Castling

— В Роксвуде нет вампиров, — говорит Джонни, заканчивая смазывать тост маслом. Он откладывает нож в сторону и выжидающе складывает руки на груди. — Да, вы сказали это уже дважды, — кивает Доён. — Но так и не ответили на мой вопрос. — Я думал, что ответил, — улыбка у Джонни такая же теплая, как свежий хлеб, который Суа ставит на стол. Аромат свежей выпечки витает в воздухе; для такого разговора, как этот, слишком приятная атмосфера. — Джонни, наверное, вы меня не до конца понимаете, — немного расстроенно начинает Доён. Это трудный разговор, но необходимый, и избежать его невозможно. — Неважно, есть ли вампиры сейчас в Роксвуде или нет, всегда может случиться так, что один из них поселится здесь или будет проезжать мимо. Если что-то случится, и мне придется заниматься его лечением, я должен знать что я могу делать, и что нет, учитывая тот факт, что я работаю на вас. Имею ли я право производить переливание крови, или... — Но в Роксвуде нет ни одного вампира, — Джонни смотрит так, словно объясняет очень глупому маленькому ребенку что-то очень простое. От этого взгляда у Доёна бегут мурашки по коже; он вспоминает как отец в детстве читал ему лекции, и это чувство усиливается в несколько раз. — Не понимаю, почему вы так ими одержимы, Доён. Дайте мне знать, если вы поклонник этих существ. Я начну закрывать двери на ночь на случай, если вы пригласите в гости друзей, — он смеется над собственной шуткой. Доён замирает. Дружба тут не причем, он просто хочет быть хорошим доктором. Он не может выбирать кому помогать. Для Джонни это возможно ничего не значит, но Доён думает об этом с момента того сна про вокзал — о том мужчине с окровавленными запястьями; он смотрит на свои руки, сжимающие вилку и нож, и думает о том, как хотел бы, чтобы они могли сделать больше. — Мистер Со... — Джонни, — поправляет он. — Джонни, — повторяет Доён. — Просто… просто это важно. Их статус в законе создает множество проблем для таких врачей, как я, и я хочу быть уверен, что в случае необходимости я смогу сделать все, что в моих силах. Джонни молча склоняется над тарелкой; Доён невольно замечает, что его волосы такого же оттенка, как и хлеб, лежащий на столе. — Почему вас вообще это заботит? — наконец спрашивает он с невероятной скукой во взгляде. Доён пытается взять себя в руки, глубоко вздыхает, прикрывает глаза и думает: а что вообще значит — его заботит? Но в мыслях все равно только одно воспоминание: они стоят под светом флуоресцентных ламп, в воздухе висит тяжелый запах формальдегида, Тэён тихо ахает, когда из-под оттянутого века на него смотрит ярко-красный глаз.

♜

— Ох, черт! — выдохнул Тэён, резко отстраняясь и толкая железную тележку позади себя. Раздался громкий металлический скрежет, и он вздрогнул от этого звука. — Не выражайся, — тихо сделал замечание Тэиль. — Вообще-то, он нас не слышит, — ответил Тэён, успокоив себя несколькими глубокими вдохами. — Правда же? — Он мертв, — Тэиль почесал в затылке. — Но точно ли? — Его мозг лежит прямо перед тобой, — сказал Доён, и даже сейчас он почти что слышит, как Тэён издает тихий изумленный писк и чуть не поскальзывается на полу морга. Он был мертв, абсолютно точно, чего еще ожидать, если его органы были уже вынуты из тела и помещены в банки, а точные хирургические разрезы проходили по всему телу. Бледная кожа сливалась с металлом каталки. Его кулаки были плотно сжаты, а рот приоткрыт, как если бы он не успел что-то сказать. Его лицо было просто пугающе человеческим. Анатомически он и был человеком: большая и малая берцовые кости, коленные чашечки, бедренные кости, позвоночник, череп — шаблон, который виден при любых обстоятельствах. Существо, лежавшее перед ними когда-то по-настоящему было человеком — но перестало им быть; оно мертво сейчас — но было ли до этого живо? — Жутко, — пробормотал Тэиль. — Никогда ничего такого, как оно, не видел. Такого, как он, мысленно поправил Доён. Он, не оно. Однако, Тэиль был прав. Ни одна лекция не готовила его к волне эмоций, накрывшей его при виде вампира; еще больше он не ожидал того, что вместо страха и отвращения будет чувствовать точно такое же любопытство, как и при виде любого другого трупа. — Я думал, что у вампиров не такая кожа. Разве они не должны быть почти белыми? — спросил Тэён. — Я бы так не сказал. Все зависит от того, какой их кожа была при жизни, так? По крайней мере, так говорят третьекурсники, — неуверенно ответил Тэиль. Доён осторожно разжал один из кулаков трупа и не смог сдержать удивления на лице. Его уже осмотрели старшие студенты, и кожа была неровно разрезана, но кажется, этого никто до него не заметил. — Что такое? — спросил Тэён, заметив его удивление. — Она гладкая. Его кожа. Очень гладкая, — пробормотал Доён. — Я не ожидал. — Ох… — одновременно выдохнули Тэиль и Тэён. Человеческое тело — хрупкая штука, а кожа — всего лишь оболочка, скрывающая почти что стеклянные внутренние органы. Все в строгом порядке: тонкий эпидермис покрывает дерму; еще глубже находится подкожная соединительная ткань. Слишком просто для чего-то что покрывает все тело. И довольно нелогично — кожа легко рвется и повреждается при жизни, но после смерти, когда жизненные силы покидают тело, становится жесткой и толстой. Кожа этого вампира была совершенно не такой. Она была такой мягкой, как если бы он еще дышал. — Как вы думаете, что с ним произошло? — почти шепотом спросил Тэён, и Доён и Тэиль одновременно повернули головы в его сторону. — Вампиров ведь не так просто убить, правда? Вопрос о том, что случилось с трупом, лежащим перед тобой, наверное самый худший, который можно задать, когда ты уже держишь в руке скальпель и готов сделать разрез. Это банально неэтично. Между доктором и пациентом должна быть дистанция — так же, как она должна быть между трупом и нервничающим студентом-медиком. — Не думаю, что это важно, — мягко сказал Доён. — Важнее то, что мы сможем стать лучше как доктора, благодаря его жертве. Нам дана эта возможность учиться, и мы должны ей пользоваться. — Так, ладно, притормози. Тебе не платят за то, чтобы ты читал молитву, — фыркнул Тэён, но почти сразу смягчился. Препарирование трупов никогда не бывает веселым занятием, но этот случай был особенно мрачным, и обычно разговорчивые одногруппники Доёна наблюдали, не произнося ни слова. Под инструктажем профессора Пака они произвели все необходимые операции, и, когда грудная клетка была раскрыта, никто не смог сдержать тихого удивленного вдоха при виде внутренних органов вампира. Они выглядели идеально, бледного красного оттенка, совершенно непохожие на безжизненно-коричневые человеческие, которые они привыкли видеть. — Значит, это было не преувеличение, — прошептал Тэиль. — Они правда… не разлагаются. Так и есть. Тело уже было обескровлено, но в остальном все выглядело так, будто вампир просто только что уснул. Это обескураживало. То, что человеческие тела со временем разрушаются, — неоспоримый, всем известный факт. И как бы Доёна не пугала мысль об этом, он это принимает — когда-нибудь он тоже умрет, и со временем от него ничего не останется. Но вампиры? С ними ничего не происходит. Время для них просто замирает. Кожа, тело, волосы, черты лица вампира перед ними останутся все такими же гротескно нетронутыми, как и сейчас, на тысячи лет. Доён смотрел в стеклянные ярко-красные глаза вампира, не в силах отвести взгляд; мысли в его голове заглушали голос профессора, казавшийся тихим и далеким. — Итак, сердце разделено на четыре камеры, мы начнем с левого предсердия…

