Castling

Доён всегда любил золото. Он помнит ожерелье, которое носила его мать, как оно сияло в солнечных лучах, светилось так, словно само было сделано из солнца. Оно было слишком дорогим, чтобы надевать его часто. Она носила его только в церковь, в самые важные дни. Она подарила его Гахён два Рождества назад: самый драгоценный подарок от матери к дочери — но Гахён едва ли доставала его из шкатулки. Слишком дорогое, говорила она, слишком страшно надевать его. И эти причины наверняка имели место быть, но самой главной из них было одно: Гахён не любила золото. Но Доёна оно завораживает. Его первородная чистота всегда захватывала его внимание, с того самого момента, как он впервые коснулся ожерелья матери, почувствовал гладкий металл кончиками пальцев. Доён никогда не считал себя падким на дорогие вещи человеком, он почти никогда не носит украшения, но это восхищение золотом лежит выше, чем любые тенденции моды. Золото отличается, оно — нечто идеальное, существующее, чтобы им восхищались и дорожили. Он всегда любил золото, и возможно, если бы он родился на несколько веков раньше и был бы чуточку более бесстрашным, немного более безрассудным, он увлекся бы алхимией вместо медицины. Он укрылся бы в подземельях, в темных комнатах, посвятив всего себя попыткам превратить все, что угодно, — даже пыль — в эту чистейшую форму материи. Мысли об алхимии и об ее происхождении в последнее время часто приходят к Доёну — может быть это лишь результат его укрепившейся связи со сверхъестественным? Что как не алхимия является мостом между реальным и вымышленным? И что есть медицина, если не более сложная форма алхимии? Исключая мистику, алхимия — это наука, служащая великой человеческой цели создавать и восстанавливать. Медицина — точно то же самое, лишь с атрибутами в виде стетоскопа и белого халата. Но Доён, конечно, не глупец. Алхимия — лишь фантастика. Сколько бы ни умел человек, невозможно превратить одну материю в совершенно другую. Они всегда остаются тем, чем были изначально. Свинец всегда будет свинцом: серым, как грозовые тучи, тяжелым, как прилив. Алхимики потерялись в своих идеальных мечтах о том, что когда-то смогут овладеть силой, которая позволила бы обратить то, что они всегда считали злом, в воплощение истинной чистоты и перерождения. Доён не может винить их за это — не тогда, когда он сам видит израненных, бледных вампиров и верит в исцеление. Во всякой религии и вере вампиры всегда были проклятыми и нечистыми существами — даже обладая силой, неподвластной любому смертному, силой регенерации, возможностью восстанавливать плоть и кости за считанные секунды, возвращаться к идеалу, возвращаться к чистоте. Как могут они подвергаться осуждению и гонениям, если они подходят идеалам алхимии куда больше, чем сами люди? Как может Доён, с его тягой к прекрасному, с его восхищением золотом по этой самой причине — как он может не восхищаться и вампирами? Доён не может осуждать Джэхёна за то, что он поддался жажде крови. Именно этого он и хотел с самого начала. Его цель, как врача, состояла в том, чтобы Джэхён был здоров и счастлив, и если его алые, словно кровь, глаза стали последствием — что ж, он может понять это, принять, конечно же, потому что неважно, какого цвета его глаза, — это все еще его Джэхён, он все так же прекрасен, его улыбки все такие же добрые, а руки — такие же нежные. Но Доён не может отрицать, что у мужчины, в которого он влюбился, глаза были золотыми, словно мед. Лукас не похож на золото. Лукас похож на острое серебро. Доён, конечно же, замечает лезвия: они звенят внутри кожаного пальто Лукаса, словно ключи в кармане, привлекают все внимание. Гладкие, острые роговидные ножи, точно такие же, как тот, что в плече Джэхёна. Серебряные. Но ножи — не единственные; на шее Лукаса висит крест, отражающий солнечные лучи серебряной поверхностью. Лукас высокий, выше Доёна, но это не станет проблемой. В его окружении есть Джонни и Сычён, и одно только это позволило ему избавиться от неуверенности — но Лукас совершенно по-другому сложен. От него волнами исходит уверенность. Его шаги настолько тяжелые, что ваза на столе Доёна подрагивает. Все не должно быть так. Это дом Доёна, это его кабинет, его имя выведено на табличке на двери, это его жизнь — но Лукас врывается в нее, видит ее педантично уложенной на полочки в шкафах и сбрасывает все на пол, словно это место уже принадлежит ему. У Доёна нет ни единой причины чувствовать угрозу, — но все, что он видит в карих глазах Лукаса: как рука Джэхена ломается — и чувство безопасности ускользает от него. — Я прошу прощения за такой визит. Надеюсь, я не помешал, — просто говорит Лукас. Он закрывает за собой дверь и оглядывается. — Стоит ли запереть ее? Голос Доёна становится похожим на грачиные крики. — Пожалуйста. — Могу я сесть? — спрашивает Лукас, подходя к одному из кресел и ожидая ответа, пока Доён наконец не заставляет себя кивнуть. — Я вижу у вас чайник для чая. Может быть, мне налить нам по чашке? В своей голове Доён уже создал образ Лукаса: образ жестокого и беспощадного убийцы, без чувства жалости и терпения. В конце концов, именно Юта рассказывал ему о том, как он вжимал Тэна лицом в бетон, пока его клык не сломался. В плече Джэхёна по сей день находится его лезвие. Но прямо сейчас тот же самый Лукас, который был причиной всего этого, стоит перед ним, этими самыми руками наливает чай в две чашки, спрашивая, сколько сахара он предпочитает. Доён не поверил бы, что это тот же самый человек, если бы не блики серебра, виднеющиеся под его пальто всякий раз, как он двигается. — Благодарю, что нашли время, чтобы встретиться со мной. Я знаю, что вы весьма заняты, но мне кажется, что у нас есть некоторые общие интересы, хотя мы даже не встречались, и я решил, что это нужно исправить. Я надеюсь на продуктивный разговор, — он говорит осторожно, с достоинством. — Что ж, я надея… — Откуда вы знаете, кто я? — вырывается у Доёна; он впивается ногтями в бедра. Он сидит в своем привычном кресле, в том, с которым ассоциируется его позиция силы, — он сидит в нем, когда ставит диагнозы, когда берет кровь и прописывает лекарства — но ощущения силы больше нет. Лукас открывает и закрывает глаза и в своем невинном недоумении напоминает Доёну о Чону. — Прошу прощения? — Откуда вы знаете, кто я? — выделяя каждое слово, повторяет Доён. Его голос становится выше обычного. — Чону рассказал мне, — Лукас отвечает так, словно это было очевидно. — Чону рассказал мне все о вас, — он меняется в лице, как будто бы погружаясь глубоко в свои мысли, едва касаясь чашки с чаем губами. — Чону нечасто заводит друзей, уверен, вы можете себе представить, почему. Большинство людей хотят убить его, а те кто не хочет, — боятся, что он убьет их. Но вы? Кажется, вы стали исключением. Лукас звучит так, словно он защищается, неуверенный пока, открыть ли для Доёна мост. — Мне нравится Чону, — говорит Доён. — Очень нравится. Он очень хороший, и у него доброе сердце. Обстоятельства его жизни не самые лучшие, но сам факт, что он пережил все это и не загрубел, многое говорит о нем. Многие люди могли бы возненавидеть этот мир, но он все еще полон любви. Лукас с осторожностью оглядывает его. — Вы произвели на него большое впечатление, знаете? Вы первый его друг за долгие годы. Одиночество, кажется, по пятам идет за Доёном по жизни. Куда бы он ни пошел, он несет его за собой, забирает из тесной комнаты общежития в еще более тесную квартиру, которую он делил с Тэёном, а после — оно ложится в его чемодан, собранный в Роксвуд. В его жизни оно стало постоянным спутником, настолько, что его можно привязать к его должности. И эта изоляция всегда шла изнутри него, причиной его слабостей и потрясений всегда был он сам — и так сильно он отличается в этом от Чону, который никогда не должен чувствовать себя так одиноко, от которого исходит такая чистота, который заслуживает лучшего. — Чону заслуживает лучшего, — говорит Доён. — Он не должен жить так. Он не должен так бояться себя и всего вокруг. — Вы знаете, я не верил ему, — Лукас отпивает чай, откидываясь на спинку кресла. Он устраивается удобнее, закидывая ногу на ногу. — Это звучит безумно, вы понимаете это, не так ли? Человек-доктор из этого заполненного птицами городка встречает самого опасного вампира и вместо того, чтобы в ужасе убежать, становится его другом? Промывает его раны, умывает его лицо, дает ему свою кровь? — Неужели это проблема? — Совершенно нет, — почти улыбаясь, отвечает Лукас. Его улыбка неполная. Она не касается даже уголков его губ. — Но я приятно удивлен, на самом деле. Чону не так уж и часто выбирается наружу, дело в его природе, конечно, и я рад, что он нашел себе друга, особенно столь самоотверженного, как вы. Доён не притрагивается к своему чаю. Полный отвращения взгляд Лукаса падает на чашку. — Но мы здесь не для того, чтобы говорить о Чону, не так ли? — Не думаю, — соглашается Доён. Ему так хочется, чтобы роза на его столе не умерла. Разложение коричневым цветом расползается по лепесткам. — Прошло тринадцать лет, — тянет Лукас. — Это большой срок для таких, как мы с вами. Сколько лет вам было тринадцать лет назад? Наверняка вы тогда еще учились в школе, верно? Тринадцать лет назад Доён был таким юным и скромным, а вампиры были лишь историями, которые рассказывались шепотом. Лукас вытягивает руки и начинает щелкать костяшками. Суставы громко хрустят. — Тринадцать лет проходит, и снова Чону заговаривает о нем. Говорит, что я должен “простить” Джэхёна. Он забыл об этом на годы, полностью бросил попытки переубедить меня. — имя Джэхёна звучит устами Лукаса так, словно одно упоминание ощущается на языке горько. — Вам стоит послушать его, Лукас. Джэхён не заслуживает смерти, он лишь хотел помочь Чону, Чону просил его… — Доён начинает сбивчиво бормотать, почти не в силах прекратить, но замолкает в ту же секунду, как встречается с Лукасом взглядом. — Что же, вы умный маленький доктор, не так ли? Повисшая тишина заполняется криками грачей за окном. — Вы ошибаетесь, если думаете, что знаете полную историю, всего один раз поговорив с кем-то. Это намного выше вас. То, что сделал Джэхён, я не могу простить, и он это знает. Как вы думаете, почему он убежал? Он знает, что я приду за ним — и знает, что заслуживает этого. Доён сразу знал, что Джэхён не в Роксвуде. Предположить это можно было по множеству причин — в ином случае, почему Джонни нанял его обратно? Если бы Джэхён был здесь, он принес бы для него новую розу. Доён знал это, но все же не ожидал, что слышать, как это говорят вслух, оказалось неожиданно больно. — Не нужно выглядеть так мрачно. Я не собирался зайти сюда на чай, а на обратном пути разбить его череп. Я не знаю, где он. Мне известно лишь то, что здесь его нет, — Лукас вздыхает. Доёна приводит в замешательство то, как легко он говорит о жестокости. Осознание, что эти самые руки вонзили в плечо Джэхёна нож, заставляют кровь стынуть в жилах. — Разве он не страдал достаточно? — спрашивает он, пытаясь не звучат умоляюще. — Нет, — произносит Лукас. — Нет, недостаточно. Сердце Доёна, кажется, сейчас остановится. — Вы не знаете, какой стала его жизнь, — пытается выговорить Доён; боль в груди мешает дышать. — Он так одинок, он ранен, и ваш нож находится внутри него… Глаза Лукаса широко раскрываются. — Это невозможно. — Я видел это своими глазами, — говорит Доён. Он за всю свою практику не видел столь же ужасающей травмы; он видел сломанные кости, открытые переломы, кровь, фонтаном хлещущую из ран, но воспоминания об этом преследует его повсюду: клинок внутри его плеча, окруженный плотью, уже обожженной и сгорающей в этот самый момент. — Это… — на секунду Лукас сбивается. Его пальцы тянутся к поясу, проводят по закрепленным на нем ножам, и кажется, что на секунду он почти что передумывает, но вновь берет себя в руки. — Едва ли я должен беспокоиться об этом. Я поклялся на крови и должен следовать этой клятве. — О чем вы поклялись? — спрашивает Доён. Должно же быть хоть что-то. — Почему вы не можете просто остановиться? — Я поклялся, что никогда больше не позволю Джэхёну причинить боль Чону, — Лукас отвечает так просто, словно это ничего не значит, словно это не изменило жизнь Джэхёна навсегда. — Он не сделал бы этого. Лукас насмешливо хмыкает. — Вам нужно понять: тогда я не мог доверять никому. И даже зная это, я верил Джэхёну. Все вампиры приносят лишь боль и себе, и окружающим, но Джэхён… — Лукас обрывается, критично оглядывая Доёна. — У Джэхёна хороший самоконтроль, верно? И это, правда, самое странное. Людей над другими возносит богатство; материальные вещи, вроде машин, золота или домов, которые вызывают столько же зависти, сколько и восхищения. Даже Доён пал жертвой этого, восхищенный и гордый размерами поместья, в котором живет: самый высокий дом на холме, прямо как он и мечтал. Но для вампиров все совершенно иначе. Что бессмертным существам могут дать деньги? Выдержка — вот что ценится среди вампиров, и Джэхён наверняка был в этом сильнее всех, если его репутация пережила столь долгие годы. И все же, несмотря на это, несмотря даже на