не смотреть Джэхёну в глаза. — Это по-настоящему особенный навык. Мало кто заметил бы, а так быстро, как вы, пожалуй никто бы не смог, — он улыбается, и на одной его щеке появляется ямочка. — Вы не такой как другие. — он останавливается и смотрит на Доёна. — Знаете, вы напоминаете мне грачей на закате. За всю свою жизнь Доён привык к серому, почти черному дыму, выходящему из труб, но не к множеству черных птиц, летающих в закатном небе. Доён привык к визгу колес по дороге, но не к крикам грачей. Он привык к своему узкому кругу знакомых, который был у него в его родном городе, но не к этому странному месту, не к разговорам с этим невероятно обаятельным человеком. — В самом деле? — Хотя, вы лучше этого. Птицы — непостоянные существа, ссорящиеся из-за червей в грязи. Вы гораздо элегантнее. — Надеюсь на это. Никогда не стал бы искать червей, только хороший стейк, — говорит Доён и, сам не ожидая того, коротко смеется. Джэхён встречается взглядом с Доёном — и сразу же смотрит куда-то ему за спину; выражение его лица становится нечитаемым. — Я… пожалуй, мне пора. Все-таки уже поздно. — Как, уже? — спрашивает Доён, стараясь скрыть разочарование в голосе. — Но еще нет даже одиннадцати. — Ваш босс бросает на меня довольно красноречивые взгляды. Конечно, во мне здесь нет смысла, если я не играю на пианино. И я уверен, вы успели устать от меня за этот вечер. Я едва ли интересный собеседник. Это кажется даже смешным — у Доёна такое впечатление, что с Джэхёном он согласился бы обсудить даже всю мировую историю. — Не могу с этим согласиться. У него действительно просто невероятная улыбка. — Наслаждайтесь вечером. Уверен, мы еще поговорим с вами. Доён правда надеется на это. — Было бы замечательно. — говорит он. — Скоро увидимся — мы все-таки соседи. Джэхён кивает ему в последний раз и исчезает среди толпы. Никто не прощается с ним; его как будто вообще здесь не было, и только нетронутый бокал вина говорит об обратном.