♜

— Хирургическая практика в университете, — отвечает Доён. — Изучение анатомии. На вампирах учиться легче всего, их органы сохраняются в идеальном состоянии. Благодаря им молодые доктора становятся профессионалами в хирургии, — Джонни — Доён видит — остается безразличным к его словам, но он чувствует, что просто должен хоть немного объяснить, почему его это волнует. — Что ж, это не медицинский университет, — говорит Джонни. Трубка и деревянная коробочка с табаком, которую он всегда носит с собой, лежат на столе рядом с ним, и он смотрит на них так, словно этот разговор настолько тяжел, что ему возможно понадобится закурить, даже не закончив завтрак. Он берет газету, сложенную на столе, и тихо хмыкает. — Вижу, вы уже читали утренние новости. — На самом деле, нет? — вопросительно говорит Доён. — Еще не читал. — Значит, причиной нашего разговора стали не они? — Джонни постукивает пальцем по первой странице. Заголовки крупные, но Доёну удается различить только слово «суд». Он замолкает на мгновение и берет с тарелки немного омлета. — О чем сегодня пишут на первой полосе? — М-м? — отзывается Джонни, переворачивает страницу назад и передает газету Доёну, наблюдая за его реакцией. — О том вампире, который жил в старой церкви и держал в страхе весь город. Они не смогли найти его стаю, но его поймали, — помолчав, он добавляет. — Сегодня было первое слушание по его делу. Уверен, вы слышали об этом. Когда все это случилось, вы были еще в городе. — Ни разу не слышал, — отвечает Доён, опуская взгляд в тарелку. И это правда — в последнее время ему было точно не до вампиров; он был слишком занят тем, что старался случайно не столкнуться с Тэёном в квартире. — Я редко читаю газеты. — Я предпочел бы то же самое, но, к моему сожалению, я должен знать, что происходит в мире, — Джонни растягивает губы в слабой, будто извиняющейся улыбке, которая не доходит даже до щек. — Однако я рад, что это ужасное существо окажется за решеткой, и жители города смогут спать спокойно. У Доёна внутри все сжимается, и он даже не знает почему. — Я все еще не ответил на ваш вопрос, Доён, но знаете что? Вам не стоит волноваться об этом. Пока я здесь, в Роксвуде не будет ни одного вампира. Доён собирает со стола свои тарелки, желая помочь Суа и не заставлять ее спускаться сверху, где она убирается в ванных. По пути на кухню он проходит мимо Джонни, который задумчиво выдыхает табачный дым из трубки. Доён старается уклониться от этого облака. Куна он находит сидящим на коленях перед печью. — Здесь просто невероятная акустика, — говорит он, обращаясь скорее к себе. — Вы что-то хотели, доктор? — он поднимает голову к Доёну. — Просто хотел занести посуду со стола, — отвечает Доён, оглядываясь по сторонам, неуверенный, куда можно поставить тарелки на этой идеально чистой и организованной кухне. — Э-м… куда можно поставить? — Рядом с раковиной, — кивает Кун, стряхивая сажу с рук. — Вам понравился завтрак? — Да, все было просто чудесно, — видимо, Доён звучит неубедительно, потому что Кун поднимает одну бровь. — Что-то не так с хлебом? — спрашивает он. — Это один из любимых рецептов Суа, но если вы предпочитаете ржаной или какой-то другой, то дайте ей знать. — Нет-нет, дело не в этом. Хлеб был замечательный, я просто… — Доёну кажется, что он просто слишком сильно реагирует на мелочи. — Я просто не ожидал, что Джонни так… относится к вампирам. — А, вы читали ту статью? — кивает Кун. — Видел ее утром, когда принес газету. Страшновато, да? Все в порядке, если их нет поблизости, но от одной только мысли, что они здесь, ходят по улицам и охотятся на молодых невинных девственников, у меня кровь стынет в жилах. — Ты видел хоть одного? — неожиданно спрашивает Доён, вдруг почувствовав, что разговаривает с человеком, который вообще не разбирается в теме. — Одного вампира? — Ни разу, — Кун широко раскрывает глаза. Доён даже не удивлен. Если бы кровь девственников была единственным, чем могли питаться вампиры, то они уже давно вымерли бы от голода. Очень странно смотреть на то, как Кун до дрожи боится того, чего даже не понимает. «Странно» — не самое подходящее слово, но именно так чувствует себя Доён. В городе на вампиров смотрят как на привычное явление современной жизни. У любого есть история про то, как в одну безлунную ночь они видели в толпе фигуру с красными глазами, или как одного из членов их семьи укусили. Это просто небольшое неудобство, к которому все привыкли. Так что Доён даже представить не может каково это — быть Куном или любым другим жителем Роксвуда: не встретить ни одного вампира за всю жизнь и бояться любого упоминания о них. — В Роксвуде в самом деле никогда не было вампиров? — спрашивает Доён, тщетно стараясь скрыть сомнение в голосе. — Не знаю. Надеюсь, что нет; не думаю, что они вообще смогут найти Роксвуд. И хорошо — иначе страшно было бы и спать ложиться, — говорит Кун, кивая подбородком в сторону Доёна. — Не стоит думать о таких мрачных вещах, а то до самого рассвета уснуть не сможете. Ваш город, должно быть, кишит этими существами, но в Роксвуде их точно нет. Здесь вы в безопасности. Доён уходит из основной части поместья и недолго плутает по длинным коридорам и лестницам, пока не доходит до своего кабинета. И всю дорогу туда он слышит тихие звуки разговора Джонни с Куном. Его прошибает холодный пот. Он совершенно не подозрительный человек, но даже несмотря на это, пока он пытается отвлечься, подготавливаясь к работе, застилая новой простыней кушетку для осмотров и открывая шторы, чтобы впустить солнечный свет в комнату, — все равно ловит себя на том, что замечает, что Кун и Джонни совершенно по-разному говорят об одном и том же. Джонни рассуждает о вампирах уверенно, так, будто разбирается в теме. Это так сильно отличается от рассуждений Куна, который просто повторяет мифы про кровь девственников, что Доён начинает сомневаться, правда ли они всю жизнь прожили в одном и том же городе. И Доёна, по сути, вообще не должно это волновать, у всего этого наверняка есть какое-то объяснение — но все равно где-то в темном далеком уголке его разума прячется сомнение. Доён снова думает о всех красных глазах, что он видел — о блестящих алых, увиденных на вокзале; о пустых и безжизненных темно-бордовых на столе в морге — и ему кажется, что в таком темном городке, как этот, не составило бы труда укрыть подобный цвет.

♜

— Можете подписать вот это? — спрашивает Сычён, кладя на стол документ. — Нужна подпись доктора, прежде чем они отправят мне эту коробку. Лето заканчивается, и с каждым днем становится все холоднее и пасмурнее, но сегодня один из тех редких случаев, когда солнце ярко светит сквозь маленькое окошко аптеки; его лучи оставляют золотистые блики на волосах Сычёна. Большую часть утра он с отсутствующим видом выписывал рецепты; Доёну все еще трудно понять, обычное ли это выражение лица или же нет. — Должно быть, это что-то серьезное, — говорит Доён, наконец вытягивая ноги и вставая со стула. За месяц, проведенный здесь, он уже устал от личных дел пациентов, но, хотя Джонни и не настаивает на ведении записей, он сам прекрасно понимает, что поддержание всей информации о больных в организованном состоянии только в его интересах. — Как вы получаете все эти лекарства? Я не видел здесь ни одной машины с доставкой. На дорогах вообще практически нет машин — оказывается, жители Роксвуда предпочитают везде ходить пешком. Доён не разделяет их предпочтений. К посещению пациентов на дому он еще привык, но, как только наступает вечер, и приходит время подниматься по холму обратно в поместье Церазус, он всерьез начинает обдумывать идею просто переехать в подвал аптеки и жить там рядом с запасами лекарств. — Все потому что их и нет. Я сам забираю все со станции, — пожимает плечами Сычён. — Уверен, этого нет в вашем контракте? — говорит Доён. — Вы квалифицированный фармацевт, а не курьер. — Мне не сложно, на самом деле. Доставок не так уж и много, — Сычён достает из кармана ручку с гравировкой. — К тому же, на станции продают вкусный кофе. Доён пробегает глазами по документу, отмечая то, какой аккуратный у Сычёна почерк. — Сальварсан? — вслух читает он. — Я слышал про него раньше, это же арсфенамин, да? Сычён почти не реагирует. — Верно. — М-м, помню, у одного из моих лекторов в университете была бутылочка такого «для личных нужд». Для чего его используют, для лечения инфекций легких? — Доён берет ручку и ставит подпись на документе. — Сифилис. — А, — Доён роняет ручку. Что ж, теперь он знает о сексуальной жизни своего профессора по пульмонологии гораздо больше, чем нужно. — У меня не было пациентов с сифилисом. Пока. — Я мог бы рассказать вам, для кого это, — говорит Сычён. — Но возможно, вы больше не сможете смотреть на него как прежде, когда он в следующий раз придет на вечеринку у мэра. — Все в порядке, не говорите. Думаю, я и сам пойму, когда кто-то придет ко мне в кабинет с язвами на гениталиях и испортит простыню на кушетке, — говорит Доён с легкой подбадривающей улыбкой, но Сычён не обращает никакого внимания. — Холодает, — замечает Доён, возвращаясь обратно за свой стол, в безопасное окружение личных дел пациентов. Он откладывает в сторону «На Джемина» и его расписание сеансов физиотерапии. От Сычёна нет ответа, и он ожидающе поднимает взгляд. — Мы не обязаны разговаривать, — произносит Сычён после слишком долгого и неловкого зрительного контакта. — Вы все-таки заняты работой. — Конечно — Доён возвращается обратно к делам и смотрит на записи перед ним, пока буквы не расплываются по строчкам. Разговор заставил его эго слегка треснуть, и теперь придется ждать пока трещина затянется, прежде чем начать новый. Он продолжает делать записи. Восстановление мистера На кажется довольно интересным делом. Доён рассматривает список обезболивающих, которые годами принимал мистер На, и вдруг замирает, опираясь подбородком на ручку. Все мысли вдруг уходят далеко от мистера На. И хотя Джэхён говорил не придавать этому значения, он все равно… Его плечо напоминает шестеренку, выбившуюся из механизма; Доён может думать только о том, что оно, должно быть, чертовски сильно болит. Вся дельтовидная мышца находится в постоянном напряжении, и то, что Джэхён может играть на пианино, можно считать чудом. Доён хотел бы просто взглянуть, понять степень и причину травмы, потому что он знает: он может помочь. — Сычён? — зовет он слегка дрожащим голосом. — У меня есть вопрос. — Да, доктор? — откликается тот с пустым выражением лица. — Я хотел бы проверить старые записи. Здесь есть какие-нибудь документы? Сычён поднимает тонкую бровь. — Конечно же, есть. Хотя я уверен, что я отвечу на ваш вопрос гораздо быстрее, чем вы сами найдете в них ответ. Вам нужна информация о каком-то конкретном пациенте? Доён старается сохранить тон голоса неизменным. — Да. Джэхён. Он принимал какие-нибудь обезболивающие? — Тот пианист? — Сычён делает небольшую паузу. — Нет. Никогда. — Абсорбин? Анальгетики? Любые миорелаксанты? Сычён в ответ только качает головой. — Ничего. Он ни разу не приходил сюда, даже за сиропом от кашля или чем-то таким. Я его даже не знал бы, если бы не его репутация, — немного подумав, он добавляет: — Вы занимаетесь его лечением? — Нет-нет, — быстро говорит Доён. — Просто хотел кое-что узнать. Неважно, — он снова берет ручку. — Пожалуй, вернусь к работе. — Хорошая идея, доктор.