то, что сам охотник говорит о его самоконтроле, Джэхён все равно пил его кровь, как только Доён ему предложил. Может быть, ему было бы лучше, если бы он не встречал Доёна вовсе. Эта мысль пронзает его сознание. — Я доверял Джэхёну. Я знал, кем он был, и он знал, кем был я, и мы держались друг от друга подальше — и этого было достаточно. Мы могли так сосуществовать. А потом он сделал все это слишком личным, когда… когда он обратил Чону, — Лукас крепче сжимает чашку. — Все, чем я всегда занимался — я пытался защитить Чону. Я едва ли спал, я почти не ел, я только следил за тем, чтобы он был в порядке. И в чем чертов смысл, если он все равно умер? Его голос дрожит. — Но я уверен, вы это знаете, — продолжает он. — Чону говорил мне, что рассказал вам всю историю. — Они хотели убить его, — произносит Доён. Он пытается звучать дипломатично, но невозможно выбрать таких слов, чтобы это не звучало осуждающе. — “Они”, — выплевывает Лукас. Он резко отстраняется назад и дрожащими руками ставит чашку с чаем на стол; жидкость почти что выплескивается из нее. — Было бы правильнее сказать “все”. Я за всю свою жизнь не видел такого гребаного объединения между вампирами и людьми. Травмы находят проявление в разных формах. Доён не психолог, не пытается им быть, но занятия физиотерапией научили его наблюдать, находить простейшие знаки. И он не может не заметить, как прямо и напряженно, словно натянутая тетива лука, сидит в кресле Лукас, как его глаза постоянно осматривают комнату, как его пальцы каждые несколько минут сами по себе тянутся прикоснуться к ножам, закрепленным на его поясе. Он явно никогда не был тем, на кого ведется охота, его жизнь никогда не была на грани пропасти — но Доёну кажется, что паранойя закралась в его разум, отказавшись его покидать, даже несмотря на это. Это нисколько не оправдывает его поступков — но глубоко в своем сознании Доён напоминает себе: Лукас может быть лишь еще одним пациентом, нуждающимся в помощи. — Я никогда не думал, что из всех людей мне придется беспокоиться о Джэхёне. Он всегда был по горло завален делами своего ковена. Я знал, на что он способен, но зачем ему было злить меня? И вдруг он появился буквально из ниоткуда и просто… — Лукас так сильно сжимает зубы, что Доён видит, как напрягаются его челюсти. — Он забрал у меня Чону. Я доверял ему, Доён. Я доверял ему, и он обратил его. Как я должен это простить? — Чону попросил его, — не в силах остановиться произносит Доён — но ему едва ли удается закончить фразу, прежде чем Лукас срывается. — Чону принял импульсивное решение, которое стоило ему всей его жизни! — Лукас бьет кулаком по столу. Чашка пошатывается, и на секунду этот звон становится единственным звуком в комнате. — Он не мог ясно мыслить, это очевидно. Я нашел его всего в крови, окруженного множеством мертвых тел, он был не в себе, он не осознавал, что так просто избавляется от своей жизни, от своей человечности. Лукас делает несколько вдохов, успокаиваясь. Он делает глоток чая, и следующие слова выходят спокойнее. — Поэтому я не убил Джэхёна на месте. Солнце должно было скоро встать, и я не… я не осознавал, что Чону не сможет больше… — слова выходят с трудом, некрасивые и измятые. — Я должен был добраться до него до рассвета. Джэхён сказал мне, где он — но он ждал до самого последнего момента. Стремление к самосохранению всегда было одной из его сильнейших черт, правда? Я не хотел уходить, знал, что могу больше никогда его не найти, но я не мог потерять Чону. Доён представляет себе черное городское небо и растущую лужицу крови на дорожке. — И вы поклялись на крови? Лукас вытягивает руку. — Здесь, — он указывает на место между ладонью и запястьем. — Одна замечательная вещь в клятвах на крови, то, что делает их столь удобными, — только кровь имеет значение. Неважно, откуда она взята. Терять один из ножей было неприятно, но я слишком торопился. Доставать его не было времени. Его рана затянулась. Зажила. На его коже остался лишь призрачный след. — Если я не мог доверять Джэхёну, то кому я мог доверять? Никому. Чону и я снова были одни во всем мире. Я никогда не хотел быть охотником, Доён. Я не родился им, но когда все вокруг хотят разорвать на части человека, которого ты любишь больше всего, желая лишь получить награду, — ты просто не можешь позволить этому случиться. Не можешь не сделать ничего, чтобы остановить это. Доён не чувствует к нему жалости, не думает, что Лукас ее заслужил — но ему не удается остановить себя от этого. Должно быть, это было так тяжело. Для Чону, конечно же, но и для Лукаса тоже, быть совершенно беспомощными против всего мира. Это оставило на нем след. — Почему он всегда был так голоден? — Я не знаю, — отвечает Лукас, пропуская пальца сквозь свои медно-рыжие волосы. — Я так и не смог понять. Он был таким с детства, и все стало только хуже, когда он вырос. Внезапно питаться один раз в день стало для него недостаточно, ему нужно было больше, и он всегда, всегда убивал тогда, когда был один. Я старался быть с ним рядом, куда бы он ни пошел, я делал все, чтобы не дать ему переступить черту, но… он стал убегать от меня. Питаться, пока я спал. Мне стоило быть внимательнее тогда, я понимаю это теперь, но это было так тяжело; я был на грани изнеможения все время. У Лукаса молодое лицо, обрамленное густыми, здоровыми волосами, — но в его глазах усталость, тяжелый груз, и из-за этого он выглядит так, словно прожил сотни лет. — Чону не заслужил всего этого. Я знаю, что вы это понимаете, но это не перестает быть правдой. Чону больше, чем просто жертва охоты, — сердце Доёна наполняется сочувствием. Лукас опускает взгляд на свои руки. — Я любил его с тех пор, как мне было двенадцать. У нас были планы на будущее. Мечты. Места, которые нам хотелось увидеть, жизнь, которую нам хотелось построить. Я хотел состариться с ним, и я потерял это. Хотя нет. Я не терял. Джэхён забрал это у меня. Планы на будущее. Доён не знал, каково это: иметь возможность представить себе будущее с Джэхёном. Он не может даже представить себе реальность вне Роксвуда, вдали от высоких деревьев и кричащих птиц. Роксвуд поглощает его сознание и подсознание полностью. — Мне не нужна клятва на крови, чтобы доказать, что я всегда буду защищать Чону. Но что мне делать, если я знаю, что когда-то умру? И Чону продолжит жить, переживет меня. Как я должен простить того, кто забрал его у меня? — Лукас, вы не можете винить в этом Джэхёна, Чону попросил его… — спорит Доён, чувствуя, как будто вся его кровь становится тяжелой, словно свинец. Все это стало слишком личным. Дело было больше не в Лукасе, а в его собственной смертности. Лукас оглядывает Доёна. — Вы действительно любите его, не так ли? Вы защищаете его, глядя мне в глаза, — в этих словах есть подтекст, и Доён осознает, что Лукас мог бы сломать его шею одной рукой за пару мгновений, и все же он смеет продолжать спорить. — Люблю, — произносит Доён. Боль становится лишь сильнее, когда он произносит это вслух. В глазах Лукаса появляется жалость. — Джэхён этого не заслуживает. Он не заслуживает вас. У вас впереди вся жизнь, вы доктор, почему вы так просто отказываетесь от нее, — он обрывается. — Меня совершенно не радует то, что во все это оказался втянут человек. — Это звучит немного лицемерно, вы не думаете? — Доён не сдерживает смешка. Лукас долго не сводит с него взгляда. — О, — наконец произносит он. — Вы не знаете. Мало кто знает, хотя, я не должен удивляться. Вампиры вам явно не доверяют, даже несмотря на все ваши знания. — О чем вы говорите? — спрашивает Доён, чувствуя как внутри зарождается что-то тяжелое. Лукас отстегивает от пояса один из роговидных кинжалов. Лезвие острое, изгибающееся под самыми жестокими углами, и он без колебаний проводит им по своей ладони до самого запястья. Кровь сразу же начинает вытекать из раны. Лукас позволяет себе почувствовать боль; его лицо морщится. Он резко выдыхает, прячет нож обратно и опускается обратно в кресло, приникая к ране губами. Кровь капля за каплей стекает по его подбородку. Уголки его губ тянутся вверх. Доён снова видит фарфорово-белоснежные клыки. — Вы не можете быть вампиром, — еле удается пробормотать ему. Это невозможно, невозможно, солнце все еще светит, и глаза Лукаса самого темного и мягкого оттенка коричневого, не алые, но… — Полукровка. Как Чону, — Лукас замолкает на мгновение. — Каким Чону был. Кровь все еще течет из его ладони. И выражение боли на его лице так близко к человеческому, все в нем так непохоже на вампиров, на то, как беспечно они игнорируют собственные раны. — В этом я почти что такой же человек, как и вы, — просто продолжает Лукас. — Я не могу заживлять свои раны. Мы не можем. Мы умираем. В этой комнате у Доёна есть все нужное оборудование. Спирт, чтобы простерилизовать рану, бинты, морфин, чтобы уменьшить боль. Он не двигается. Впервые в своей жизни он просто откидывается на спинку кресла и наблюдает, как его пациент истекает кровью. Это безразличие заставляет его чувствовать себя неуютно. Он столько времени провел среди вампиров, что уже привык в виду крови — он больше не реагирует на нее, ее вид перестал пугать. Кровь есть кровь, и если золото — самое чистое, что есть во вселенной, то кровь быстро и беспорядочно занимает второе место. — Чону говорил, что полукровки вбирают худшие качества людей и вампиров, — говорит Доён. — Жажда крови и смертность — вот, с чем мы сталкиваемся. Теперь вы понимаете? — спрашивает Лукас сквозь сжатые зубы. Доён к своему ужасу осознает, что у него и у Лукаса общего больше, чем он когда-либо себе представлял. Та самая боль смертного от любви к тому, кто будет жить вечно. Тому, кто переживет их. — Вы могли состариться вместе с Чону, — вдруг осознает Доён и несдержанно произносит это вслух. — Могли бы, — отзывается Лукас. Ему больно это признавать, это видно по его лицу. Он прижимает пальцы к порезу на ладони и морщится. — Знаете, Доён, я человек веры прежде всего в своей жизни, даже прежде, чем я охотник. И я уверен, вы знаете: у вампиров нет души. Для них нет жизни после смерти, нет перерождения. Лишь конец. Когда вампир умирает, если вампир умирает, для него больше ничего нет. Лукас поднимает на него взгляд. Все в нем выглядит обезоруживающе человеческим. — У меня есть душа. Мое сердце бьется, я могу дышать, и у меня есть душа. Все, у кого она есть, способны к искуплению. Может быть, я давно уже принял то, что в этой жизни у нас с Чону нет будущего, но, Доён, я верил в следующую жизнь, — его голос почти ломается. — И в следующую. И в ту, что после нее. Я верил, что когда-то, хотя бы в одной вселенной мы сможем быть друг у друга, быть вместе. И я… у меня никогда больше этого не будет, верно? Идея души настолько абстрактна для Доёна, что он едва ли проникается его словами. Он привык изучать тело, блуждать в запутанном лабиринте из вен и артерий, исследовать органы и кости. Что-то столь нематериальное и неопределенное, как душа, невозможно даже потерять — но для Лукаса она является всем. — Я когда-нибудь умру и перерожусь вновь, один. И этот круг снова повторится. А Чону останется здесь. В одиночестве. Навсегда. Доён не знает, что ему сказать. Ни в одном языке не найдется таких слов, что могли бы сделать ему лучше, могли бы помочь уменьшить его боль. — Доён, я пришел, чтобы сказать вам, что я не намерен причинять вам боль. И я никогда не сделаю этого. Я не убиваю людей. В его воле звучит уверенность. Несгибаемая воля. — Как вы попали сюда? — тихо спрашивает Доён. — Ваш мэр попросил меня. Оказывается, вампиры тут так же нередки, как и грачи, — он коротко смеется. — Он сказал мне, что знает, где я могу найти Джэхёна, и, что ж, я не мог отказаться. Но я здесь не для того, чтобы напугать вас. Совершенно наоборот. Доён знает, что часть его все еще боится Лукаса. Но другая часть сожалеет обо всем, знает: ненависть, захлестывающая Лукаса с головой, — всего лишь прикрытие для его страха собственной смертности. И в Доёне просыпается сочувствие: он как никто другой понимает, каково это: всегда отставать на один шаг. — Я пришел сюда, чтобы дать вам совет. От смертного к смертному. Отпустите Джэхёна. Доёну кажется, что он предпочел бы, чтобы Лукас просто начал ломать все его кости. Потому что его слова ощущаются точно так же. — Он забрал мою вечность. Не позвольте ему забрать вашу. Он прожил уже долгое время, на его руках столько крови, что он уже никогда не сможет очиститься. У вас есть шанс на перерождение, шанс на то, чтобы жить, быть человеком. Не отказывайтесь от него. Вам будет лучше без него, и я уверен, он знает, что я прав. — Вы не можете говорить что-то подобное и ждать, что я соглашусь. — Вы человек, — пожимает плечам Лукас. — Ваша память хрупка и беззащитна. Вы переживете это, забудете его, и вам будет лучше. Лукас допивает оставшийся чай, осторожно ставит чашку на блюдце и поднимается на ноги. — И спасибо вам, что позаботились о Чону. Вам не обязательно было делать это — и вы все равно помогли ему. Я не забуду этого. — Куда вы пойдете? — боясь услышать ответ, спрашивает Доён. — О, я буду неподалеку. Всего лишь схожу на охоту.

♜

Он остается. Доён слышит, как все в городе говорят о нем. Точнее говоря, он не остается — но продолжает приходить, бродить по улицам, следить и прислушиваться, словно один из грачей. Доёну удается узнать: горожане думают, что Лукас здесь как приезжий из города, занимающийся личными делами. Он привлекает внимание, как и всякий приезжий, но он всегда вежлив, всегда заводит непринужденный разговор, когда с ним заговаривают, — и с его присутствием никто не спорит. Они даже не замечают, что Джэхёна нет. Первым обращает внимание мистер Хван. Доён осматривает его запястье, удовлетворенный тем, как оно восстанавливается после растяжения, когда мистер Хван поднимает на него взгляд и спрашивает: — Вы не знаете, куда пропал Джэхён? Доён почти что выпускает его руку. Он так давно не слышал, как кто-то называл бы его имя — и почти никогда не слышал его от самих жителей Роксвуда. — О, — он сглатывает. — Мне кажется, что у него появились какие-то дела в городе? Даже для самого себя он звучит неубедительно. Мистер Хван кивает. — Что ж, в этом есть смысл. Я припоминаю, что он не отсюда. Наверняка, какие-нибудь семейные проблемы. Или, что приятнее, он просто решил повидаться с семьей. — Не думал, что кто-то заметил, что его нет, — произносит Доён, разминая мышцы в руке мистера Хвана. Он на мгновение легко морщится, но все быстро проходит. — Я заметил. Так же, как я заметил, когда вы уехали, — просто отвечает он. — Я разговаривал об этом с мэром. Я рад, что он последовал моему совету и пригласил вас назад. Вы как глоток свежего воздуха здесь, в Роксвуде. Доён занимался лечением мистера Хвана с самого своего приезда в Роксвуд — встретил его на первый или второй день здесь, на вечере, который устроил Джонни. Единственное, что тогда заметил в своем будущем пациенте Доён — это его низкий рост. Он даже подумать не мог, что у мистера Хвана может быть о нем хоть какое-то мнение. — Спасибо, — неуверенно произносит Доён. Он выпрямляется в кресле и берет в руку перо, чтобы написать рецепт. Сфокусировать зрение на письме не удается; он трижды исправляет одно и то же слово. Концентрация совершенно покидает его. — Прошу прощения, вы сказали, что разговаривали с Джон… с мэром? — Да, — отвечает мистер Хван, застегивая пуговицы на рукавах рубашки. — Я был невероятно расстроен, когда пришел на свой еженедельный прием и узнал, что вас нет. Мэр сказал что-то глупое про разногласия между вами, и я дал ему знать, что никакие разногласия не стоят того, чтобы увольнять вас. Я абсолютно уверен, что вы самый лучший врач, который когда-либо был в Роксвуде. Доён бледнеет от похвалы, чувствуя себя растением, чьи листья скручиваются от света. — Я не думаю, что я хоть сколько-нибудь заслуживаю такой благодарности, мистер Хван. Я всего лишь делаю все, что в моих силах, — и, честно говоря, ему не кажется, что в последнее время он справляется. Мистер Хван поднимается со стола для осмотров и берет свою шляпу со стола Доёна. — Вы совершенно не похожи ни на одного доктора, которых я видел за свою жизнь. Такие искренние сочувствие и человечность встречаются нечасто. И то, что вы так молоды и уже так ответственны? Мэр был бы идиотом, если бы отпустил вас, и я сказал это ему. В самом деле, это неблагодарная работа. Такие, как Тэён и Тэиль, по-настоящему спасают жизни, получают благодарности, которых они действительно заслуживают. Они получают цветы, полные благодарностей письма, на которых видны следы слез, они видят тепло в глазах детей, которые не остались сиротами — и они этого заслуживают. Они несут настоящее добро в этот мир. А Доён всего лишь прописывает таблетки от головной боли и перебинтовывает порезы от кухонных ножей. Никто не благодарит его, и ему кажется, что ожидать этого было бы глупо. В конце концов, они платят ему — и то, чем он занимается нельзя назвать сложным. Он проучился шесть лет — и все, что он делает, умещается в пару глав учебника. Но слышать это от кого-то настолько уважаемого, узнавать, что настолько влиятельный в Роксвуде человек ценит Доёна настолько, чтобы заступиться за него перед Джонни — в это почти невозможно поверить. И Доён здесь, на своем месте только благодаря этому человеку, который едва ли достает ему до плеч. — Спасибо вам, мистер Хван. Вы даже представить не можете, насколько это важно для меня, — Доён склоняет голову. — Хорошо. Я на самом деле считаю, что Роксвуд — это ваше место. Конечно, сначала вы выделялись, но сейчас вы полностью вписываетесь. Надеюсь, вы с теплом относитесь к Роксвуду, потому что Роксвуд точно тепло относится к вам. Доён дописывает рецепт и прощается, пытаясь осознать: он вписывается в запутанную паутину этого города, в ее тонкие шелковые нити. Он не может даже поспорить с этим — потому что это правда, чистая правда, он безнадежно вплетен во все истории этого городка, и несмотря ни на что это теперь его дом. Он начинает рисовать в углу страницы своего блокнота для рецептов и осознает это только тогда, когда раздается стук в дверь; он вздрагивает. Прием мистера Чхве будет только в полдень, и это точно не он — но Доён кричит “иду!” и открывает дверь. — Доктор, — он встречается со взглядом синих глаз Суа. — Я не помешаю? Доён облегченно выдыхает. — Нет, нисколько. Я рад снова увидеть тебя, Суа, — он жестом указывает на кресло и уже хочет попросить Куна сделать для них чай, но Суа качает головой. — Это было бы замечательно, но я не могу. Очень много работы; мистер Со хочет, чтобы я постирала и поменяла постели во всех гостевых комнатах, и день уже подходит к концу, — она поднимает на него измотанный взгляд. Доён хмурится. — Тебе удается высыпаться? — Не так уж это и важно, — быстро отвечает она. На ее лице появляется искренняя улыбка. — Что насчет вас? — Я рад вернуться, — говорит Доён; оба они понимают, что это совершенно не ответ. — И я, и Кун очень по вам скучали. Вы даже представить не можете, как тихо было в поместье без вас, — говорит Суа, все еще не входя в комнату. — Но где мистер Чон? Его дом давно пустует. Впервые о Джэхёне говорят так часто. Доёну кажется, что, если бы она просто плеснула в него кислотой, ему было бы не так больно, как от этого упоминания. — Он уехал на какое-то время. Семейные проблемы. Он должен скоро вернуться, — он прикладывает все силы, чтобы улыбнуться. Суа поднимает брови. — Вы не знаете, где он? — Я… — Мне жаль слышать это, доктор. Я знаю, он много для вас значит, — говорит Суа, и в голове Доёна начинает визжать сирена — настолько громко, что все остальные мысли становятся не слышны. Наверняка и Суа ее слышит — Доёну кажется, будто в его голове бушует буря. Суа знает, она приходила в дом Джэхёна, она видела испачканные кровью простыни… — Доктор, я старалась помочь вам, как только могла, — голос Суа звучит успокаивающе, словно океан. — И Кун тоже. Мы пытались убрать как можно больше мертвых грачей. И мы оба надеемся, что он вернется в ближайшее время. — Вы знаете, — запинаясь, тихо выдавливает Доён. Суа поджимает губы. — Я была здесь в тот год, когда умирали грачи. Я была совсем юной, когда он поселился в доме по соседству, и с того дня он ни капли не изменился. Все вокруг забыли, но я — нет. Я слышала много легенд. О том, что грачи не выносят запах свежей крови на губах нежити. Доён смотрит на нее почти обреченно. — Ты рассказала… — Нет. Никогда. Я никогда не рассказала бы мистеру Со. Но, — она подбирает слова, перебирая прядь волос между пальцев. — На самом деле я здесь, чтобы передать его слова. Он хотел бы поговорить с вами. Доён пытается сохранить спокойное выражение на лице. — Он назвал причину? — Он лишь сказал, что хочет встретиться с вами, — говорит она. — Сказал, что с вашего возвращения в город вы ни разу не поговорили. Это так. И Доён не настолько глуп, чтобы думать что Джонни просто так забудет о его прямом неподчинении, ничего не сказав. Это не поддается обсуждению. — Тогда мне пора идти, — с фальшивым энтузиазмом отвечает Доён. Он поднимается на ноги и подходит к Суа, на мгновение останавливаясь в дверном проеме. — Спасибо, Суа. За то, что… вы сохранили это в секрете. — Не стоит, доктор. Я никогда даже не думала об этом, — говорит она, и ее глаза блестят. — В конце концов, все это лишь глупые легенды. Всем ведь известно, что в Роксвуде нет вампиров. Кабинет Джонни находится в полном, почти аскетичном, порядке. В воспоминаниях Доёна на рабочем столе Джонни высятся стопки бумаг и в беспорядке лежат старые ручки; на одной из полок стоит забытый недопитый чай, в углу комнаты обязательно стоит зонт — просто на случай, если пойдет дождь. Но настало время весенней уборки, и стол отмыт и отполирован до блеска. — Садитесь, — с натянутой вежливостью предлагает Джонни. Они не разговаривали по-настоящему с самого возвращения Доёна в Роксвуд. На том письме было имя Джонни, но он совершенно игнорировал Доёна — они встречались только за обедом, но и тогда Джонни обращал все свое внимание на чтение газеты. Он стал чаще пропускать приемы пищи в поместье, предпочитая ужинать у друзей или в своей комнате, и те редкие моменты, когда он заговаривает с Доёном, — это лишь обмен вежливостями. — Рад видеть, что вы устроились, — стоит отдать Джонни должное: он почти что не звучит так, как будто ему хочется задушить Доёна. Его волосы аккуратно уложены, и верхние пуговицы его рубашки расстегнуты — сегодня довольно жарко. — Спасибо за то, что позволили мне вернуться, — говорит Доён. И он правда имеет это в виду. Он не представляет, что бы он сделал, если бы ему пришлось остаться в доме у Гахён еще хотя бы на день, и как бы ему удалось избегать Тэёна и Тэиля. — Я получил неожиданно много просьб об этом, — сквозь сжатые зубы цедит Джонни. — Не думал, что вы произвели такое впечатление на жителей Роксвуда. Что ж, я был неправ. Доён кивает, не смея произнести ни слова в ответ. — Уверен, вы уже знаете, что наш сосед покинул город. Спустя день после вашего отъезда, на самом деле. И, кажется, он не собирается возвращаться в ближайшее время. Сначала я думал, что вы вместе убежали в закат, но в нем нашлось куда больше смелости и глупости, чем я ожидал, и он сам пришел поговорить со мной. Джэхён не перестает поражать меня. — Он говорил с вами? — Доёну едва удается сохранять спокойствие в голосе. Это сложно. Это первое, что ему удается узнать за Джэхёне за эти несколько недель, и в груди разрастается теплое чувство. — Да, — Джонни пожимает плечами. — Конечно же, это не был дружеский разговор. Он лишь сказал мне, что вы будете у своей сестры, и что я должен позволить вам вернуться. Я сказал ему, чтобы он шел к черту. Весьма продуктивный разговор, — он усмехается. — Он исчез вскоре после этого, и я даже предположить не могу, где он. Никто не захочет видеть его. Доён никогда не говорил Джэхёну, что он будет у Гахён. Должно быть, он просто предположил. Джэхён всегда был проницательным. — И по правде говоря, проблема никогда не была в вас. Проблема была в ваших с ним отношениях, — произносит Джонни. — Но теперь он ушел, и я не вижу никаких препятствий для нашей с вами работы над взаимопониманием. Его голос звучит так, словно это финальное решение, словно он уверен, что Джэхён больше никогда не вернется в Роксвуд, — и это глупо, потому что Джэхён обязательно вернется, он не оставит Доёна здесь одного. Это лишь вопрос времени, и Доён умеет ждать. — Это звучит, как щедрое предложение, — все его чувства притупляются. — Так и есть, — соглашается Джонни. — Я всегда давал людям вторые шансы; это всегда было моим недостатком. Даже когда Джэхён лгал мне, глядя в глаза, я все равно позволил ему жить здесь. Его лицо морщится в отвращении, и он продолжает более высоким голосом. — О, Джонни, конечно же Чону мертв, я сам его убил, почему же еще в моей спине этот нож? Я не хочу твоих денег, Джонни, позволь мне остаться здесь, я так боюсь, что большой страшный охотник на вампиров придет за мной. Ясно, что его попытка изобразить Джэхёна оставляет желать лучшего. Но Джонни, кажется, это веселит, и он смеется над собственной шуткой. — И конечно же, потом я узнаю, что он тайно посылает письма этой мерзости, и он признается мне во всем, бормоча что-то вроде “я был близок”. Но я простил его даже тогда, дал ему второй шанс, потому что он сдержал все остальные свои обещания. Потому что такой я человек — иногда я потакаю своей жалости. Он с интересом смотрит на Доёна. — Но я все еще доверяю вам, несмотря на то, что он предал меня. Доён недоуменно моргает. — Вы знаете Чону? — Конечно, я знаю Чону. Он должен был быть мертв тринадцать лет назад — но вот, что получается, когда позволяешь вампиру сделать работу охотника, — Джонни, кажется, смешит его недоумение. Во всем этом есть что-то странное. Что-то странное есть в том, что Джонни сам пригласил Лукаса в город, но так легко говорит о Чону и награде, назначенной за его голову. Есть что-то странное, но Доён не может наверняка сформулировать, что именно — не тогда, когда Джонни пристально смотрит на него, глядя над своими сомкнутыми руками. — Но все же, не стоит вспоминать ушедшее, верно? Пора двигаться дальше. Доён кивает, даже если глубоко внутри он не согласен. — В городе есть охотник, — говорит Джонни, переводя взгляд к открытому окну. — Уверен, вы уже заметили Лукаса. Доён застывает, неуверенный, стоит ли признавать свою связь с Лукасом. — Вы видели его? Джонни подавляет смешок. — Я знаю его имя. Полагаю, он ждет Джэхёна. Весьма бессмысленное занятие, как по мне, очевидно, что Джэхён не собирается возвращаться сюда — но если он и вернется, то не задержится здесь надолго, только не зная, что в любой тени здесь может скрываться охотник. Он думает: почему Джонни притворяется, что не он позвал Лукаса сюда? Но даже несмотря на роксвудскую манеру общения: оборванные на половине предложения, любезности, скрывающие под собой все — тонкие ниточки этой истории начинают сплетаться воедино. — Вы думаете, Лукас задержится здесь надолго? — спрашивает Доён. Выходит неожиданно высоко. Джонни смотрит в окно, и на его губах появляется улыбка, когда он видит пару грачей, пролетающих мимо. — О, я не в силах даже предположить. Все-таки приятно, когда рядом есть такие чудесные люди, как он, не так ли? Джонни всегда удается найти самые изощренные способы разбить сердце Доёна на мельчайшие кусочки, и сейчас его пальцы впиваются в трещины, которые появились уже давно.