♜

В университете им рассказывали одну историю о двух братьях. Вообще, медицинский факультет не особо славится умением рассказывать истории, но эта стала чем-то вроде расхожей шутки среди студентов, цитировавших ее в любой удобный момент. Она была не более чем очередной поучительной историей, призванной расслабить их. Она всегда оставалась неизменной, как здание университета, в котором они учились, и даже несколько лет спустя Доён помнит ее наизусть, слово в слово, как будто он прямо сейчас сидит на лекции, открывает и закрывает колпачок ручки и слушает профессора. Эта история о двух братьях, которые работали над фильмом по «Повести о двух городах» и попали в жуткую аварию по пути домой. Их немедленно доставили в больницу и спасли, но оба они потеряли возможность ходить. Их лечением занимался один и тот же доктор, и они проходили одинаковый курс. Первый брат потратил год на реабилитацию и благодаря огромным усилиям и силе воли смог встать на ноги. Он женился, завел множество детей и прожил прекрасную долгую жизнь. У второго брата будущее сложилось не так ярко. Он почти отказался от своих лекарств, а если принимал их, то в слишком больших дозах, не посещал сеансы физиотерапии и в результате, так и не встал с инвалидного кресла. Он ослабел и стал болеть, и в конце концов умер через пять лет несмотря на то, что его травмы были такими же, как у брата. Мораль в этой истории — помимо той, которая заключается в «не смотрите “Повесть о двух городах”» — в том, что пациент играет огромную роль в своей собственной судьбе. Врачи могут вылечить — но не исцелить. Врачи не занимаются алхимией, не читают мыслей и не творят волшебства. Они посвящают себя работе и стремятся помочь каждому, но и у них есть предел; они могут лишь отдавать, пока их силы не иссякнут, а некоторых людей спасти и вовсе нельзя. Доён с этим не согласен. Тот врач из истории должен был приложить больше усилий. Попытаться еще раз. Спасти можно всех. Нужно просто стараться. Доён вспоминает об этой истории когда видит Джэхёна, сидящего за дверью его кабинета, глядя куда-то в стену. Его левое плечо напряжено как натянутая струна. Оно, должно быть, болит, даже когда Джэхён просто сидит, вот так, расслабленно. Но очевидно, что он здесь не из-за этого — его правая рука обмотана носовым платком, белый шелк которого немного запятнан кровью. Чонин слегка покашливает, и Доёну приходится вернуться мыслями к пациенту напротив него. Он бросает последний взгляд на него и кивает. — Отнесите этот рецепт в аптеку. Я прописал вам антибиотики на первую неделю. В следующему вторнику будете на ногах. Чонин кивает ему головой и забирает свою шляпу со стола. — Благодарю вас, доктор. Я неделю не мог избавиться от этого кашля. — Скорейшего восстановления, — говорит Доён. Чонин уходит, и дверь кабинета остается открытой, беззвучно приглашая Джэхёна войти, но он не двигается и просто ждет, глядя на свою обмотанную платком руку. — Джэхён? — голос Доёна гораздо мягче, чем обычно, сдержаннее. — Вы можете войти. Простите, что заставил ждать. — Добрый день, Доён, — Джэхён будто возвращается в реальность и заходит в кабинет. — Вы на самом деле не виноваты — я просто работал в саду и порезался. Так глупо. Я не могу винить вас в том, что вы заняты, — он напоминает ребенка тем, как он стоит и покорно ждет, пока Доён скажет, что ему делать. — Только рука? — спрашивает Доён, неожиданно чувствуя странную нервозность. За последние два месяца он отработал уже множество разных ран и порезов, и эти, казалось, выглядели проще всех. — Думаю, да. Точнее, надеюсь, что да. Но если вы вдруг заметите у меня лишнее ухо — дайте мне знать, — отвечает Джэхён и уголки его рта ползут вверх. — Тогда можете сесть на стул рядом со мной, — говорит Доён и придвигает стул ногой. Ножки неприятно скрипят об отполированный пол. Джэхён садится и кладет руку на стол. — Что случилось? — спрашивает Доён, рассматривая руку. — У роз есть шипы, — просто отвечает Джэхён и разворачивает платок. На трех его пальцах глубокие порезы. Кожа разорвана, и под ней проглядывает темная воспаленная плоть. — Представить не могу, какие розы вы выращиваете, — говорит Доён, слегка касаясь засохшей крови на пальцах Джэхёна; он тихо шипит в ответ на прикосновения. — Только самые прекрасные, — отвечает Джэхён. — Думаю, я дарил им слишком много любви, и в результате они стали жадными. Все оборудование Доёна строго организовано по отдельным шкафчикам, и он без труда находит в них бинт и ножницы и кладет на стол. — Вы можете гордиться своими розами, — он издает тихий смешок. — Даже несмотря на то, что они потребовали вашей крови в качестве жертвы. — Вы можете взглянуть на них сами, если сомневаетесь. Они действительно впечатляющие, — на лице Джэхёна появляется притворное возмущение, и этого достаточно, чтобы заставить Доёна прятать улыбку. — Вы приглашаете меня в свой сад? — уточняет он, разматывая бинт. — Ох, — глаза Джэхёна расширяются, как будто он увидел что-то странное, но не может понять, что именно. — Конечно, вы можете прийти. Но я имел в виду эти. — свободной рукой он указывает на букет белых роз, который Кун поставил в вазу несколько дней назад, единственное, что в комнате контрастировало с темным деревом и холодным металлом. Доён подавляет в себе порыв протянуть руку и провести пальцами по шелковым лепесткам, идеальным, белым, как облака. Честно говоря, он не заметил их, когда вошел в кабинет, предпочтя сосредоточиться на ведении записей между приемами; он увидел их только сейчас, и они действительно прекрасны. — Они ваши? — Доёну не удается скрыть удивление в голосе. Он и подумать не мог, что бывший Человек с Розами выращивает розы сам. Но сейчас он ясно представляет себе Джэхёна, склонившегося над землей и закрывающегося рукой от солнца; капельки пота стекают с его бровей; его бледная кожа на контрасте с яркими разноцветными розами. Это, должно быть, выглядит просто невероятно. Джэхён скромно, но гордо улыбается. — Да, я их вырастил. Я помню эти маленькие разговорчивые цветы. Они никак не могли перестать рассказывать мне о симпатичном докторе, переехавшем в дом по соседству. Доён озадаченно моргает и спрашивает неожиданно высоким голосом: — Не уверен, что я правильно понял? — Я шучу, доктор, — со смехом говорит Джэхён. — Когда я в настроении, я всегда стараюсь обменяться парой слов со своими растениями. Цветы отличные собеседники, — и, немного подумав, он добавляет. — После симпатичных докторов, конечно. Доён абсолютно точно уверен, что сейчас его щеки просто невероятно красные, и поэтому он склоняет голову ниже, смачивает ватный шарик спиртом и начинает обрабатывать раны Джэхёна. Он шипит и дергается, и Доёну приходится придерживать его своей свободной рукой. Совершенно ясно, что это больно; Доён прочищает горло и пытается выбрать самую безопасную тему разговора, чтобы отвлечь Джэхёна от этой боли. — Так вы разводите розы? Я сразу подумал, что вы как-то связаны с цветами. Джэхён не сдерживает широкой улыбки, расплывающейся по его лицу в ответ на эти слова. — Развожу розы? Доктор, вы меня смущаете, — на его щеке появляется ямочка. Доён решает что фраза «разводите розы» действует на Джэхёна примерно так же, как и на него самого обращение «доктор». Кажется, что Джэхён забыл о боли в пальцах, потому что он не перестает улыбаться. — Не хочу хвастаться, но хочу сказать, что любая роза в этом городе скорее всего из моего сада. Я здесь единственный, кто их выращивает, правда. — У вас, наверное, очень большой сад, — говорит Доён. Он открывает бутылочку спирта, и Джэхён морщит нос от запаха. — Так и есть, — кивает он. — Настолько большой, что если я уроню что-то в куст роз, то могу изранить всю руку, пытаясь это достать. — Почему вы не надели перчатки? — Доён озадачен — зачем причинять себе такую боль, когда есть столь простое решение. — Как я уже говорил — сглупил, — просто говорит Джэхён и смотрит на свою руку. — Кое-что важное упало в один из кустов, и я слишком сильно хотел это достать. Не самый рациональный поступок. Доён не давит на него, вместо этого продолжая обрабатывать пальцы Джэхёна. Он находит странно красивым контраст темной высохшей крови и бледной кожи. — Порезы довольно глубокие, но должны быстро зажить, — отмечает он. — Наносите немного масла арники, и все будет хорошо. — Ох, мне нужно перебинтовать пальцы. Я должен сегодня играть на помолвке Суён. — На пианино? — спрашивает Доён, и когда Джэхён кивает в подтверждение, добавляет. — Я слышал, что в городе вы довольно популярны благодаря этому. Это преуменьшение. За завтраком несколько дней назад Кун с восхищенным лицом вспоминал, как Джэхён играл на похоронах прошлого мэра. Он рассказывал, что это было просто неповторимое выступление — будто выступал целый оркестр, а не один человек. Но Доён решает не быть столь прямолинейным. — Не могу сказать, что я популярен в Роксвуде, но я что-то вроде местного пианиста. Я вовсе не рассчитывал на это, когда начинал играть, — говорит Джэхён. — Это просто хобби. Это интересная черта его характера — он ничего не скрывает и не преувеличивает, и это, наверное, странно, учитывая его городское происхождение. В Роксвуде люди неохотно делятся информацией о себе, даже на приеме у Доёна, когда от этого зависит их здоровье. Наверное, это потому что Джэхён делится чем-то интересным, но чем больше Доён узнает о нем, тем более привлекательным он становится. Доён протягивает руку за ножницами и отрезает бинт, слегка поглаживая забинтованные пальцы. — Вот и все, — Доён отодвигается на стуле и оглядывает Джэхёна, избегая взгляда его медовых глаз, боясь покраснеть. Джэхён все еще склоняется вправо, и через его рубашку видно, как сильно напряжено его плечо и как он старается его не беспокоить. Доён заметил это еще давно, и сейчас снова чувствует непреодолимое желание помочь. — Пока вы здесь, я мог бы осмотреть ваше плечо. Это займет не больше двадцати минут… — Не нужно, — говорит Джэхён, поднимаясь на ноги. — Но Джэхён, ваша рука… — успевает сказать Доён, но Джэхён мягко, но строго перебивает его. — Я не займу больше вашего времени, Доён. Большое спасибо. Он просто хочет помочь, почему Джэхён ему не разрешает?.. — Вам не о чем волноваться, хотя ваша проницательность все еще меня восхищает. Вы действительно хороший доктор. — Не думаю, что вы можете сейчас об этом говорить. Я всего лишь обработал ваши порезы. Ничего сложного, — отвечает Доён, стараясь не смотреть Джэхёну в глаза, и начинает убирать бинты. — Не отказывайтесь от комплиментов, Доён. То, что дано от чистого сердца, стоит ценить, — из окна дует холодным воздухом, и Доён тянется его закрыть, все еще избегая взгляда Джэхёна — все лицо точно покраснело, и не хочется показываться в таком виде. Ему хочется продолжить эту тему — но не хочется заставлять Джэхёна чувствовать себя некомфортно. — Удачи сегодня вечером, — неожиданно говорит он. Джэхён резко поворачивается. Он останавливается в дверном проеме, будто бы размышляя, уходить ему или остаться. — Есть ли шанс, что вы придете? — спрашивает он тоном, почти полным надежды. — Боюсь, я не приглашен, — он хотел бы прийти. Хотел узнать, что этот человек будет играть, как он будет склоняться над пианино. Как он играет: по-своему, просто, но элегантно или идеально и выверенно? — Это будет очень долго. И скучно. Суён приготовила, наверное, двенадцать речей на этот вечер. Вам повезло — сможете пропустить это, — отвечает Джэхён, просовывая руки в рукава пальто. — Проведете прекрасный вечер. Доён подавляет смешок. — Вы отправите мне счет? — Не волнуйтесь об этом, — Доён машет рукой. — Я потратил на вас всего десять минут. Дольше будет выписывать вам чек. Джэхён замирает. В нем есть что-то такое, какая-то элегантность, что вписывается в интерьер дома и делает его похожим на статую, случайно оказавшуюся в дверном проеме. — О, но это не справедливо. Я должен вам заплатить. — То, что дано от чистого сердца, стоит ценить, — улыбается Доён. Лицо Джэхёна счастливо загорается в широкой яркой улыбке; Доён мысленно сравнивает его со спеющими персиками. — Не могу спорить с такой мудростью, доктор. Я пойду — не стану больше испытывать свою удачу на сегодня. Хорошего вам дня. Доён снова думает, что Джэхён будет играть сегодня. Он надеется, что плечо его не побеспокоит. Он хотел бы когда-нибудь услышать его игру. — Куда вы уносите мои розы? — вскрикивает Доён, когда Кун проскальзывает мимо него, держа цветы, обернутые в газету. Он показывает указательный палец и исчезает в коридоре; Доён просто смотрит на место, где он был, пока Кун не возвращается. — Мм? А, Джэхён принес свежие сегодня утром, — отвечает он. В руках он держит свежий букет роз, нежно-розовых, как румянец после первого поцелуя. Доён берет их в руки и проводит пальцами по нежным лепесткам; его губы складываются в легкую улыбку. — Очень мило с его стороны. Он сказал что нибудь еще? — Ни слова. Но вы же знаете, он не слишком разговорчив.