♜

Джэхён ему снится. В первую ночь, когда это происходит, ему больно просыпаться. В поместье ни остается ни единой розы, и это отсутствие цвета проникает в его полубессознательный разум. Оставшиеся розы увядают, и Кун тактично избавляется от них, пока Доён не видит. Но он все равно замечает. В его сне сад светится изнутри, розы — в полном цвете, и его разум представляет там и Джэхёна — чтобы сказать ему, как сильно он его любит. Его кожа сияет, его глаза сияют золотом, и когда Доён снова просыпается в одиночестве, его сердце не перестает болеть. Иногда ему снится фортепианная музыка. Ему снится, как тонкие пальцы танцуют над клавишами пианино, играя знакомую мелодию, их мелодию, и чем глубже он погружается в сон, тем ярче становится мелодия, и Джэхён прижимает его к пианино, его губы касаются его кожи. его клыки впиваются в его шею, его рука между его бедер. Он помнит, как во сне ему хотелось, чтобы Джэхён двигался быстрее, прижимал его ближе — как он всегда делал это. В некоторые ночи они добирались до постели, и Джэхён проводил долгое время, заставляя его распасться на кусочки, наслаждаясь вкусом — а иногда им не удавалось, иногда Доён молил о его прикосновениях где бы они ни были, забывая о мире вокруг. В горле появляется болезненный ком. По утрам иногда приходится стирать простыни — но теперь он уже легко с этим справляется. В другие ночи ему не снятся розы или музыка. Ему снятся грачи, их черные крылья на закатном небе, и бледные пальцы, переплетенные с его. И от этого лишь становилось больнее, потому что это даже не было сном. Это были воспоминания, всплывавшие в его разуме из-за того, что новых не появлялось, словно фильм повторяемый по кругу. Скучать по кому-то так сильно должно быть невозможно — но у Доёна получается. День идет за днем, и метки от клыков на его шее исчезают. Доён смотрит в зеркало и впивается ногтями в бледнеющие следы. Тонкие полумесяцы совершенно не похожи на раны от клыков. Он не может перестать думать — когда же вернется Джэхён? Потому что он уверен: Джэхён вернется. Доён всегда это знал.

♜

Погода становится теплее. Дни теперь длиннее, солнце садится позже, и теперь он целыми днями ходит из одного дома в другой, он стирает пот со лба, его тело болит, а солнце почти насмешливо смотрит на него с неба. Он спускается в город, и поверить что стрелка часов едва минула шесть часов вечера, почти что невозможно. Грачи еще не расселись на ветвях деревьев. Они кружат в небе, громко крича. Они не едят, на самом деле они почти ничего не делают, словно ожидая, пока солнце сядет. Грачам как будто хочется улететь отсюда, но они чего-то ждут. Сочувствие к птицам становится для Доёна новым падением. Ему сложно заставить себя пойти домой. Да, Суа наверняка уже закончила готовить ужин, и он и Джонни теперь разговаривают, поэтому общие приемы пищи теперь стали куда приятнее — но всякий раз, когда он смотрит на дом по соседству, кровь как будто застывает внутри него, не давая свободно двигаться. Он помнит сон, который он видел прошлой ночью. Как он смотрел на грачей на закате вместе с Джэхёном. Как весь мир вокруг стал размытым и нечетким, потому что тогда ничего не имело смысла кроме Джэхёна рядом с ним и небом, под которым они стояли. Доён даже не осознает, что идет по знакомому пути, пока не спотыкается. Он не думал, что сможет найти это место по памяти — но его тело помнило то, что его разум забыл. Раньше он не мог понять, почему Джэхён всегда старался держаться подальше от грачей — но теперь все это, конечно же, имеет смысл. Он идет по знакомому пути, опустив взгляд вниз, проходя под спутанными ветвями, — и здесь в разы лучше сейчас, когда ледяной ветер не пробирает его изнутри. Было бы так замечательно лежать вместе с Джэхёном на траве, смотреть на оранжево-розовое небо и наблюдать за пролетающими мимо птицами. Он по-настоящему привязался к грачам, с испугом осознает он. Ужасно. Если он когда-нибудь вернется в город, ему наверняка придется взять пару из них с собой как домашних питомцев, только чтобы суметь заснуть ночью. Он с внутренним смешком представляет, как эти черные птицы кружат под потолком квартиры Тэёна, и эта мысль заставляет его улыбнуться — кажется, впервые за долгое время. Все, что он может услышать сейчас — это шум, с которым грачи поднимаются в небо и их редкие крики, и — Доён никогда не считал себя тем, кто склонен к подслушиванию, — чьи-то еле слышные голоса. Все-таки, это место Джэхёна. Кто бы еще захотел посмотреть на гнездовья грачей, стоя так далеко? В этом нет ни капли смысла. Может быть, это лишь его подсознание, робкая фантазия о том, что может быть, голос принадлежит Джэхёну, и если Доён подойдет ближе и позовет, то он увидит его… И это правда вампир. Но это не его вампир. Лукас сидит в ногах Чону, положив голову на его колени; его глаза закрыты, его руки бездумно сжимают мягкую траву, и сейчас он совершенно не похож на легендарного безжалостного охотника. Он кажется безобидным влюбленным, проводящим время со своим любимым. Он выглядит умиротворенно. Чону, заботливо укутанный в пальто и накрытый капюшоном, не замечает Доёна, обратив все свое внимание на мужчину перед собой. — Тебе стоит поспать, — говорит он, перебирая волосы Лукаса, путая пальцы в его медных прядях. — Я знаю, ты устал. — Я не могу спать, пока ты здесь, я не стану рисковать, — голос Лукаса звучит тихо и нежно, словно утренний снегопад. — Ты знаешь,каково здесь. — Со мной все будет в порядке, ты знаешь, Лукас, — почти что веселым голосом отвечает Чону. Он быстро сменяется на искреннее беспокойство. — Пожалуйста? Мне больно видеть тебя таким. Лукас берет руку, перебирающую его пряди, и подносит к губам, целуя костяшки. — Чону, — в устах Лукаса это имя звучит так нежно, словно Чону — его божество. Это завораживает. Доён не хочет обрывать настолько личный момент, но не может найти в себе сил отвернуться, очарованный их неприкрытой любовью друг к другу. — Поспи, — просит Чону, склонясь ближе. Это нельзя назвать поцелуем — их губы не касаются из-за неудобного угла, но Лукас не открывает глаз, и когда Чону поднимает голову, но оба широко улыбаются. А после — Чону замечает Доёна. Его ярко-красные глаза широко раскрываются, и, кажется, он хочет сказать что-то, — От этих чертовых птиц столько шума. Не думаю, что смогу уснуть, даже если постараюсь, — бормочет Лукас, скрещивая руки и снова устраивает свою голову на коленях Чону. — Валору очень нравится гонять их по всему городу. Ты видел? Он обожает их пугать. — Чону? — зовет Лукас, когда Чону не отвечает. — Мы можем уехать из Роксвуда, — не отводя взгляда произносит Чону. Его дыхание сбивается. — Ты знаешь, что я хочу. Лукас вздыхает. — Дай мне еще несколько дней. Я… Я не могу уехать сейчас, мне кажется, что еще не время. — Лукас… молит Чону. — Еще немного, Чону. Прошу. Я знаю, что для тебя это сложно. Обещаю, когда мы вернемся домой, я отведу тебя к озеру и мы проведем там ночь. Как раньше? Хочешь? Лукас широко открывает глаза в ожидании ответа, и Доён боится каждую секунду этого времени, не смея даже двинуться — но Лукас смотрит только на Чону, словно остальной мир для него не имеет смысла, как пустое место. — Хочу, — наконец отвечает Чону, наконец-то отрывая взгляд, и снова склоняется к Лукасу, мягко и нежно целуя. — Поспи, Лукас. Веки Лукаса опускаются, он берется за одну из рук Чону и прячет ее под свой подбородок. Небо над ними ярко-оранжевое. Мир кажется совершенно ненастоящим. Он задумывается: если бы Лукаса не стало, значило ли бы это, что у Джэхёна есть будущее? Но Доён, конечно, не смог бы сделать это сам — он целитель, не убийца. Но эта мысль все равно приходило в его голову, и он не может притворяться, что это не так. Если быть совершенно честным, это могло бы быть простейшим решением. Лукас был смертным — он сам сказал это. Если бы он умер, клятва на крови была бы разрушена. И Доёну так легко заманить его в ловушку — он знает, что Юта наверняка в своей церкви… Юта, с его острыми клыками и желанием отомстить. Юта, который был его должником. Он нисколько не гордится этим — но он думал об этом. Теперь он осознает, что никогда не сможет сделать этого. Никогда не сможет причинить Чону боль, никогда не сможет забрать у него его любимого. Чону смотрит на Лукаса почти что по-детски невинно, словно он заворожен всем, что Лукас когда-либо делал. И Лукас, жестокий и смертоносный, вырвал бы солнце с неба голыми руками, только бы ночи для Чону стали длиннее. Он не смеет нарушать этот момент — не сейчас, когда он почти утопает в зависти, в желании, что когда-нибудь на их месте будут он и Джэхён, мягкая трава под их коленями и грачи в небе. Чону снова смотрит на него, ошеломленный и напряженный. Последние лучи закатного солнца виднеются через деревья, как последняя граница между миром людей и миром вампиров. Чону сбрасывает капюшон и смотрит на него с чем-то, похожим на страх во взгляде. Доён задумывался раньше: где был Чону, пока Лукас был в городе, следя и наблюдая, и ответ теперь кажется очевидным: он просто был очень хорошо спрятан. Он улыбается и легко машет рукой и Чону заметно расслабляется. Доён кивает и уходит, оставляя его здесь, и, пока он пробирается сквозь ветви, воздух перед ним рассекает ворона. Доён оказывается лицом к лицу с Фортуной. Ее глаза ярко-желтые, как лепестки нарциссов, и это совершенно точно она. Она осматривает его, оценивающе, осуждающе. Доён подносит руку к ее клюву, и Фортуна щипает его палец — не достаточно сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы Доён понят предупреждение. Кажется, что куда бы ни направился Чону, Фортуна следует за ним.

♜

Без присмотра хозяина розу в саду поддались собственному голоду. Стебли закручиваются и переплетаются, душа друг друга. Как только он входит, его встречают шипы, острые, полные жажды крови — кажется, это качество они делят со своим хозяином. На кустах все еще остались цветы, но вместо того чтобы ярко цвести и раскрываться, ловя солнечные лучи, они вытягиваются вверх и вянут, чистые лепестки гротескно коричневеют. Джэхён никогда не позволил бы этому случиться. Доён смотрит на разросшиеся розы в полном отчаянии. Перчатки плотно сидят на руках, а садовые ножницы он держит перед собой, словно оружие. Он понимает, что силы здесь неравны. Все, что он знает, — все, чему научил его Джэхён — это: отрезать кривые стебли, листья и повторить все заново. Но это куда выше его навыков. Чем глубже он пробирается в сад, тем хуже все становится. Кусты разных сортов туго сплетаются, и, пытаясь высвободить ногу из плена стеблей, он царапает всю руку до самого локтя. Он совершенно не подготовлен к тому, чтобы справиться с этим. Он врач, не садовник, и никогда не мог назвать себя им — но сидя в своем кабинете и глядя на мертвую розу на столе, он не мог перестать думать, что и всю их семью постигает такая же участь. Ему невыносимо думать о том, как был бы расстроен Джэхён, если бы увидел свое счастье и гордость в таком состоянии. Доён начинает с малого. Он устраивается на самом краю сада, выбирает маленький куст с розами цвета неба на рассвете и начинает распутывать стебли, срезая те, которые уже умерли. Это тяжелая работа, и он чувствует, как капельки пота собираются на его шее, — но в то же время в этом одиноком занятии есть что-то успокаивающее. И за каждый укол о розовые шипы, за всю боль в мышцах наградой для него становится возможность с гордостью взглянуть на результат своего труда. И Доён по-настоящему любил розы. Наступает закат, и солнце быстро скрывается за горизонтом — и Доён осознает, что скоро ему придется вернуться в поместье Церазус — но не сейчас, пока он все еще может прищуриться и разглядеть стебли в темноте. — Такими темпами ты заменишь меня на этой работе, Доён. Голос Джэхёна слышится кристально чисто, но Доён не сразу поворачивается на него, неуверенный: слышит ли он это наяву или это всего лишь его разум решил сыграть над ним жестокую шутку. Он не смог бы пережить, если бы это оказалось всего лишь иллюзией, просто не смог бы. Он считает до десяти, прежде чем повернуться, — и о, о… Его Джэхён всегда так правильно выглядел среди роз. — Джэхён, — выдыхает Доён, потому что это он, настоящий: от каштановых волос до фарфорово-белой кожи и его улыбки, той особой улыбки, которую он дарит только Доёну. Джэхён подходит ближе, его шаги быстрые и широкие, и берет Доёна за руку, притягивая его в объятья. — Доён, — он шепчет его имя, словно оно хрупкое, как хрусталь. — О, доктор, я так сильно скучал. Доён знал. Он позволяет себе полностью погрузиться в объятья Джэхёна и выдыхает. И Джэхён всегда был похож на статую, но только не сейчас — он, как мягкий воск, плавится, чтобы, словно части одного целого, их тела подходили друг другу. — Джэхён, о, Джэхён, ты правда здесь, — он не смеет открыть зажмуренных глаз. — Ты вернулся. — Конечно, я вернулся. Я никогда бы не оставил тебя — я слишком забочусь о тебе, — бормочет Джэхён, пряча лицо в сгибе его шеи и оставляя на коже легкие поцелуи. Прошло столько времени. В последний раз он касался Джэхёна несколько недель назад, и даже тогда, прощаясь с ним, Доён едва ли был в сознании. Но теперь он не спит, и все, чего ему хочется — это быть ближе, впитать в себя всего Джэхёна, весь аромат роз, витающий в воздухе. Он выглядит прекрасно. Как и всегда. И после — реальность бьет по нему, и он отстраняется, отходя назад на несколько шагов. — Тебе нельзя быть здесь. Лукас в городе, я видел его буквально вчера, Джэхён, тебе нужно уйти, он найдет тебя, найдет и… — Подожди, Доён… Он ведь должен был осознавать, как опасно ему находиться здесь? Столько пройти и пережить, чтобы оказаться в шаге от Лукаса и его клинков? — Джэхён, тебе нужно уйти, тебе нельзя быть здесь... Джэхён сокращает расстояние между ними, берет руку Доёна в свою и притягивает его ближе, касаясь своим лбом его, и тревоги в Доёне остается меньше капли. — Я знаю. — Знаешь? — Знаю, — повторяет Джэхён, и дыхание Доёна от его голоса успокаивается. — Я знаю, что Лукас здесь. Он… он не скрывается. Доён говорит тихо и хрипло — потому что иначе он закричит. — Если ты знаешь, почему ты здесь? — Я послал Чону письмо. И Лукас ушел, они оба ушли. Они вернутся, я уверен, — но это время принадлежит только нам, — Джэхён сжимает его ладонь. — Поверь мне. — Ты связывался с Чону? — недоуменно моргая, спрашивает Доён. — С его соколом, — просто произносит Джэхён. — Я узнаю ее метки. Она всегда была умной птицей, — и от этого не лучше, все это все еще слишком опасно. — Но ты все еще рисковал, Джэхён, почему ты вернулся? — шепчет Доён, и — ему кажется, что глубоко внутри он уже знает ответ, но ему хочется услышать эти слова, обернуть их вокруг себя. — Я хотел увидеть