♜

В кабинете чувствуется только тяжелый лимонный запах антисептика, которым Суа стирает мерзкую смесь засохшей крови и гноя, оставшиеся от ожога, который он вчера вечером обрабатывал у миссис Ли. Она поднимается от стола и сжимает в руках тряпку, когда Доён заходит в кабинет. — Ох, Суа, спасибо за помощь. Простите за этот беспорядок, в следующий раз я сначала положу салфетки, — кивает Доён, переворачивает табличку на двери и ставит на стол чайник. Суа улыбается ему и окончательно выпрямляется. — Без проблем, доктор. Я убирала куда худшие вещи. Александр частенько приводил сюда женщин, так что... Она не заканчивает фразу. Ей и не нужно. Доён чувствует волну симпатии к ней — Суа, наверное, на год или два младше его, и она не заслуживает заниматься уборкой следов сексуальных похождений какого-то старого доктора. Она снова наклоняется над столом, стирает антисептик со стола и любуется своей работой. — Суа? — осторожно зовет Доён, боясь, что нарушает чужие личные границы. — Не хотите выпить со мной чаю? Здесь слишком много для меня одного. У меня есть печенье, если вы хотите. Суа моргает и убирает тряпку в карман фартука. — Ох, доктор, это так мило с вашей стороны, но я думать не могу о том, чтобы тратить ваше время. — Все в порядке, я хотел бы, чтобы вы присоединились, — Доён боится, что так и не сможет найти здесь хоть каких-нибудь друзей, и поэтому решает, что нужно инициировать хоть какое-нибудь общение. Суа хорошая — и она живет в том же доме, что удобно, — так что Доён широко улыбается и тянется за чайником. Он достает из шкафчика пару чашек и блюдец и наливает чай, сделанный Куном несколько минут назад; темно-коричневая жидкость звенит и расплескивается по фарфоровым стенкам чашек. Суа все еще выглядит неуверенно и постоянно посматривает на дверь, будто боясь, что кто-нибудь — например Джонни — может увидеть. Но Доён смотрит успокаивающе и протягивает ей чашку, и она расслабляет плечи и кивает. — Если вы правда хотите, доктор. Доён жестом указывает на стул рядом с ним, а сам садится на свое обычное место — сидеть где-то еще было бы странно. — Сладкого? — Кубик сахара, пожалуйста, — отвечает Суа. Ее волосы темные и прямые, спадают вперед, когда она наклоняется к чашке чая; она улыбается, делая первый глоток. — Кун приготовил чай? — Он пытался уговорить меня выпить кофе, но я не очень хочу бегать по всему кабинету, как заведенный, целый день, — говорит Доён. Чай крепкий и сладковатый, с легким персиковым привкусом. — Вы давно здесь работаете? — Можно и так сказать, — кивает она. — Уже три года. Но с Куном, конечно, не сравнюсь. — Вы же местная? — Конечно. В Роксвуд редко кто-то переезжает, — она замолкает ненадолго, а потом добавляет. — Ну, кроме вас, — она сжимает чашку в руках, будто ей кажется, что она его обидела, но Доён не реагирует, и она снова расслабляется. — Знаете, я не ожидала, что после отъезда Александра появится кто-то такой, как вы. — Такой, как я? — переспрашивает Доён. — Что вы имеете в виду? — на самом деле, у него были такие же мысли на этот счет, но очень странно осознавать, что и другие люди думают так же. Может быть, проблема в нем? — Просто… вы не тот человек, которого представляешь, когда думаешь о личном враче мэра. Я не имею в виду что-то обидное. Думаю, нам нужны были перемены — я вовсе не расстроилась, когда Александр ушел — но вы явно выделяетесь среди своих предшественников, — Суа задумчиво потирает подбородок. — Но я уверена, вы и сами это заметили. — Я ни разу не был в таких местах, где все люди знают друг друга. Это что-то вроде истории, где переплетаются множество нитей, а я чувствую себя так, будто появился в середине и ничего не знаю. Очень непривычное чувство, — Доён зачесывает все еще чуть влажные после душа волосы назад. — Я думаю, что нашему городу не помешают новые лица, — говорит Суа с теплой улыбкой. — Это поддерживает нас в форме, напоминает быть более дружелюбными. Более открытыми. — В Роксвуд правда настолько редко кто-то приезжает? — он спрашивает, но уже знает, каким будет ответ. В Роксвуд ведет отдельная железнодорожная ветка, от которой до основной — два часа пути. Это просто тесная кучка домов и кривых улочек, затерянная в зловещем лесу, и, на самом деле, нет никаких причин посещать это место. Есть множество уютных маленьких городков, какие любят туристы, куда более дружелюбных и без множества птиц. Суа усмехается. — Очень редко. Иногда сюда приезжают к семье на Рождество, или какой-нибудь неудачливый путешественник теряется по пути к главной станции и оказывается здесь, но туристы не приезжают, если вы это имели в виду. Последние слова она произносит с какой-то неприязнью, и Доён вопросительно поднимает бровь. Она улыбается и добавляет. — Мы — жители Роксвуда — ценим приватность. Мы не хотим делиться с кем-то этим городом. Все что мы делаем — только для нас самих и для наших соседей, и так было всегда. Мы ставим свое благополучие на первое место. Поначалу Суа казалась Доёну простой скромной горничной, но сейчас он замечает то, как уверенно и даже немного дерзко она себя держит, и меняет свое мнение. Суа, как и многие, кого он встречал в этом городе, не такая, какой кажется на первый взгляд. Она казалась мягкой и элегантной, но податливой — как бархат; однако ее характер оказался куда более сильным, многогранным. — Люди обычно путешествуют, чтобы посмотреть на достопримечательности. У нас нечем любоваться, — отрывисто произносит Суа. — Хватит моей болтовни. Так уж вышло, что из-за нашей изолированности у нас редко есть возможность взглянуть на себя со стороны. Вам нравится Роксвуд? Этот вопрос подразумевает, что Доён может собрать воедино и высказать все переплетения чувств и мыслей, которые вызывает у него город — а он не может. — Здесь довольно неплохо. Мне нравится, что тут тихо. — Если забыть о птицах, — добавляет Суа. — Да, если забыть о птицах. И мне нравится эта работа. Если не обращать внимания на неприятные инциденты с кровью и гноем, которые, честно говоря, уже стали отдельной частью рабочего дня. Жизнь здесь так отличается от городской — наверное, это нравится мне больше всего. Суа тихо хмыкает, удовлетворенная ответом. Доён делает еще один глоток и немного колеблется, прежде чем задать следующий вопрос. — Что насчет тех, кто не просто приезжает сюда в гости? Есть те, кто сюда переехал? Такое часто бывает? — Что ж, помимо вас… Это было что-то около десяти лет назад. Это был мистер Чон. На самом деле, сюда почти никто не переезжает, — отвечает Суа. — Не то чтобы это место сильно кого-то привлекало. — Мистер Чон? — спрашивает Доён. — Тот сосед, — отвечает Суа. — Я заметила, что вы неплохо поладили на вечеринке. — А! Джэхён, — Доён только сейчас осознает, что так и не узнал его фамилию. В последнее время он часто возвращается мыслями в тот вечер и вспоминает то, как сияли золотые глаза Джэхёна в приглушенном свете — и ругает себя за то, что не может вспомнить ни ноты из мелодии, звучавшей тогда. В воспоминаниях остались только его глаза и мягкая улыбка, но не музыка, которую он играл. — Он живет здесь так давно? Суа кивает. — Он переехал, когда я была совсем маленькой. Весь город говорил об этом — дом, в котором он поселился, долго пустовал, и он приехал так внезапно. Наверное, все мы были расстроены, когда незнакомец оказался не таким загадочным. как обстоятельства, при которых он появился. Он не выходил из дома большую часть времени — но дети все равно не могли придумывать про него страшилки, потому что, мы все же видели его на улице — Я слышал, что он играет на пианино, — “Интересно, насколько он должен быть хорош, чтобы построить репутацию только на этом.” — думает Доён. — Мм, и еще цветы. Не вписывается в страшный образ мужчины, живущего в старом доме на холме. Он совершенно не страшный, но и не дружелюбный. Он просто… — она замолкает, подбирая слово. — странный. Суа подносит чашку к губам и расфокусированно смотрит куда-то Доёну за спину. — В этом году будет тринадцать лет. Я помню, потому что это случилось вскоре после того, как мистер Со стал мэром. Никогда не забуду это время. — Из-за нового мэра? Суа качает головой и смотрит на него. — Нет. В тот год погибли грачи. В воздухе повисает молчание. Как бы оспаривая ее слова, за окном пролетает пара грачей, громко крича. — Но грачи живы, — зачем-то просто говорит Доён, поднимая брови. — Они погибали, в тот год, когда мистер Со стал мэром. Просто начали падать на землю, мертвые. Тогда говорили, что в городе можно было впервые увидеть чистое небо на закате. На закате из окна его спальни открывается невероятный вид на грачей, наводняющих небеса и кружащих от дерева к дереву как единое целое. Они почти полностью закрывают их своими крыльями — и Доён пытается представить себе, каково это, подходить к окну и видеть чистое закатное небо. Он чувствует, как его начинает подташнивать и отставляет чашку в сторону. — Это звучит ужасающе. — Это было… так грустно. Я никогда в жизни не видела небо таким чистым, и надеюсь, что никогда не увижу снова. На какой-то момент нам казалось, что в Роксвуде не останется ни одного грача. — Вы выяснили, с чем это было связано? — наверное, какая-то болезнь, предполагает Доён. Какой-нибудь вирус? — Нет. Но все в порядке. В какой-то момент это просто прекратилось. Грачи вернулись в свои гнезда, и на следующий год появились птенцы. У этой истории счастливый финал, но она останется черной страницей для нас. Раздается тихий стук в дверь, заставляющий их обоих вздрогнуть, и Суа вскакивает со стула, расправляя свой фартук. Из-за двери показывается широко улыбающийся Кун. — Простите, что прерываю чаепитие, но снаружи ждет миссис Ли, и она говорит, что ей кажется, что ее ожог начал воспаляться. Думаю, вам стоит осмотреть ее. Доён не сдерживает выражение отвращения, появляющееся на лице, и Суа хихикает, собирая со стола чашки и забирая поднос с собой. — Удачного дня, доктор. Было приятно с вами поговорить. Как бы то ни было, я рада, что вы переехали к нам.

♜

Осень уходит, оставляя за собой лишь снег и холод. Холодный фронт обволакивает поместье Церазус, обвивается вокруг ветвей кленов, душит, заставляет сбрасывать ярко-красные листья на землю. Одна из лампочек на уличных светильниках лопнула от холода, и Кун достал деревянную лестницу, прислонил ее к стене и легко взобрался по ней, чтобы вкрутить другую. Доён смотрит на него из окна своего кабинета, мысленно проговаривая порядок первой помощи при переломе ноги. Падение со второй ступеньки лестницы будет, конечно, не смертельным, но травмирующим, и Доён уверен, что если бы Джонни понимал все риски, он не стал бы просить Куна заменить лампочку в такой ветер. Но беспокоить мэра такими вещами не хочется — да и Кун в порядке. Он так же легко спускается с лестницы и машет Доёну рукой, увидев его в окне. А потом ему в лицо прилетает лист. Доён громко вздыхает. Именно поэтому он старается не покидать поместье. Вся его одежда недостаточно теплая для зимы, и потому он старается не выходить из своего кабинета и ждет конца месяца, чтобы получить оплату и купить что-нибудь подходящее. Но он все еще должен работать, и, когда Сычён звонит ему во вторник и говорит, что отец Ханы заболел, у него нет выбора, кроме как отправиться на прием. Он надевает две пары брюк, завязывает шнурки на ботинках покрепче и выходит из дома; до цели он добирается с ярко покрасневшим носом. Отец Ханы не умирал, а всего лишь простудился, и поход к нему не стоил усилий. Но Доён все еще должен делать свою работу, так что он тяжело вздыхает, выпуская облачка пара на холоде, и старается поскорее добраться домой. Он доходит примерно до середины холма, когда видит фигуру Джэхёна, приближающуюся к нему. Он держит в руке черный зонт и улыбается слишком ярко для такого пасмурного дня. Доён чувствует порыв перейти на другую сторону улицы, чтобы не здороваться с ним; он не может допустить, чтобы это облако грусти, постоянно следующее за ним, затронуло и Джэхёна. Не хочется, чтобы Джэхён понял, что он на самом деле не такой дружелюбный, как ему кажется, а раздражительный и язвительный человек, который, к тому же, стесняется стучать в дверь больше одного раза. Он ускоряет темп, но Джэхён замечает его и машет рукой. — Доён! Не может быть такого совпадения, что за ним сейчас идет какой-нибудь другой Доён, и Джэхён сейчас зовет именно его, да? Он коротко вздыхает, но расстраиваться сейчас, когда Джэхён выглядит таким радостным, у него не получается. — Давно не виделись. Как вы? Закончили с работой? — спрашивает он; его рубашка идеально выглажена, и, заметив, как Доён смотрит на него, он стряхивает с нее невидимые пылинки. — Только что закончил, — отвечает Доён, морща нос от холода. — А вы? — Выходил, чтобы купить кое-что. Ароматические палочки. Хэчан сказал, что у них есть самые лучшие палочки с запахом цитруса, — отвечает Джэхён. — О, вы же дрожите! — его голос вдруг становится обеспокоенным. — Нет, — говорит Доён, стараясь напрячь все тело как можно сильнее, чтобы прекратить дрожь. Он просто немного замерз, не нужно драматизировать. — Немного. Джэхён останавливается и начинает расстегивать свое явно дорогое черное пальто. — Доён, возьмите. Вы замерзли, — он протягивает пальто Доёну. — Нет-нет, я не могу его взять. Тогда замерзнете вы, — Доён краснеет. Джэхён не опускает руку. — Возьмите. Мне не нужно, — Доён мог бы поспорить, но они стоят в середине улицы — а даже думать о том, как кто-нибудь вроде Сычёна пройдет мимо и увидит все это, смущает гораздо сильнее, чем мысль о том, чтобы надеть пальто Джэхёна. У него не получается сдержать вздох облегчения, когда вокруг него оборачивается теплая одежда. Пальто еле уловимо пахнет персиками, и Доён усиленно пытается не запоминать этот факт. — Спасибо, Джэхён. Я не взял с собой одежду для такой холодной погоды. Так глупо. Джэхён снова замирает. — Доён, могу я попросить об одолжении? У Доёна слезятся глаза. Его нос покраснел. Ноги болят, а еще на него несколько раз чихнул отец Ханы и ее собака, и он готов упасть на кровать и проспать до конца зимы — но ему кажется, что, о чем бы ни попросил Джэхён, это не займет много времени. — Конечно. — Составьте мне компанию по дороге домой? — он перебирает пальцами руки, держащей зонт. — О, конечно! — отвечает Доён, не подумав, — и, даже когда через секунду он обдумывает решение, ответ не меняется. Он оправдывает это тем, что прогулка не займет много времени и что он просто пытается быть хорошим соседом. И они живут рядом. Так что это просто вежливость. Дождя нет, но Джэхён все равно идет рядом с Доёном, закрывая его зонтом. — Вам стоит быть внимательнее к себе, Доён, — советует он. — Вы не можете ходить по улице в такую погоду без теплой одежды. Вы заболеете — а городской доктор не может болеть. — Я никогда не болею, — спорит Доён и тут же кутается в теплое пальто. — Все болеют, Доён. — Я болел только один раз, — уступает Доён. — В университете, во время экзаменов. Я убедил всех, что я в порядке, вернулся домой, и меня стошнило на ковер. Мой друг нашел меня свернувшимся на полу ванной. Это был единственный случай. Он все еще помнит, как Тэён прикладывает ладонь к его горячему лбу и спокойно говорит ему: ложись в постель, выпей этот чай, завтра я скажу в университете, что ты заболел, и запишу тебя к врачу, если ты попробуешь сейчас учиться, я откушу тебе пальцы, спи спокойно, я люблю тебя. — Не думаете, что местный воздух может пробудить в вас какую-нибудь скрытую простуду? — спрашивает Джэхён. — У меня крепкое здоровье. Я столько раз спускался и поднимался по этому холму, что смог бы идти всю ночь, — Доён говорит это и сразу же жалеет, что, наверное, прозвучал слишком грубо. Но Джэхён заинтригованно улыбается. — Столь сильная выдержка впечатляет. Доён кашляет, смотрит на дорогу перед собой и думает, что если бы он упал и умер прямо здесь, то по дороге в принципе можно было бы ездить. — Если вдруг почувствуете себя плохо — позвоните мне, я приду к вам. — О, у меня крепкое здоровье, — Джэхён широко улыбается своей шутке. — Правда? Джэхён смотрит на него невинным взглядом. — Ну, я живу на этом холме гораздо дольше вас. Думаю, это говорит что-то о моей выдержке. Доён отводит глаза, чтобы не покраснеть. Они доходят до дорожки, которая разделяет их дома, и он запоздало понимает, что Джэхён доведет его до двери, если они не остановятся. Доён все еще дрожит — но, кажется, эта дрожь не из-за холода. — Вот здесь мы расходимся, — Джэхён останавливается и опускает зонт к ногам. — Спасибо за компанию. Вы сделали эту изматывающую прогулку куда более приятной. — Спасибо за пальто, — кивает Доён, начиная снимать его с себя, но Джэхён качает головой. — Оставьте его себе. — Не говорите глупостей, я не могу… — Доён, вы не можете ожидать, чтобы я сейчас забрал его у вас и надел, — на лице Джэхёна появляется притворное возмущение. — К тому же, оно смотрится на вас гораздо лучше, чем на мне. Я даже близко не сравнюсь. Так что не могли бы вы оставить его себе? Доёну кажется, что Джэхён просто невыносимо очаровательный. Сам он растерял всю харизму лет пять назад и так и не смог вернуть навыки. — Джэхён, вы уверены, что… — Конечно, — говорит Джэхён и с улыбкой стряхивает пылинки с плеча Доёна. Его золотые глаза полны доброты. — Одевайтесь теплее. — Вам тоже стоит, — бормочет Доён, после того, как они прощаются. Он плотнее закутывается в пальто, будто создавая вокруг себя теплый флисовый кокон. Ему хочется убедить себя в том, что в поведении Джэхёна нет ничего необычного, и он просто старается быть хорошим соседом. Ему очень хочется.