тебя, — признает Джэхён. Ночное небо над ними кажется горячим — но от Джэхёна всегда исходила приятная прохлада. — Я скучал, — все, что удается сказать Доёну, единственное, что из всех электрическим током проходящих сквозь него эмоций может быть облечено в слова. — Джэхён, я так скучал. — Я тоже скучал, доктор, — Джэхён делает шаг назад, опускается на колени и оставляет на тыльной стороне его руки несколько легких поцелуев. Доёну хочется, чтобы неосторожность Джэхёна его расстраивала, но это так сложно, когда ему самому едва удается скрыть неподдельную радость от того, что он здесь. За прошедшие недели в его разуме поселилось такое множество сомнений, что он начал беспокоиться — что, если Джэхён не вернется? Или хуже — что, если Джэхён вернется, и между ними все будет не так, как раньше? Но несмотря на это, все, что он делал — это оставался верным тому чувству в груди, которое с каждым ударом сердца растекалось в груди, осознанию, что он любит Джэхёна и что Джэхён любит его в ответ. — Поднимайся с земли, чтобы я смог тебя поцеловать, — бормочет Доён — и на лице Джэхёна появляются те самые ямочки, которыми он не может перестать восхищаться. Он протягивает руку, и Джэхён подчиняется с довольной улыбкой на губах, берясь за нее, вставая и притягивая Доёна к себе, заглушая своими губами его вскрик неожиданности. Целовать Джэхёна — словно возвращаться домой. Даже спустя столько времени его губы все еще остаются знакомыми, и Доён представлял, что их воссоединение будет наполнено неловкостью и напряжением, но все совершенно не так. Это похоже на спокойное течение широкой реки, а не на высокую приливную волну, на теплоту тлеющих углей вместо лесного пожара — это его дом. Джэхён проводит большим пальцем по его нижней губе, и в уголках его глаз появляются знакомые морщинки. — Ты поверишь мне, если я скажу, что ты прекраснее всего, что здесь есть? И тот самый факт, что Джэхён смеется в ту же секунду, как щеки Доёна краснеют, лишь подтверждает, что он делает это только чтобы поддразнить его, и Доён прячется лицом в его пальто. — Как ты нашел меня? — спрашивает Доён и, услышав, какими приглушенными вышли слова, поднимает взгляд. Он не отстраняется полностью — его пальцы перебирают воротник джэхёновой рубашки, не в силах отпустить. — Я пришел сюда в первый раз, как ты узнал, где я? Джэхён почти что некомфортно ежится и опускает взгляд на их руки. — Во мне что-то поменялось, — говорит он. — С того самого момента, как я начал пить твою кровь, я могу чувствовать тебя. Я могу понять где ты, и я не знаю, как это происходит или как это остановить. — Ты чувствуешь меня? — переспрашивает Доён, склоняя голову набок. — Глубоко внутри. У Доёна сбивается дыхание. — Даже когда ты был в городе, я знал, где ты. Я всегда мог почувствовать тебя, — даже сейчас. Я все еще чувствую тебя внутри. Это не похоже на что-либо, что я когда-то испытывал, — глаза Джэхёна темно-красные — но этот цвет другой, приглушенный, словно потрескавшаяся глина. — Вот так ты узнал, что я был у сестры, да? — спрашивает Доён, как только эта мысль появляется в голове. — Я знал, что ты в порядке и в безопасности — и это сделало все не таким невыносимым, — Джэхён замолкает, явно не решаясь продолжить. — Да, Джэхён? — осторожно подталкивает его Доён. — Ты был в церкви, не так ли? — он всеми силами старается не выдавать свое нетерпение услышать ответ, но блеск в его глазах все говорит. — Да, я был. С Ютой. У Доёна есть столько вопросов, которые он хочет задать: о Тэне, знает ли он, небезразлично ли ему, — но он решает оставить это: не сейчас, позже, только не тогда, когда они встретились впервые за такое долгое время. Сейчас Тэн ничего не значит, остальной мир ничего не значит. — Ты снова виделся с Ютой? — Джэхён поднимает брови. — Мне он даже нравится, — Доён вспоминает ослепительно яркую счастливую улыбку Юты. — Теперь ты собираешься забрать мою работу и моих друзей? — спрашивает Джэхён, тут же успокаивая Доёна быстрым поцелуем. — Я всего лишь шучу, пожалуйста, не смотри на меня так. — Я прошу прощения, мне кажется, Юта замечательный и… Джэхён снова оставляет несколько быстрых поцелуев на его губах, пока хмурые морщинки между бровей Доёна не исчезают. — Для чего тебе только мог понадобиться Юта? Доён выдыхает, делает шаг назад, пытаясь успокоить себя. Может быть, все это лишь иллюзия, но розы, кажется, стали выглядеть счастливее с возвращением хозяина. — Джэхён, я хочу помочь. Я знаю, что Лукас беспощаден, но я просил у Юты совета, я много читал и думал, и должен быть хоть какой-то способ, можно что-то сделать, чтобы убедить его. Ты не должен жить так, — он был готов, что Джэхён разозлится на него — но был совершенно не готов к жалости в его глазах. — Почему ты делаешь это с собой, Доён? — спрашивает он, и это такой странный, широкий вопрос, что Доён приходит в недоумение. — Я… я не понимаю? — запинаясь, произносит он; взгляд Джэхёна настолько острый, что может пронзать металл. — Доён, уверен, ты знаешь: я обречен, — прямо, без приукрашиваний говорит Джэхён. — Даже я знаю это, и Лукас тоже. С этим ничего нельзя сделать. Ты ничего не можешь сделать. Меня трогает твоя забота, но она совершенно бессмысленна. Я знаю, что он не отступит, и однажды он победит. — Джэхён, — его голос ломается. — Нет, должен быть способ. Я знаю, что есть, я мог бы убедить его, я мог бы исправить все это... Джэхён берет его руку в свою, и этот жест отвлекает Доёна, — он и забыл как сильно Джэхён любит переплетать их пальцы, словно это самая правильная вещь в мире. — Доён, это не стоит того. Я не хочу, чтобы Лукас сделал тебе больно. У нас не так много времени — давай постараемся насладиться им, не думая о будущем? Эти слова произносит бессмертный, тот, чье существование вечно, тот, для кого будущее — это лишь туманная и бесформенная идея. Но Доён знает Джэхёна. Он видел страх в его глазах, мерцающий, словно огонь. Он не хочет умирать — но он делает вид, что принимает такой близкий и внезапный конец своей вечности только лишь чтобы успокоить Доёна. — Джэхён, я такая же часть этого мира, как и ты, — обреченно произносит Доён, сжимая его руку. — Вампиры знают, кто я, и я знаю их. Лукас не причинит мне боли, я знаю — но он сделает больно тебе, и я знаю, что могу сделать хоть что-нибудь, я найду способ, я лишь не могу понять это сейчас… — Доён, — ему больно. Он выглядит так, словно Доён его ранит. — Что ты можешь сделать, чтобы предотвратить то, что должно произойти, чтобы разорвать эту цепь событий, которые произошли уже тринадцать лет назад? И Доён выдыхает. — Ты можешь обратить меня. Джэхён выпускает его руки, словно они покрыты серебром. Его глаза широко, широко раскрыты и полны чистейшего ужаса. — Доён, откуда ты… — Юта сказал мне. Он рассказал мне, что ты делал раньше, — так быстро, как только может, говорит Доён, стремясь стереть страх с его лица. — Джэхён, пожалуйста, подумай об этом, я знаю, что ты смог бы. — Даже если я могу, почему я должен захотеть сделать это с тобой, Доён, почему ты хочешь жить так? — Джэхён сжимает безвольно повисшие руки, словно уже скучает по ощущению ладони Доёна в своих. — Я живу в этом мире, Джэхён, даже если ты не хочешь признавать этого — я живу в нем, и я всегда на шаг назад всех вокруг меня, — он наконец произносит вслух мысль, которая мучила его так долго: мысль, что он принадлежит другой стороне жизни, что он никогда не вписывался в свою привычную. — Почему просто не обратить меня? — Лукас не прекратит искать меня, — избегая его взгляда, отвечает Джэхён. — Джэхён, мы могли бы начать все сначала. Джэхён дрожаще выдыхает и делает шаг ближе, касаясь ладонью его шеи, проводя кончиками пальцев по Адамову яблоку, и Доён сглатывает. — Я буду скучать по этому, — пальцы касаются его щек, на которых тут же появляется слабый румянец. — И по этому, — продолжает он. Его рука задерживается на коже на пару мгновений и начинает спускаться ниже, по шее, где ускоряется дыхание, к ключицам, ниже по груди, и ложится на сердце, бьющееся как сумасшедшее. — И по этому, больше всего — по этому. Его голова тяжестью ложится на доёнову грудь, и Доён поднимает руки, чтобы обнять его, закрыть собой. Даже сейчас, когда они так близко, сомнения накрывают его с головой и разрастаются внутри, словно розы в этом саду. — Джэхён, разве тебе не хотелось бы, чтобы у нас была вечность? — Это все, чего я только хочу, Доён, — бормочет в ткань его рубашки Джэхён. — Но я не думаю, что смогу дать это тебе. Он поднимает голову, и его глаза блестят. — Я стану обращать тебя, потому что — что, если у меня не получится? Что, если я возьму слишком много, что, если я потеряю контроль, что, если на долю секунды мое внимание ослабнет, и я потеряю тебя навсегда? Сердце Доёна молотом бьется под ребрами. — Но ты можешь, ты делал это столько раз, ты знаешь, что делать… — он замолкает под взглядом Джэхёна. — Уверен, Юта рассказал тебе о коэффициенте смертности? — Количество людей, чью кровь ты пьешь, не иссушая их до смерти, — неуверенно отвечает Доён. — Чону — единица. Он убивает. Всегда. — Именно так. Я — почти ноль. Но разве это не идеально? — Но, Джэхён, поэтому я прошу тебя, только ты можешь… — Почти, — Джэхён мягко проводит ладонью по его щеке. — Почти ноль. Не ровно. Доён, я совершал ошибки раньше. Я не могу позволить тебе стать одной из них. Назвать это “ошибками” — очень дипломатичный способ сказать, что Джэхён убивал людей. Доён подозревал, он не был наивным, но — слышать это из его собственных уст это совершенно другое. Доён — врач, он посвятил свою жизнь тому, чтобы помогать людям, лечить, и Джэхён… Джэхён убивал людей. — Доён? — слабо зовет Джэхён. Такие тихие слова легко могут заблудиться в таком большом саду. — Мне жаль, но я не могу. Ты слишком дорог для меня, чтобы я даже посмел пытаться. Все, чего я хочу — это быть с тобой до конца, но если я потеряю тебя, в этом не будет смысла. Доён вспоминает слова, которые преследовали его с того самого дня, как он начал учебу в университете. Невозможно спасти всех. Невозможно заставить остановившееся сердце забиться вновь. Иногда точка невозврата уже оказывается пройдена. Всех спасти невозможно. — Я пойму, если ты захочешь уйти, — продолжает Джэхён. — Я никогда не стану винить тебя. Так будет лучше для тебя, Доён, у тебя есть целая жизнь, и ты такой яркий, и добрый, и умный, прекрасный… — его голос надламывается, и он поднимает на Доёна взгляд. — Ты так прекрасен. У тебя впереди столько всего, что лучше… лучше, чем я. — Джэхён, ты хочешь вечность со мной? — спрашивает Доён; на лице Джэхёна читается сладкое предвкушение. — О, доктор, — выдыхает он. — Конечно, хочу. Я люблю тебя так сильно, что иногда становится больно. Некоторых людей невозможно спасти. Он доктор, не алхимик. Сила в его руках — из множества прочитанных учебников, не из тайных подземелий. Он не может превратить свинец в золото, не может оживить уже мертвое. И он “не может спасти всех”. — Джэхён, я люблю тебя, — произносит Доён, и — его память всегда была неидеальной, как у любого смертного, и его разум будет стареть и забирать с собой все. С каждой страницы его жизни время и возраст сотрут чернила, потому что в нем нет ничего стойкого, но это он запомнит навсегда: то, как глаза Джэхёна загораются, загораются так ярко, становясь цветом почти что похожими за медовое золото. Всю свою жизнь Доён был так осторожен, запирая свои эмоции за высокой стеной, оставив лишь узкую щель — и того, что просачивалось через нее за пределы его замурованного существования, всегда было достаточно. Он чувствовал себя запертым в самом себе столько, сколько он себя помнит, и все его связи с внешним миром всегда были такими слабыми, такими хрупкими. Доён так долго был одинок. И вдруг появляется Джэхён, проживший жизнь, такую же насыщенную, как небо на закате, тот, кого так любят, которым так восхищаются, — но все это становится бессмысленным, потому что он так долго был заперт в этом доме, что почти что превратился в призрака. Его одиночество становится практически физически ощутимым сейчас, когда Джэхён смотрит на него с такой искренней заботой в глазах. Джэхён, проживший столько лет, встретивший на своем пути на сотни, тысячи людей больше, чем Доён, и из всех их, из всех возможных исходов, здесь, в этом розовом саду именно он, луна светит низко в ночном небе — здесь именно он. — Я люблю тебя, — снова говорит Доён. — Джэхён, я люблю тебя, — он обвивает его шею руками и шепчет туда, где пульс уже не бьется. — Я люблю тебя, пожалуйста, не забывай этого. Он знает — это так иронично, то, как он умоляет, чтобы Джэхён сохранил это воспоминание, когда из них двоих именно он забудет первым. Может быть, дело в этом. Он не просит Джэхёна не забывать; он просит себя. Джэхён обнимает его крепче, целует его макушку. — И ты спрашиваешь меня, хотел бы я провести с тобой вечность? Словно я когда-то смогу отказаться от этого… Словно я когда-то смогу отказаться от тебя. Доён, ты для меня все. Слов никогда не бывает достаточно. Слова глупые, хрупкие, слова разрушаются в ту же секунду, как оказываются произнесены, и теперь Доён это знает. Он поднимает на Джэхёна умоляющий взгляд, и в их глазах отражается желание. Он движется ближе, но не касается своими губами его, ждет, пока Джэхён сделает такой нужный следующий шаг. Джэхён не движется — он подносит его запястье к своему уху, целует нежную кожу, и позволяет этому касанию задержаться подольше, не отрывает глаз от Доёна. — Я слышу как твой пульс ускоряется, — замечает он. — Ты так сильно хочешь меня? Сердце пропускает удар. — Поцелуй меня, — требует он. — Конечно, — откликается Джэхён, наконец сокращая расстояние между ними. Это похоже на столкновение звезд. Доён даже представить себе не может, как он прожил так долго без поцелуев Джэхёна — таких глубоких, словно он пытается забрать его дыхание себе. Доён позволил бы ему. Доён позволил бы ему забрать все. Джэхён легко сжимает зубами его нижнюю губу, и у Доёна вырывается умоляющий стон. Их поцелуи становятся дольше, беспорядочнее, губы становятся влажными от слюны, скользят друг о друга легче. Руки Джэхёна поднимаются выше по спине Доёна, его пальцы танцуют по линии его позвоночника, и Доён вдруг осознает кое-что о поцелуях с Джэхёном. Он так любит притягивать Доёна ближе к себе, так близко, насколько только возможно, впитывать в себя каждый вздох и полустон, срывающийся с его губ, не желая пропустить ни единой реакции. — Джэхён, — Доён шепчет, так тихо, что, кажется, Джэхён и не услышит это вовсе — но это Джэхён. Он всегда слышит. Его сверхъестественные силы делают его слух острым, но дело даже не в этом — Джэхён всегда слушает все, что говорит Доён, обращая внимание даже на бездумно