♜

Если честно, жизнь в самом высоком доме на холме удовлетворяла какие-то скрытые желания Доёна. Трудно было не чувствовать легкий трепет, проходя через железные ворота и видя поместье, возвышающееся над землей, покрытой темной травой. Наверное, это что-то вроде мечты типичного представителя среднего класса — быть достаточно богатым, чтобы жить в роскошном поместье, стоящем над всем остальным городом и снисходительно смотрящем на него из-под бровей-навесов. Его преподавателям стоило бы взглянуть на него сейчас — они никогда бы такого не достигли. Конечно, поместье не в его собственности, но он все-таки живет здесь — наволочки на его подушках пахнут его средством для бритья. Так что все официально. Единственная проблема, которая возникает, когда живешь в доме на холме — необходимость подниматься на него каждый раз, когда нужно спуститься. Сейчас он в аптеке с Сычёном, бессмысленно просматривает коробки с опиумом и сушеной арникой, притворяясь, что проверяет, не кончилось ли что; он должен был уйти домой уже часа два назад — но ему очень не хочется идти. — Отец Ахин забрал лекарства, которые я ему прописал? Боюсь, его катаракта становится все хуже. Я посоветовал сделать операцию, но он отказался, — пытается завязать разговор Доён. Сычён отрывает взгляд от своих бумаг. — Забрал. — А. Отлично, — вздыхает Доён. Он отходит от полок к столу и пролистывает журнал записи пациентов, как будто это не было первым, что он сделал, когда зашел в аптеку. — Новых записей нет, — говорит Сычён. — Вы закончили с работой на сегодня, доктор. Не думаю, что вы можете еще что-то сделать. — Вы уверены? Я мог бы помочь с сортировкой. — Не стоит. У меня своя система. Слишком долго будет объяснять вам. Надеюсь, вы понимаете, — Сычёну даже назвать его тупым удается дипломатично. Наверное, он самый яркий пример того, как общаются жители Роксвуда — всегда сдержанно и вежливо, но с вот такой дипломатично высказываемой грубостью. Это синдром маленького города, думает Доён. В маленьких городах люди всегда немного более странные, чем в больших — но Доён, пожалуй, не тот человек, который может судить: он никогда не вписывался ни в одну из сторон спектра. Недостаточно нормальный для города и недостаточно странный для такого места, как Роксвуд. Сычён пишет аккуратным наклонным почерком, и Доён не устает удивляться тому, насколько он изысканен и как подходит своему владельцу. Он бросает еще один взгляд на записи в журнале — завтра у него пять приемов на дому, и все они близко друг к другу, так что все не так уж и ужасно. Нужно вспомнить попросить Куна положить ему с собой побольше сушеных абрикосов — он вечно забывает поесть в последнее время и по пути иногда перекусывает ими. Сычён откашливается и снимает очки, чтобы протереть стекла. — Доктор, почему вы все еще здесь? — вздыхает он. — Моя работа вас не удовлетворяет, и вы решили проконтролировать меня? Если да, то я приношу извинения. Скажите мне, что именно мне нужно исправить, и я постараюсь сделать это. — О, Сычён, нет, ничего подобного! — Доён захлопывает журнал. — Все просто прекрасно. — И все-таки — если я не соответствую стандартам, к которым вы привыкли в городе, скажите мне об этом. Я знаю, что это маленький городок, но я тоже учился в университете, и я хочу сделать все максимально хорошо, — в глазах Сычёна его обычное скучающее выражение. Даже когда он изливает душу, он говорит все так же монотонно и безэмоционально. Но Доён не думает, что Сычён смог бы сыграть на его эмоциях только чтобы выгнать его со склада и начинает испытывать растущее чувство вины. — Сычён, я прошу прощения, что заставил вас думать об этом, — он поднимает руки в извиняющемся жесте. — На самом деле, все совсем наоборот. Я думаю, что вы невероятно способный фармацевт, выходящий далеко за рамки своей должности. — Но, доктор, почему вы все еще здесь? И Доёну ничего не остается, кроме как признать правду. — Отсюда довольно далеко идти, не так ли? До поместья. Еще и в гору. Ветер сегодня очень сильный. Это всегда так странно, находиться в одной комнате с человеком, который без сомнения прямо сейчас осуждает тебя. Доёну работать с ним дольше, чем с кем-то еще, так что лучше сразу понять, если Сычён его ненавидит, и разобраться с этим. — Полагаю, что да, — медленно кивает Сычён. — Не то чтобы я знал точно. У меня нет особых причин подниматься на холм. Там живете только вы и пианист. То, что «пианист» — это Джэхён, Доён понимает не сразу. Он заметил такую особенность у жителей Роксвуда — они почти никогда не называют Джэхена по имени, только «пианистом», или «садовником с розами», или «соседом мэра». Это странно, Джэхен — не самое трудно запоминающееся имя, и живет здесь он довольно долго. Доён просто надеется, что его имя помнят, а не называют за спиной каким-нибудь неприятным эпитетом. — И как Джэхён справляется с этой дорогой? Это так тяжело. Особенно в дождь, — он хочет жаловаться, но это выходит само по себе. — Он нечасто выходит из дома. — Он же пианист. Ему приходится выходить. — Как вы думаете, насколько часто у нас бывают настолько масштабные мероприятия, что на них нужен пианист? — Сычён вопросительно поднимает бровь. — Конечно, он спускается иногда, но в основном он не покидает дом. У него не очень-то много друзей или мест, куда он мог бы сходить. — Правда? — это даже смешно. Джэхен такой прекрасный собеседник, он может поддержать разговор на любую тему — кто не хотел бы пригласить его, например, на ужин? Если честно, Доён хотел бы, чтобы Джонни устраивал дружеские встречи почаще, просто чтобы поговорить с Джэхёном еще раз. — Ну... — говорит Сычён. — Он немного странный. — Он не странный, — резко отвечает Доён. — Он чужой здесь, — продолжает Сычён со вздохом. — Ничего личного по отношению к нему, но он ведет себя действительно странно. Он не приложил ни капли усилий, чтобы лучше вписаться в наше общество. Хотя, наверное, вы не заметили этого, потому что вы тоже из города. — Полагаю, мы жили в разных частях города, — хмурится Доён. — И я не думаю, что он странный. Сычён собирает обрезки бумаги со стола. — Прошу прощения, если сказал что-то неприятное о вашем друге. Однако, это просто факт. Он редко появляется на улице, и у него не так уж и много знакомых. — Он не мой друг, — говорит Доён. — Мы просто соседи. — О, — Сычён даже не пожимает плечами. Он слегка наклоняет голову набок и двигает плечами — и Доён думает, что это все реакция, которую он получит. — Разве? Сколько вы уже здесь — три месяца? И за это время вы устроились здесь гораздо лучше, чем он за несколько лет. Доён никогда не был тем, кто верит слухам, но сейчас он чувствует, будто внутри что-то проваливается. Сычён ни в коем случае не хочет обидеть, он просто говорит то, что и так известно, но это все равно оставляет какую-то пустоту внутри Доёна. — Уверен, он счастлив и так, — прерывает затянувшееся молчание Сычён. — Он никогда не выглядел, так будто нуждается в ком-то. — М-м, — тянет Доён. — Сычён, я пожалуй, пойду. Я уже занял слишком много вашего времени. Увидимся во вторник. Глаза Сычёна удивленно раскрываются. — Уходите? Доён кивает. — Здесь больше нет работы для меня, — он снимает пальто с вешалки и накидывает на плечи. — Хорошего дня. — И вам тоже, доктор. Надеюсь, я не обидел вас своими словами. — Все в порядке. Было приятно поговорить. Кажется, будто Сычён хочет сказать что-то еще, но решает промолчать. И все-таки, выходя, Доён успевает услышать тихий вздох облегчения.