срывающиеся с губ хрупкие полузвуки. — Да, Доён? — отзывается он, отрываясь от его губ, нежно убирая спадающие на лоб пряди волос назад. Доён прикрывает глаза, подставляясь под касания. — Доён? — с тихим добрым смехом зовет Джэхён; движения его рук становятся слабее. И каждое касание его заботливых пальцев посылает волны туманного наслаждения по всему телу Доёна. Это звучит глупо сейчас, ненужно, но Доён все же выдыхает: — Я просто рад, что ты вернулся. — Я никогда не хотел тебя оставлять; но я чувствовал тебя, и это помогло мне справиться, — это звучит, словно признание. Джэхён, такой похожий на статую, с его замершим в груди сердцем, с каждым касанием, с каждым прикосновением губ становится все мягче, приятнее, и Доён целует его так пылко, словно их в любой момент могут забрать друг у друга. От него начинает исходить тепло, и одна только мысль, что это именно он, Доён, причина этому, посылает новую волну возбуждения сквозь него. Его, и только его кровь приносит этому вампиру наслаждение. И это только усиливает желание, и руки Доёна сами тянутся к воротнику его рубашки, начинают расстегивать пуговицы, в отчаянном порыве увидеть больше. Джэхён останавливается, его дыхание сбивается, и переводит взгляд вниз, где Доён пытается развязать его галстук, — и Доён замирает. — Не стоит? — краснея, спрашивает он. — Стоит, — смеется Джэхён. — Но он развязывается с другой стороны. — он так мягко берет пальцы Доёна в свои и ведет их под воротник рубашки, позволяя ему ослабить узел, и полы рубашки раскрываются. Но Джэхён не отпускает его руки — напротив, он подносит ее к губам, целует подушечки пальцев. Его дыхание кажется горячим, словно жар солнца. Он склоняет голову ниже и погружает два доёновых пальца в рот — и Доён чувствует, как сгорает. Его ноги подгибаются, и Джэхён выпускает его пальцы, осторожно поддерживает и укладывает на мягкую, почти плюшевую, траву. Доён тянется за его рубашкой, кладет ее под голову и — наслаждается тем, что видит: Джэхён, полуобнаженный, освещаемый серебряными лучами луны, сидящий на его бедрах. Он снова подносит его руку к своим губам, оставляя теплые влажные поцелуи на пальцах. Его глаза полны наслаждения. Другую свою ладонь Доён подносит к его груди, бездумно начиная вырисовывать на коже круги и невысказанные слова. Он чувствует, как желание начинает захлестывать его быстрее, чем он может его контролировать. Он смотрит на чистую белую кожу Джэхёна, и все, чего ему теперь хочется: изменить ее, нарушить все клятвы, которые он давал, выбирая свой жизненный путь, отказаться от связывающей его чести не причинять вреда и завладеть каждой его частью, оставить на нем свои метки, дать каждому смертному и бессмертному знать — Джэхён принадлежит ему. Его укусов будет недостаточно, чтобы оставить метки, его пальцы, сжимаясь в удовольствии, не оставят под собой светлых следов, по груди Джэхёна не разольется алый румянец. Но она бледная, настолько бледная и пустая, что словно просит цвета — такого же красного, как и его желание. — Джэхён, — шепотом зовет Доён, и Джэхён смотрит на него, выпуская его пальцы изо рта, едва касаясь их губами. — Разве ты не хочешь пить? Джэхён проводит языком по губам. — Доён, что ты… — Его здесь нет, — напоминает Доён, оставляя на его губах единственный поцелуй. — Ты питался с нашего последнего раза? — Нет. Нет, конечно же, нет, — Джэхён так близко к нему, и Доён видит, как загораются его глаза. — Я не хочу ничью кровь, кроме твоей. Ты единственный, кого я хочу касаться так. Между ног становится туго, плотная ткань брюк сжимает член. И, конечно, Джэхён это чувствует, сидя на его бедрах, и он переводит взгляд туда, опускает ладонь вниз и сжимает — и Доён почти кричит от облегчения, но это недостаточно, даже близко недостаточно. — Но тогда ты, должно быть, голоден, — едва контролируя дыхание произносит Доён, но его бедра сами по себе начинают притираться к ладони Джэхёна. — И я прямо здесь. Джэхёну должно быть очевидно, как сильно Доён этого хочет. Неужели ему нужно, чтобы он прямо сказал ему, что не вынесет больше ни единой секунды не чувствуя его близко, не касаясь его, не ощущая его клыков на своей шее? В глазах Джэхёна ясно читается вожделение; его взгляд не отрывается от шеи Доёна, от точки, где бьется пульс. Но он качает головой и мягко оглаживает ладонью изгиб линии его челюсти. — Доён, для меня все это больше, чем просто кровь. Ты невероятен на вкус — но это больше. Его поцелуй почти что до боли нежный. Он стягивает его брюки вниз, и жар долгожданного прикосновения заставляет Доёна простонать — ему так хорошо, и он даже представить себе не может, как у Джэхёна может быть над ним столько власти, как он может заставлять его чувствовать так много — но он выдыхает и легко постукивает по его груди. — Джэхён, подожди, — его голос звучит хрипло. Джэхён смотрит на него, смущенным горящим взглядом. — Да? — спрашивает он; он так красив, словно розы в этом саду. — Не так. Может, мы… ты… — он обрывается. Он чувствует, как румянец расползается по всему лицу, и зажмуривает глаза в попытке сбежать от реальности. — Что-то не так? — голос Джэхёна звучит обеспокоенно. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — он убирает руку, обхватывавшую его возбуждение, и так становится еще хуже, и Доён едва сдерживает разочарованный стон. — Джэхён, я хочу быть с тобой, — едва выдавливает он, открывая глаза и сталкиваясь со все еще недоуменным взглядом Джэхёна. Джэхён путается пальцами в его волосах, перебирает и закручивает пряди. Доён не знает, как он понял, насколько это успокаивает его — но Джэхён всегда был таким проницательным. — Доён? Доён снова жмурит глаза. — Джэхён, — выдыхает он. — Я хочу тебя внутри. — О, — произносит Джэхён. — О, Доён. Следующее, что он чувствует, — это губы Джэхёна на его губах, прижимающиеся к нему в пылком поцелуе, и его руки, разрывающие его рубашку, словно тонкую бумагу. Доён не сдерживает стона в поцелуй. Его тело так горячо ощущается на нем, создавая такой приятный контраст холодному вечернему воздуху. — Тогда нам стоит подняться наверх, мой доктор? — ясно слышно, как Джэхён держится за последние крупицы самообладания, но желание проскальзывает в его голосе. — Отнести тебя в постель? Доён смотрит на него, освещенного лунным светом, окруженного розами, которые он вырастил сам, похожего на произведение искусства — и качает головой. — Здесь. Джэхён проводит по губам языком в нетерпении и желании, склоняется к его шее — и пульс Доёна ускоряется в предвкушении. — Будет больно, — эта двусмысленность намеренная. — Это неважно, если это ты, — отвечает Доён. Прошло столько времени. Столько дней прошло с того момента, когда он в последний раз чувствовал, как белоснежные клыки разрывают кожу на его шее, и он уже отвык от этой боли, и сейчас она заставляет его вскрикнуть, первобытная часть его мозга побуждает его убежать, отстраниться — но спустя мгновения волна наслаждения накрывает его, и это — чистая эйфория. Он не чувствует стыда за то, как он тянется ближе, как молит Джэхёна о большем, и не понимает — почему Джэхён так долго отказывался от этого, когда им обоим сейчас так хорошо. Все его тело окутывает жар. Возбуждение пульсирует внутри с каждой каплей яда, проникающей в кровоток. Он чувствует так много и так мало одновременно. Все прекращается слишком быстро — обычно Джэхён пьет не торопясь, тратит, кажется, часы, до того, что его клыки начинают ощущаться естественной частью доёнова тела, до тех пор, пока Доён не ослабнет от удовольствия. Но сейчас он отстраняется и приподнимается, его губы алые от крови, и его белоснежная широкая улыбка сияет в лунном свете. А затем — он собирает подушечками пальцев кровь из укуса, и когда Доён чувствует их у своего входа, ощущает, как они проскальзывают внутрь, он ахает. Все это так медленно, чувство растяжения такое болезненно-приятное, что Доёну кажется, что он может различить каждый синапс в своей лимбической системе. Гипоталамус переходит в гипофиз, и логически Доён может объяснить, почему пальцы Джэхёна, двигающиеся в нем, заставляют его чувствовать себя так, словно все его тело светится изнутри. Он может объяснить, как его зрительный нерв позволяет ему видеть Джэхёна над собой, видеть яркое желание в его глазах, видеть, как он ловит каждый стон и выдох, срывающийся с губ Доёна. Ретикулярная формация в стволе головного мозга позволяет чувствовать, как тело Джэхёна становится теплее, когда он окунает пальцы в кровь, собирающуюся в сгибе его шеи. Его обонятельные нервы помогают ему почувствовать, что в воздухе медный запах крови смешивается со сладким, сатиновым ароматом роз в полном цвете. Все это логично и понятно. Но никакие объяснения не заглушают яркого всплеска эмоций, накрывающего его, когда Джэхён входит в него. Мимо Доёна все проходит расплывчато, словно цвета в сумерках; он чувствует, как по шее стекает кровь, как спустя мгновения стекшие бусины-капли собирает теплый язык. Джэхён, всегда такой сдержанный в речи, сейчас стонет и дрожаще выдыхает с каждым толчком. Он словно холст, и каждая дорожка крови на его теле — очередной мазок кисти. Джэхён касается его с осторожностью, Джэхён просто восхитителен, и его выдохи и стоны звучат для Доёна симфонией. Джэхён опускает голову вниз и соединяет их губы в поцелуе, в одном, в другом, третьем, и его лицо похоже на темную сторону луны. Скрывает какую-то тайну. — Что-то не так? — бормочет Доён, целуя его тонкие пальцы. — Ничего, просто… — Джэхён обрывается, ища что-то в выражении на лице Доёна. — Я никогда не думал, что смогу еще когда-нибудь испытать это снова. С кем-то, — в его глазах сияет что-то яркое, алое. — с кем-то таким, как ты. — Во мне нет совершенно ничего особенного, — шепчет Доён и, словно бы компенсируя собственные слова, сжимает бедра, притягивая Джэхёна ближе к себе. Джэхён — его, даже если он думает, что не заслуживает этого. — Ты так невероятно сильно ошибаешься, — произносит Джэхён; его поцелуй на вкус, как медь и что-то сладкое. Доён теперь ощущает все острее, яд в крови делает его чувствительнее ко всему, и особенно — к тому, как Джэхён двигается в нем. Доён стонет, и на губах Джэхёна появляется широкая улыбка. Он начинает двигаться быстрее, безжалостно, все глубже, и… Доён не сдерживается. — Блять. Джэхён замедляется в то же мгновение и обеспокоенно хмурит брови. — Доён, что случилось.... — Не останавливайся, — Доён почти плачет. — Боже, не останавливайся, прошу, прямо здесь, — Джэхён раскрывает глаза в осознании, и снова толкается под тем же углом, касаясь комочка нервов, вжимая его во влажную, покрытую алым траву, и для Доёна он выглядит таким прекрасным, таким сияющим, даже если его собственная кровь каплями покрывает его грудь. Кровь на его коже, внутри него, бежит сквозь его вены. Он живет, он расцветает благодаря ему, Доён — внутри него, и он — внутри Доёна, и этой мысли становится так много, что его накрывает еще до того, как он может это осознать. Все его тело как будто взрывается. Он лежит на земле, рвано дыша, но то, что он видит перед собой прекрасно, так прекрасно, потому что это Джэхён. Пульс гремит в ушах, пока пелена ощущений сходит, и он чувствует, как пальцы начинают перебирать его волосы и тихо стонет в ответ на нежные прикосновения. Он снова ощущает себя спустя пару мгновений, снова возвращается в реальность. Розы позади Джэхёна обрамляют его, словно рама портрета. Он переводит на него взгляд, полный чистого восторга. На его груди и животе высыхают капли спермы, но все еще — он улыбается. — Укуси меня, — голос Доёна почти что теряется в саду. — Ты уверен? — в колеблющемся голосе скрывается желание. Доён склоняет голову набок, открывая шею, предлагая себя, и Джэхён уже настолько глубоко в своих желаниях, что больше не спорит — все его внимание все это время было посвящено Доёну и его удовольствию, и он заставлял себя забыть о своем собственном. Он двигается медленнее, не торопясь, покрывает кожу мягкими поцелуями, прежде чем вонзить клыки внутрь — и пьет он так же медленно, словно его кровь — дорогое вино. Туман удовольствия рассеивается, и Доён замечает, как Джэхён выгибается над ним, прижимая его к земле, наслаждаясь его кровью, как серебром сияет в его плече клинок. И как же должно быть больно жить так, и как легко должно быть… Джэхён уже близко, Доён чувствует, как он сильнее сжимает его талию, как он толкается глубже, тихо стонет, как он прижимается губами к его шее крепче. Он путается пальцами в его каштаново-рыжих волосах, тянет и перебирает пряди. Джэхён дрожит — и выдыхает. Он тепло изливается на доёновы бедра, поднимает на него взгляд и склоняется к его губам с поцелуем, и Доён так давно перестал реагировать на вкус собственной крови — на губах Джэхёна он на вкус кажется сладким, как мед. — Джэхён, — между поцелуями шепчет Доён, поднося руку к его плечу. — Мне так жаль, но будет больно, — никакой двусмысленности в этих словах нет. — Что ты… Доён сжимает пальцы вокруг самого жестокого лезвия из всех и вытягивает его из плоти, и оно разрывает кожу так легко — должно быть, такое острое, и плоть прижигается серебром. Острый, едкий запах разносится в воздухе. Но Доён замирает и не отрывает глаз от лица Джэхёна. Он выставляет дрожащие руки перед собой, показывая клинок, и взгляд Джэхёна падает на него. Слов просто недостаточно. — Джэхён, — осторожно зовет он. — Джэхён, ты в порядке? Джэхён что-то неразборчиво шепчет. — Джэхён? — Оно заживает. — Заживает? — повторяет Доён. Джэхён отстраняется и поворачивается спиной; его дыхание звучит дрожаще и неровно. На его плече Доён видит рану — рваную, кровавую, пугающую, но она затягивается, кожа срастается, ожоги заживают. — Доён, оно заживает, — произносит он, не в силах подобрать других слов. Когда он оборачивается, Доён видит, что его глаза полны слез; он выдыхает, тихо, похоже на что-то между смехом и всхлипом. Он обнимает лицо Доёна ладонями, и слезы начинают капать на его щеки. — Заживает, Доён, оно заживает. В его поцелуе чувствуются соленые слезы. Он оставляет короткие поцелуи по всему его лицу, на щеках, на кончике носа, по линии челюсти, опирается своим лбом о его, затапливая его восхищением и любовью, и — он никогда не казался настолько живым, как сейчас. — Доён, — шепчет он. — Оно заживает. Доён никогда не сможет бросить это. Забыть этот взгляд в глазах Джэхёна, забыть, как он обнимает его лицо, целуя его, как его пальцы перебирают пряди его волос, как они лежат рядом на траве, как Джэхён прячет лицо в его руках. Его предупреждали об этом раньше — о том, что врач может отдавать всего себя своим пациентам, пока не лишится всего, но Доён готов на это, если именно это то, что нужно. Он не может спасти всех — но он спасет Джэхёна.