♜

Доён несколько минут смотрит на дверь Джэхёна, прежде чем понять, почему она так отличается от двери в поместье Джонни. Она выполнена в том же стиле: красное дерево, большой золотистый молоток в форме грачиной головы посередине и такой же золотой орнамент вокруг. Вдруг он понимает, что это странно — стоять перед дверью и не стучать в нее, но мысль о том, что что-то явно отличается, не покидает его голову, но в какой-то момент осознание накрывает его. Это Кун. Это его присутствие. Входная дверь в поместье Церазус отполирована до блеска, всегда сияет, грач на дверном молотке будто бы подмигивает в переливах солнечного света. Дверь Джэхёна не в таком хорошем состоянии: мелкие щепки покрывают пол, как осенние листья, дверной молоток покрыт пылью и не блестит на солнце так, как молоток на двери в поместье Церазус. Теперь, когда Доён разгадал эту загадку, он полагает, что у него нет особой причины стучать в дверь — ему не очень-то и хочется, на самом деле; он даже не знает, зачем пришел. Его словно магнитом тянуло сюда с того момента, как он поговорил с Сычёном. Это даже глупо — то, как он сейчас стоит перед дверью Джэхена, сколько усилий он приложил, чтобы свернуть влево на развилке — а сейчас не может найти в себе силы, чтобы поднять руку и постучать в дверь. Боже, Джэхён, наверное, даже не дома или просто занят. Доён решает — сейчас он постучит один раз, и, если ему не ответят, уйдет, по крайней мере попытавшись. Так он и делает. Облачко пыли поднимается в воздух, когда дверной молоток касается дерева, и он даже не успевает отойти, когда дверь открывается. — Доён! — на лице Джэхёна расцветает яркая улыбка. — Как приятно увидеть вас здесь. — Джэхён, — говорит Доён. — Привет, — он пытается вспомнить, каков был его план на случай, если дверь откроют, и что делать теперь. — Привет, — Джэхён широко улыбается, будто это какая-то шутка только между ними. — Вы не замерзаете? На улице довольно холодно в последнее время, — его выражение лица всегда выглядит таким успокаивающим — возможно, дело просто в его мягких чертах, но Доён все равно чувствует, как тревога и волнение покидают его. — Я стараюсь. Довольно сложно не мерзнуть, когда работа заставляет постоянно выходить на улицу. — Абсолютно согласен. Если бы я мог — отменил бы все последние месяцы в году. Мы можем праздновать Рождество в июне. Звучит неплохо, да? — Я полностью поддерживаю, — будто в подтверждение его словам дует особенно холодный ветер, заставляя Доёна поежиться. — Никогда не любил ноябрь. — Он просто ужасен, — согласно кивает Джэхён. — Но, может быть, вы хотели бы зайти внутрь и обсудить нашу нелюбовь к этому времени в более теплом месте? Чтобы самим не превратиться в льдинки? Думаю, было бы куда приятнее продолжить наш разговор внутри, без этого страшного ветра. Джэхён, кажется, не обращает ни малейшего внимания на порыв холодного ветра, перебирающий его каштановые пряди. Он отходит назад, пропуская Доёна в дом. — О, я… — Доён не уверен, что именно хочет сказать, но глубоко внутри он благодарен Джэхёну, за то, что он пригласил его войти. — Я бы не хотел тратить ваше время впустую. Уверен, у вас есть важная причина быть здесь. У такого занятого человека, как вы, явно много дел. Яркий запах пачули встречает Доёна прямо на входе; он сильный, но приветливый, не вызывающий дискомфорта. Джэхёну он очень подходит, решает Доён. — Я бы предложил вам чай, но, боюсь, у меня нет молока. Вы любите обычный черный? — спрашивает Джэхён, жестом указывая на одно из кресел в гостиной. — Садитесь, пожалуйста. Доён даже представить себе не мог, что отсутствие горничной и дворецкого так влияет на дом — хотя он всю жизнь прожил без них, и даже не думал о чем-то таком, деля крошечную квартирку с Тэёном, — но он все равно не может назвать дом запущенным. Даже пыль в нем какая-то особенная, рассказывающая историю человека, который пользуется только одним стулом, а на других никто никогда не сидит. Человека, который живет в доме, слишком большом для него одного; которому не нужны две гостиные; который никогда не поправляет картины в коридорах, по которым никто не ходит; который не расправляет загнувшиеся уголки ковров, ведущих в пустующее крыло для прислуги. Доён чихает. — Ох, извините. Здесь довольно пыльно, не так ли? — в голосе Джэхёна едва слышится печаль. — Пыль не причиняет мне неудобств, я даже не замечаю ее, мне так жаль, может быть, принести вам носовой платок? — Все в порядке, не беспокойтесь, — быстро отвечает Доён. — Мне совершенно не трудно, Доён. Вы все-таки мой гость. У меня есть немного печенья на кухне. Я принесу? Всякий раз, когда к Доёну кто-то обращается, его зовут «доктор», и — даже не смотря на то, что в этом нет ничего сложного и особенного — слышать, как Джэхён своим мягким голосом произносит его имя, так успокаивающе, пусть даже и не знакомо. Это похоже на якорь, напоминание того, что Доён больше, чем просто «доктор». — Джэхён, не стоит… — Доён замолкает, когда Джэхён появляется с тарелкой шоколадного печенья и ставит ее в центр стола, садясь напротив и указывая на нее рукой. Не желая отказываться от прямого предложения, Доён берет одно. — Вы не будете? Джэхён качает головой. — Я не очень люблю сладкое. Шторы на окнах плотно закрыты, и несмотря на то, что на улице светло, комната погружена в полутьму. Джэхён, кажется, не обращает внимания на это, и Доён решает не говорить об этом. Эта темнота на самом деле даже уютная; она успокаивает, дает чувство, будто эта комната — единственное, что существует. Он откусывает кусочек печенья и подавляет гримасу на лице — оно оказывается старым и затвердевшим. — Как я могу вам помочь? — Джэхён слегка наклоняется вперед и переплетает пальцы в замок. — А, я просто подумал, что было бы неплохо зайти в гости, — слова получаются приглушенными, потому что Доён пытается проглотить остатки печенья. — О… — глаза Джэхёна широко раскрываются. — Доён... Доён сразу же жалеет о своей честности. В воздухе повисает тяжелое молчание. Наверное ему стоило просто ответить то, что он придумал до этого. Как иначе объяснить то, что Джэхён так резко замолчал — ему явно некомфортно и он не заинтересован в этом случайном бесцельном визите, а Доён просто взял испортил их только зарождающуюся дружбу — если это вообще можно назвать — — Это так мило, Доён… — почти что шепчет Джэхён. — Так приятно увидеть друга, — его слова звучат как что-то хрупкое, что легко может разбиться вдребезги, если не удержать это в руках. Доён разглядывает тонкие голубые цветы на чайном блюдце перед ним. — У вас уютный дом. — Спасибо. Он похож на ваш, да? Проектировщики, кажется, решили упростить себе задачу, — он радостно смеется. — Он почти зеркальное отражение поместья Церазус, но с меньшим количеством комнат и не с таким большим участком, — его левая рука лежит на ручке кресла, не двигаясь, и жестикулирует он правой, показывая изменения в плане этажей, и Доён ловит себя на том, что не может оторвать взгляд. — Джэхён, — вдруг говорит он. — Вы позволите мне помочь вам? — Что вы имеете в виду, доктор? — спрашивает Джэхён после недолгого молчания. Его взгляд все такой же теплый, но уже более серьезный и настороженный. В голове путаются все слова и фразы, и в вот таком запутанном виде стремятся сорваться с языка, но Доён уже потерял всякую надежду на то, что этот словесный шторм сможет что-то остановить. — Ваше плечо? Вы позволите мне помочь? Я знаю как, я изучал физиотерапию. Оно же просто невероятно болит — я вижу, как вы с ним осторожны — но оно перестанет болеть. Иногда Джэхён просто замирает. Совершенно перестает двигаться — и в этой неподвижности становится похож на статую. Его лицо замирает, как маска, его глаза смотрят в одну точку, но все так же сияют. Он выглядит так, будто провел в этой позе уже несколько веков и сможет провести еще столько же — сидя вот так, с застывшим любопытством в глазах. — Почему вы так волнуетесь об этом, Доён? У вас уже темные круги под глазами — зачем вам брать еще одного пациента? — наконец говорит он. — Оно все-таки болит, да? Вы не отрицаете этого. Еще одна пауза. — Да. Наверное, где-то в глубине души, под слоем сомнений в себе, он чувствует небольшую гордость — хотя и не удивляется собственной правоте. — Доён, я думаю, что вы слишком хороший доктор, чтобы запирать себя в этом птичьем городе, — мягко говорит Джэхён. — И слишком хороший человек, чтобы беспокоиться обо мне. Не тратьте свое время на это. Мне не нужна помощь. Они встречаются взглядами. — Когда я учился в университете, — начинает Доён. — Нам рассказывали историю о тех двух братьях и «Повести о двух городах»… — он заставляет себя замолчать, чтобы не продолжать говорить. Джэхён кивает. — Неважно. На самом деле, это не имеет значения. Я не хочу оставлять это так, Джэхён. Хороший доктор никогда бы не поступил так, — Доён скрещивает руки на груди, и на губах Джэхёна расцветает легкая улыбка. — Доён, со мной все будет в порядке, — он говорит это так, что Доён решает оставить эту тему пока — но продолжает внимательно следить за движениями рук Джэхёна. Тот хмурится, будто бы погружаясь глубоко в свои мысли. — На самом деле, есть еще кое-что, — говорит наконец он, поднимаясь на ноги. — У меня есть старая одежда в кабинете, и я хотел отдать ее Джонни, чтобы он передал ее на благотворительность. Поможете мне с этим? И даже если это не физиотерапия, с которой Доён надеялся помочь, — это все еще начало, и он кивает, отставляя тарелку с печеньем в сторону и следуя за Джэхёном по скрипучим ступеням. В тишине комнаты раздается слабый, но настойчивый стук. Сначала Доён думает, что кто-то стучит в дверь, но звук слишком тихий для этого. Может, что-то скрипнуло? Он поднимает взгляд и обводит им комнату. Джэхён, кажется, ничего не слышит, задумчиво стоя перед открытым шкафом. Так что Доён не придает этому значения — наверняка это дом издает такие звуки; обычное дело в столь старых зданиях. Звук, однако, никуда не пропадает, все такой же тихий, непрекращающийся и раздражающий. — Что это за звук? — наконец спрашивает Доён, закрывая дверь. Стук не стихает. — Любопытно, — отмечает Джэхён. — Похоже, будто что-то стучит по стеклу, да? — он складывает руки и поворачивается к окну; его взгляд тут же загорается. Доён смотрит в ту же сторону — что ж, причина найдена. — О, я позабочусь об этом, — слегка раздраженно говорит Доён. Голубь за окном смотрит на него абсолютно пустым взглядом. Поразительно — каково это, быть существом без единой мысли в голове? — Они так раздражают. В городе они буквально повсюду, — у грачей, по крайней мере, есть хоть какая-то элегантность — голуби же просто паразиты. Он открывает окно и собирается угрожающе взмахнуть руками и согнать птицу, но Джэхён побегает к нему и оттягивает назад. — Нет! — кричит он, и Доён пятится назад, скорее от шока, чем от чего-то еще. — Простите, что поднял голос. Просто это не обычный голубь. — Выглядит совершенно обычным, — ворчит Доён, но в нем говорит его обиженное эго. Он понимает что его слова неверны и эта птица явно отличается от обычных голубей — темные перья на хвосте, коричневая грудка и будто бы натренированность и мускулистость вместо обычных голубиных неуклюжести и округлости. Когда окно наконец открыто, голубь сразу же влетает в комнату и садится на ладонь Джэхёна, благодарно курлыча. — Можете открыть верхний ящичек шкафа? — спрашивает Джэхён, поглаживая птицу по голове так, словно это обычное дело. Доён в замешательстве пытается спросить — Ох... вы… — Да, просто откройте верхний ящик. Влезать в чужие вещи кажется Доёну невероятно неправильным, но Джэхён позади него, кажется, слишком занят тем, что курлычет что-то птице в ответ и гладит ее по голове. Доён с трудом отрывает взгляд и тянется к ручке ящика. Он и сам не уверен, что ожидал в нем увидеть — но это были точно не семена для птиц. — Семена? — спрашивает он. — Семена, — кивает Джэхён. — Принесите немного, пожалуйста. — Просто в руке? — Не думаю, что птице есть разница, — отвечает Джэхён, слегка улыбаясь. Доён вздыхает и берет горсть семян в руку, высыпая их на подоконник. Голубь радостно спрыгивает с руки Джэхёна и начинает клевать; Доён с неприязнью наблюдает, как он качает головой вверх и вниз. — И часто странные голуби вот так влетают в окно вашего кабинета? — спрашивает он, вопросительно глядя на птицу. Голубь не перестает клевать семена. — Сюда прилетают только те, которые дают мне что-то взамен, — отвечает Джэхён, показывая маленькую железную тубу, такую, которая легко могла бы поместиться на лапке птицы. — Это… почтовый голубь? — спрашивает Доён. Ему кажется, что даже сами эти слова звучат абсурдно. Почтовые голуби вымерли как способ переписки — по крайней мере, должны были. Как можно доверять таким ненадежным существам, как голуби, когда есть телефоны? Операторы беспрестанно работают, чтобы обеспечить связь — и на них уж точно можно положиться. По крайней мере, есть обычная почта. — Мхм… — произносит Джэхён. — Она преодолела большой путь. Я… благодарен, что она прилетела. — Вы… переписываетесь с помощью почтовых голубей? У вас есть еще несколько? — спрашивает Доён, оглядываясь вокруг себя, будто ожидая, что птицы сейчас полетят с потолка. Что ж, грачи — это одно, но «Город голубей» звучит просто смешно — Вовсе нет, этот голубь от одного особенного человека. Доён не знает, почему упоминание «особенного человека» заставляет его сердце слабо сжаться. Наверное, причина в том, что все лицо Джэхёна смягчается при этих словах. Доён старается подавить это чувство. — Не ожидал, что кто-то еще пользуется почтовыми голубями. Телефоны гораздо удобнее, — теперь он не уверен, почему звучит так сварливо — может, потому что такой уж он человек, решает он. — Этот друг особенный. Очень особенный, если честно. Он не может отправлять мне письма обычным способом и не может приехать ко мне по некоторым причинам, которые никто из нас не может контролировать. Так что, это все, что у нас есть, — говорит Джэхён, разворачивает письмо и опирается на оконную раму, начиная его читать. Доён чувствует себя не в своей тарелке — словно это он раздражающе стучит в окно и требует, чтобы его впустили. Джэхён ничего больше не говорит и просто читает свое письмо; единственный звук, раздающийся в комнате — стук голубиного клюва по подоконнику. На лице Джэхёна вдруг появляется улыбка — такая, которую Доён еще ни разу не видел — и то чувство в груди разгорается с новой силой. — Думаю, мне стоит идти, — он поднимается на ноги. — Дам Джонни знать об этой одежде. Джэхён поднимает взгляд и выглядит так удивленно, будто он забыл, что Доён вообще здесь. — Ох. Простите, Доён, я отвечу на это позже, когда мы закончим. — Нет-нет, все в порядке. Ваше письмо гораздо важнее, — Доён машет рукой, поднимая мешок с одеждой. — Понимаю, вы долго его ждали. Взгляд Джэхёна бегает от лица Доёна к голубю на окне, и в конце концов он кивает. — Спасибо, что понимаете. Я еще раз прошу прощения за это. Мы продолжим наш разговор в другое время. Я не ожидал этого письма, но я очень рад, что получил его. Я очень долго его ждал. — Надеюсь, у вашего друга все хорошо, — Доён не хочет делать акцент на этом, но у него случайно получается. Он не хочет звучать холодно — но и это тоже выходит случайно. Доён вообще не хотел бы делать многие вещи, которые он делает. — Да, у него все в порядке, — отвечает Джэхён, но выражение его лица такое глубоко задумчивое, словно он думает о чем-то, что причиняет ему такую боль, что он просто не может сдержать это внутри себя. — Это все, чего я могу желать, — он смотрит на мешок в руках Доёна. — Когда вернетесь домой, просмотрите одежду — там есть несколько вещей, которые могли бы вам подойти. — Уверен, в этом нет необходимости, — Джэхён прерывает его, слегка покачав головой, прекращая этот уже начинающийся вежливый спор. — Еще раз спасибо, что зашли, Доён. То, что вы рядом, очень много для меня значит, — голубь садится на руку Джэхёна и смотрит вверх на его лицо, тихо курлыча. — Просто стараюсь быть хорошим соседом, — почти что шепчет Доён.