♜

— По правде говоря, вы так и не рассказали мне, — говорит Сычён, отрываясь от польского словаря, — о том, куда вы уезжали на прошлой неделе. Доён застывает. Он был полностью погружен в чтение статьи о новом производстве Чераколя и мысленно взвешивал все возможные побочные эффекты. На самом деле, он не ожидал, что с ним заговорят, и особенно — что это будет Сычён. Нельзя даже сказать, что Сычён выглядит заинтересованным — мысль словно бы пришла ему в голову только что, как будто Доён не приходил на работу последние две недели. — Хм-м, — на мгновение он задумывается. — Я был в городе. Семейные проблемы. — он решает не упоминать, что именно он был семьей, у которой были проблемы. — О, понятно, — Сычён кивает. Он переворачивает страницу и снова поднимает взгляд. — Вы неудачно упали? — Неудачно упал? — переспрашивает Доён. — В городе? Нет. — А, — отвечает Сычён. — Я думал, что вы, возможно, получили травму. Просто заметил, что вы немного хромаете. Доён пытается спрятать покрасневшие щеки за страницами с информацией о лекарстве. — Я в порядке, — бормочет он. Это, конечно, не было полностью правдой. Смотреть, как Джэхён уходит, было еще хуже, чем уходить самому. Рассвет еще даже не наступил, когда Джэхён разбудил его, осторожно перебирая его волосы пальцами, и сказал, что ему нужно уходить. Они целовались, нетерпеливо и настойчиво, потому что Доён знал: если они остановятся, если их губы отстранятся друг от друга — они не соединятся снова. Джэхен сказал, что вернётся назад, обещал, что будет в порядке, — но так трудно поверить в это, когда сам Доён не представляет, что ему делать. — Как скажете, доктор, — Сычён пожимает плечами. — Вы придете завтра? — Думаю, нет. Целый день приемы, — отвечает Доён. — Но я буду в городе для приемов на дому, если я вдруг вам понадоблюсь. — Сомневаюсь, — говорит Сычён. — Здесь довольно тихо. Едва ли вы что-то пропустите, — он замолкает. — Кстати говоря, пианист уехал. Думаю, он вернулся в город. — Да, я слышал об этом, — сквозь сжатые зубы произносит Доён; он старается не обращать внимания на комментарии. — Но я уверен, вы и так знали. Вы ведь друзья или что-то в этом роде, верно? — Соседи, — ложь легко срывается с губ. Звенит звонок, и Сычён неохотно откладывает словарь и натягивает неубедительную улыбку. Доён задумывается: как он вообще отказался на этой работе, когда он так ненавидит любой контакт с людьми. — Как я могу вам помочь? — Мне нужно что-то от головной боли. Думаю, они из-за местного воздуха, — этот голос звучит до болезненного знакомым, и Доён застывает, уперевшись взглядом в стол. — Как часто вы их испытываете? Каждый день? — спрашивает Сычён. — Я бы сказал, четыре или пять раз в неделю. Обычно длятся по нескольку часов. — Они вызваны солнечным светом? Они продолжают разговор, обмениваясь вопросами и ответами, и Доён глубоко вдыхает — и поднимается на ноги. — Лукас, что вы здесь делаете? Его пальто наглухо запахнуто, пояс с кинжалами, который — Доён знает — висит на него поясе, надежно скрыт. Глаза Лукаса широко раскрываются. — Доён? — на его лице написано искреннее удивление. — Что вы здесь делаете? — повторяет Доён. — У меня болит голова. И это аптека, не так ли? — вызывающе произносит Лукас. Он опирается на стойку и смотрит на него, словно бросая вызов: попробуй и скажи мне уйти. Сычён застывает у полок с таблетками и поднимает одну бровь. — Доктор? Что-то не так? Доён смотрит на него в ответ. — Нет, ничего. Это… мой друг. Лукас на это широко улыбается. — Что-то вроде того. Доён осторожно обдумывает свои возможности. Он все утро провел в своей спальне в поместье Церазус, пытаясь осмыслить, что кинжал теперь принадлежит ему. Он не смог выбросить его, зная, какую ценность он имеет — и материальную, и эмоциональную. И теперь он его, лежит в тумбочке у его кровати — и теперь Лукас здесь, и у него — точно такой же нож на поясе. — Лукас, можно вас на секунду? — спрашивает он, игнорируя обострившийся интерес Сычёна. Лукас моргает. — Неужели нам есть еще, что обсудить? — Думаю, да, — он не оставляет места для споров. — Что ж, тогда давайте пройдемся, — соглашается Лукас. — Но мне все еще нужны таблетки. Доён забирает у Сычёна коробочку и уходит, не оборачиваясь. — От этих грачей столько шума, — Лукас поднимает взгляд на деревья. На одном сидит пара птиц, и, кажется, они ругаются; каждый ответ звучит громче предыдущего. Они перелетают с ветки на ветку, не переставая ссориться. — Это правда, — кивает Доён. Над парой грачей на вершине дерева сидит мрачный, угрожающе выглядящий сокол. Не Фортуна, нет, этот сокол крупнее, его когти еще больше. Птица не делает ничего особенного, лишь смотрит на них сверху, наблюдает за Лукасом и за грачами. Грачей же она, кажется, пугает, они улетают прочь, и Лукас хмурится. — Валор, — зовет он, щелкая пальцами. Он указывает вперед, и птица прикрывает ярко-желтые глаза на мгновение, прежде чем подчиниться и перелететь на несколько деревьев вперед. — Он послушный, — отмечает Доён. — Я хорошо его воспитал, — никакой гордости, просто факт. — Он давно уже живет у меня. Чону говорит, что они с Фортуной родственники, но это на самом деле не так. Я поймал его очень далеко от Фортуны — с ней было просто. Но Валор другой, он не попадался в мои ловушки множество раз, и когда мне удалось его поймать, он не переставал ранить мои руки. Теперь Лукас смотрит на него с любовью во взгляде. — Но со временем это прошло. Теперь мы подружились. Он отличный партнер по охоте. Рядом с этим воплощением истинного благородства грачи становятся похожи на маленькие черные точки. — Чону рассказал мне одну легенду, — отводя взгляд от птиц, начинает Лукас. — О том, что грачи не выносят запаха вампиров; вампиров, которые пьют кровь — он их убивает. — Это правда, — говорит Доён. Грач-самец улетает дальше, и его пара быстро следует за ним; черные перья кружатся, словно грозовое облако. — Они умирают. Я видел, как это происходит. — Чону говорит, что он разговаривал с птицами, просил их держаться подальше. Не все послушались, — Лукас ускоряет шаг, пытаясь поймать грача, но птица замечает его раньше и поднимается в воздух, скрываясь из виду. — Кажется, расстояние для них — единственный способ сосуществовать. — Не думаю, что сосуществование когда-то было возможным, — отвечает Лукас. Он замечает самку грача на ветке над его головой, но она тоже улетает. Есть что-то необычное в том, как он говорит, как двигается. Он опасен, без всяких сомнений, но — под всем этим что-то детское проглядывает в нем, когда он играет с грачами. В свое голове из рассказов Лукаса Доён уже составил картину его жизни. С самой юности он был в пути, постоянно охотясь на вампиров, угрожавших Чону. Должно быть, у него никогда и не было детства, он никогда не испытывал простых детских радостей, не распугивал, например, глупых птиц, смеясь над тем, как они раздраженно кричат. — Вы видели грачей раньше? — спрашивает он, и Лукас качает головой. Он опускается на колени, ища что-то в траве, и поднимается с пером, поглаживая пальцами мягкие волокна пальцами. — Нет. Я никогда не покидал городов. Хотя, я был в Японии. Но и там не было грачей. Здесь их так много, я не могу в это поверить, — он поднимает глаза к небу. — Я видел их недавно. На закате. Их тысячи, и все они возвращаются на деревья? Невероятно. Непохоже ни на что, что я когда-либо видел. — Мне кажется, это прекрасно, — отвечает Доён, чувствуя, как сердце загорается. — Здесь хорошо жить, думаю, — почти тоскливо произносит Лукас. Последняя нить терпения рвется. — Почему вы все еще здесь? — спрашивает Доён, уже не в силах больше сдерживаться. Лукас оборачивается к нему, и он выглядит почти расстроенным тем, что приятная прогулка была нарушена реальностью того, что между ними. — Доён, вы знаете ответ, — говорит он, поднимаясь на ноги и пряча перо в карман. — Лукас, неужели вы хотите, чтобы я умолял? Хотите, чтобы я опустился на колени и со слезами просил оставить его в покое? Потому что я сделаю это, если вы хотите, — произносит Доён. В горле встает ком. — Доён, мне невероятно жаль, что вы оказались втянуты в это. Все никогда не должно было быть так, — отвечает Лукас, и Доён ненавидит, как искренне звучат его слова. — Но это было определено еще до того, как вы встретили его. Все всегда должно было закончиться именно так. И когда это случится, мы все будем просто двигаться дальше. И вы в том числе. Глаза Лукаса такого теплого коричневого оттенка — и он так хорошо скрывает жестокость. — Вы молоды, Доён. У вас столько шансов встретить кого-то другого. — Но что, если я не хочу кого-то другого? — правда легко спадает с губ. Лукас делает жест рукой, и они продолжают идти. Они гуляют по городскому скверу, неторопливо петляя среди деревьев, наблюдая за городом,как это делают грачи. — Вы можете забрать меня, если отпустите Джэхёна, — шепчет Доён. — Я не убиваю людей, — прямо отвечает Лукас. — Конечно, это причинит Джэхёну достаточно боли, чтобы удовлетворить меня, но я не хочу делать больно вам, Доён. Вы — не плохой человек. — Как и Джэхён. Как и Чону. Упоминание Чону, кажется, заставляет что-то в Лукасе пошатнуться. — Любить Чону сложно, — говорит Лукас. — Я предан ему до самого конца, но иногда… — его голос дрожит. — Никто лучше меня не знает, сколько людей мертвы из-за него. — Но как вы можете охотиться на вампиров, когда Чону… — Когда сам Чону убийца? — продолжает Лукас, почти что начиная смеяться. — Ну что же, Доён, я всегда был лицемером. Несправедливо — как Лукасу так легко жить с этой виной. — Вы так гордо об этом говорите. — Я знаю, кто я, — пожимает плечами Лукас. — Я всегда говорил, что убиваю только обезумевших вампиров, но Богу известно, что женщина, обратившая Джэхёна, была одной из самых спокойных вампиров. Ее глаза были словно из чистейшего золота — ее звали Сола. И когда я пришел за ней, я разорвал ее на части. Она не представляла угрозы, но это было тринадцать лет назад, и я был так, так зол. Мне нужно было найти кого-то. Кого-то, кто заплатил бы. Внутри Доёна что-то сжимается. — Это непросто, Доён. Непросто для обоих из нас. Нелегко знать, что мы стареем с каждым днем, приближаемся к смерти, а они — нет. — Такова наша реальность. Во взгляде Лукаса появляется жалость; он проводит рукой через свои медно-рыжие пряди. — Вы знаете, каково это. Любить кого-то и знать, что вы неизбежно умрете, и вам придется оставить их позади. Ком в горле становится тяжелее. — Джэхён для меня — отвлечение. Как я — отвлечение для вас. Тот, о ком можно думать, чтобы забыть о собственной смертности. Забыть о том, что есть будущее, в котором каждый из нас лежит в гробу, а они — остаются одни. Лукас поднимает на него глаза. — Он забрал его душу, Доён. Он забрал мою вечность с ним. Я не могу простить этого. Кто останется у Чону, когда через несколько лет я покину его? Кто будет хранить его безопасность? Лукас почти что усмехается. — Вы переживете меня, знаете? Яд, который течет по моим венам, который позволяет мне выживать, убивает меня. — Вы пьете кровь, — произносит Доён. — Кровь Чону, обычно. Я не… я не могу больше убивать. Я не могу причинять людям боль. Неважно где, яд в моей крови разъедает мое тело, словно кислота. О полукровках нечасто слышат, и это потому что большинство из них оставляют после себя лишь молодые окровавленные тела, — Лукас смотрит на грачей в небе. — Вся моя жизнь станет лишь коротким мигом во всем его существовании. — Я понимаю, каково это, — мягко произносит Доён. — Я знаю, — взгляд Лукаса направлен на него. — Вот почему, даже несмотря на то, что мы с вами находимся по разные стороны сейчас, я не ненавижу вас, Доён, — потому что здесь мы равны в своей ноше. Однажды мы умрем и оставим тех, кто нам важен больше всего, позади — и нам нести этот крест. Доён не видит Лукаса равным себе. Наверное, Лукасу легко видеть его таким, какой он есть: таким же смертным, влюбленным в кого-то, кто, возможно, переживет само время. Но это не так — Лукас с самого начала был на шаг впереди него. Они никогда не были равны. — Чону не хотел бы, чтобы вы убивали Джэхёна. — Не хотел бы, — без всяких споров соглашается Лукас. — Он не хочет. Он каждый день пытается меня остановить. Но я очень, очень настойчив, — он вздыхает, проходя по Доёну взглядом. — Вы человек. Вас легко сломать. Вам стоит уйти; вам не нужно ввязываться во все это. — Но я уже ввязался, — произносит Доён; так трудно не злиться на то, как его сущность сдерживает его, якорем тянет вниз. — Разве вы не боитесь Джэхёна? Он может иссушить вас, даже не заметив этого. Он может быть вежлив, да, но знаете ли вы, что он убивал раньше? Вы врач, конечно, вы должны осознавать это. — Что же, думаю, и я в таком случае лицемер, — вызывающе отвечает Доён. Лукас замолкает, глядя на него сквозь суженные глаза. — Джэхён выбрал себе такого милого и юного мальчишку, такого полного жизни, и мне искренне любопытно: как он собирается сожрать сердце, которое сам же и украл? Доён останавливается, чтобы напомнить себе о своей цели. О том, почему они вообще разговаривают. — Джонни позвал вас сюда, не так ли? — спрашивает он. — Отправил письмо. С печатью города. Я приехал на следующий день, — Лукас пожимает плечами. — Но вам это известно, Доён, зачем вы спрашиваете меня? Именно это Доён и подозревал. Что Джонни лгал ему. И не только о письме. И возможно, картина начинает складываться. Он выдыхает. — Я устал от этого. Устал от вашего присутствия в моем городе. Единственная реакция, которую позволяет себе Лукас, — закатить глаза. — Я покину его, как только это будет возможно. — Вы хотите знать, где Джэхён? — Это глупо, вы сами этого не знаете, — фыркает Лукас. — Не позорьте себя, Доён. Вы выше этого. Он оттягивает воротник рубашки, показывая яркие следы от укусов на шее: ало-фиолетовый цветочный узор из меток. Сердце начинает биться чаще. — Я видел его вчера. Я знаю, где он, Лукас. Глаза Лукаса широко раскрываются — но в них все еще остается подозрение, и вполне понятно, почему. — И зачем вам рассказывать это мне? Что вы получите от этого? — Потому что я хочу, чтобы это закончилось. Вы хотите знать, где Джэхён? Я расскажу вам.