♜

С очередного приема на дому Доён возвращается немного более радостным, чем обычно — миссис Ли сегодня была очень сговорчивой, и осмотр прошел быстрее, чем ожидалось. Больше на сегодня никаких дел нет, и Доён уже мысленно планирует провести уютный вечер с чашечкой чая со специями в своем мягком кресле. Он решает не тратить время и зайти через заднюю дверь сразу на кухню и уже направляется к ней по дорожке за поместьем, когда замечает, что что-то не так с кучей листьев, собранных Куном. Возможно, ничего особенного там и нет, но любопытство берет верх, и Доён наклоняется посмотреть — и тут же испуганно вскрикивает, жалея об этом решении. В куче листьев лежит птица, ее крылья смяты под коричневой грудкой, шея сломана под ужасным, неестественным углом — чуть ли не самым жестоким из возможных. Она мертва, это очевидно, но Доёна удивляет то, что ее шея была так сломана именно потому что ее задушили. Это выглядит отвратительно — но в то же время странно, и Доён не может отвести глаз от зрелища перед ним. Это сочувствие к бедной птице, конечно, но здесь есть что-то еще. Ощущение, будто он видит что-то знакомое. Будто бы он уже видел эту птицу, но это же просто смешно — он так часто видел голубей раньше, и узнать одного из тысяч, увиденных за всю жизнь, просто невозможно, да и откуда в Роксвуде голуби — последний голубь, которого он видел, был почтовым голубем Джэхёна и… К горлу подступает тошнота; Доён делает шаг назад, стараясь стереть картину из памяти, но всякий раз, как он моргает, перед глазами вновь и вновь появляется птица со сломанной шеей. Он дрожащими пальцами поворачивает ключ в скважине и кивает Джонни, стоящему на кухне и моющему руки. Он с улыбкой поворачивается к Доёну — О, с возвращением, Доён. Не ожидал, что вы так рано вернетесь. Хороший день? Доён бормочет что-то в ответ и сразу же забывает сказанное, слишком отвлеченный несколькими мелкими коричневыми перышками на рубашке Джонни.