♜

Доён знает, что его разум неидеален. В этом он не лишен тщеславия — но он понимает, что умен. Он выпустился с самым лучшим результатом в своей группе, и сказать, что он лишен интеллекта — это недооценить его. Он также хорошо умеет использовать свои знания на практике. Он стремится быть хорошим врачом, он помнит наизусть все кости и мышцы человеческого тела — но все эти знания кажутся незначительными в сравнении с тем, сколько воспоминаний он потерял. Ему трудно вспоминать детали. Какого цвета розы Джэхён любит больше всего? Сколько колец украшали пальцы Юты, когда они впервые встретились на Рождество? Какого роста Чону? Он уже начинает забывать эти маленькие украшения самых драгоценных моментов своей жизни, и это ужасает. Он не хочет терять эти воспоминания; не хочет терять то, что знает о Джэхёне, о его жизни — но это не его выбор. Его сердце с каждым ударом предает его человеческую сущность. Его разум — бесчисленные пустые страницы, ожидающие, пока их заполнят чернила — но они не стойкие, никогда не были такими, и страницы когда-то помнутся и потемнеют, пока надписи станет совершенно нельзя различить. И что тогда? Что случится в тот день, когда он проснется и осознает, что не помнит, какого медово-золотого оттенка были глаза Джэхёна, когда они впервые встретились? Он не может представить себе, каково будет потерять это. Он никогда не был творческим человеком. Он не может писать картины или создавать симфонии — даже жизни, которые он спасает, не вечны, лишь драгоценные часы, вырванные из рук Смерти. Он никогда не создаст что-то бессмертное. Когда он умрет, он заберет с собой все, чем он был, и все, что было им. Он оставит Джэхёна позади. Оставит его в одиночестве, оставит его мягкую улыбку, его полное любви и заботы сердце и нежные поцелуи, оставит своего Джэхёна, который разговаривает с розами, как со своими друзьями. Каким когда-то был и Доён. Он не готов потерять это. — Фортуна, — тихо зовет он. — Это ведь ты, не так ли? Она все еще приводит его в ужас. Ее желтые глаза смотрят прямо на него, и даже когда он подходит к ней ближе, она не ведет и крылом, чтобы улететь — не видит в нем угрозы. Она крепко впивается когтями в ветку дерева; и, кажется, реагирует на свое имя. — Фортуна, если ты здесь — значит, и Чону тоже, — догадывается Доён. — Где он? Из вершин деревьев спускается еще один сокол, закрывая Фортуну своими крыльями, словно накрывая плащом. Наверное, глупо полагать, что птица может смотреть на него со злобой, но Доён чувствует, как дискомфорт проникает под кожу. — Должно быть, ты Валор, — осторожно произносит Доён. Птица склоняет голову набок, и когда-то Доён бы просто посчитал бы это естественным жестом, но сейчас он понимает: эти так любимые Чону птицы гораздо умнее, чем кажутся. — Он, наверное, неподалеку. Мне нужно увидеться с ним, — продолжает он — но ни одна из птиц не улетает к хозяину. Они осматривают его со сдержанным интересом. Он запоминает место, на котором сейчас остановился, и продолжает идти к берегу. В этот час вода спокойна, лучи солнца скрылись за горизонтом, грачи уже вернулись в свои гнезда. В свете фонарей вода кажется оранжеватой. Он слышал об этом месте: Суа рассказывала ему раньше. Это — маленькое озерцо, здесь почти не о чем рассказывать, его название совершенно полностью стерлось из памяти, кажется, оно названо в честь города. Сюда часто приходят возлюбленные, стремясь вырваться из рамок общества, — но сегодня здесь нет влюбленных сердец. Доён здесь наедине с чистым, прозрачным воздухом. Он осматривается вокруг; отсюда открывается вид на весь город: мертвые ясени окружают его, словно щит, скрывают собой холмы, на которых стоит поместье Церазус — и смотреть на него отсюда, издалека, кажется странным. Он задумывается: смотрел ли Джэхён когда-нибудь на Роксвуд отсюда, пытался ли представить, какие секреты прячутся под грачиными перьями? Лезвие в ладони отдает холодом. Невероятно, как после стольких лет серебро все еще сияет. Кинжал уже не такой острый, как раньше, но все такой же жестокий. Он оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг нет свидетелей его поступку и проводит лезвием по запястью — в том же месте, что и в прошлые два раза — и наблюдает, как капли крови стекают на землю, словно дождевые капли. Он прячет нож в карман, пытаясь игнорировать боль в руке и тепло стекающей по запястью крови. Он поворачивается, сжимая ладонью липкую от крови руку, и подходит к берегу озера ближе. Ему нужно найти Чону: все, что он так старательно строил, сейчас зависит от него, и если соколы Чону были здесь, то и сам он должен быть... Раздается звук, похожий на облизывание. Доён оборачивается — и видит позади себя Чону, опустившегося на колени, вылизывающего деревянные доски, стремясь выпить каждую каплю, просочившуюся сквозь трещины в дереве. Он не может отвести взгляда. Чону похож на животное, дикое, голодное, его клыки царапают деревянную поверхность. Его волосы пачкаются в красном, когда он склоняется ниже, впивается в деревянные доски ногтями, и уже его собственная кровь начинает пятнами оставаться на дереве. Он похож на чудовище. — Чону, его голос дрожит, как листья на ветру. Ему не отвечают, Чону лишь склоняется ниже, облизывая пол снова и снова. Крови на нем уже нет. — Чону. Чону поднимает взгляд; его глаза — алые, сияющие в свете фонарей. Детская невинность исчезла с его лица, сменилась на хищный, тяжелый взгляд, его зрачки расширены, он смотрит на Доёна с возобновившимся интересом. — Чону, — повторяет он, уверенно и успокаивающе. — Я рад тебя видеть. Я ждал тебя. — Ты… — Ты в порядке? Пелена жажды спадает, и Чону моргает. Он осознает, где находится, осматривает свои порезанные окровавленные пальцы; на дрожащих ногах он поднимается вверх. Его одежда покрыта пылью. — Мне так жаль, — его голос звучит тише обычного. — Доён, мне так жаль. Я напугал тебя? — Вот, каково это? — спрашивает Доён, не отвечая на вопрос, не рассказывая ему правду. Да. Чону напугал его. Чону не отводил от него глаз, и все, о чем думалось Доёну — это пятнадцать убитых в амбаре и все еще голодный Чону. — Жажда крови? — Да, — отвечает Чону. Алый след на его лице похож на хвост падающей звезды. — Вроде того. Иногда мне хуже. Иногда мне не удается справиться с этим, — он замолкает. — Но в этот раз получилось. Все в порядке. Он улыбается, своей широкой, яркой улыбкой — и она была бы прекрасна, если бы не его покрытые красным зубы. Доён выдыхает. Напоминает себе, что это Чону. Он все такой же, как раньше. Он не сделает Доёну больно. — Что ты здесь делаешь? Что случилось, почему ты ранил себя… — его глаза поднимаются от земли к руке Доёна, к ране, к тонкому, почти хирургическому разрезу. На его лице появляется боль. — Доён, ты сделал это специально? — Мне жаль, — искренне говорит Доён. — Но мне нужно было увидеть тебя, и я не знал, как тебя найти. Я видел Фортуну неподалеку, но никак не мог отыскать тебя. — Я не должен быть найден, — Чону делает шаг назад, готовый убежать. — Я знаю, как опасно в Роксвуде. Лукас сказал мне спрятаться, мне нельзя выходить наружу, мне нужно вернуться — но запах был таким прекрасным, что я не смог сдержать себя. Твоя кровь на вкус, как розы... Взгляд Чону становится напуганным, преданным. — Чону, все в порядке, сюда никто не придет. Мне нужно было поговорить с тобой, — успокаивает его Доён. Чону все еще выглядит напуганным, оглядывается по сторонам. — Мне нужно уйти. Здесь очень опасно. Я видел мэра, и я совершенно не доверяю ему. — Но ты доверяешь мне? Чону поднимает взгляд; его глаза широко раскрыты. Он задумывается. — Доверяю, — спустя мгновение произносит он. — Я доверяю тебе. Доён кивает. — Чону, я пытался придумать, как помочь Джэхёну. И Чону рассыпается на части. — Доён, прошу, не втягивай меня в это. Я не смогу выдержать больше, я не могу вынести того, как Лукас пропадает в городе, я не могу вынести того, как ты на меня смотришь. Если бы я мог сделать хоть что-то, я сделал бы это, но я не могу… — Чону, — перебивает Доён. — Ты можешь. Ты можешь, Чону, — его глаза широко раскрываются. — Чону, я так долго думал об этом, и я не могу позволить ему погибнуть, Чону… — Если бы я мог сделать что-то, я сделал бы это! Но я ни в чем никогда не был хорош. Я слаб, и я знаю это, — в глазах Чону блестят слезы. — Джэхён написал мне так много писем, он всегда говорит, что он в порядке, что он не винит меня, он говорит мне, что он прожил хорошую жизнь, что он не боится умереть. И это было правдой, возможно… но потом он встретил тебя, и я знаю — теперь все изменилось. Доён делает шаг ближе. Деревянные доски скрипят. — Лукас умрет. Когда-нибудь, он умрет. И поэтому он так одержим Джэхёном. Он забывает о реальности, в которой ему придется оставить тебя одного. — Почему ты говоришь мне это? — Чону выглядит так, словно сейчас заплачет. — Я знаю, знаю, что разрушил все, что я останусь один, и они найдут меня — и вампиры умеют держать обиды, даже спустя сотню лет они будут видеть во мне лишь жертву на охоте, и они уничтожат меня… Доён делает еще шаг. Его пульс ускоряется. Он старается запомнить все вокруг, тихие всплески воды, прохладный воздух, медный запах в воздухе. — Чону, я не позволю никому причинить тебе боль. Пока я жив, я никогда больше не позволю кому-то ранить тебя. Взгляд Чону смягчается. — Доён... — Неважно, что будет дальше, Чону, я хочу чтобы ты знал, что этого никогда не случится. Ты больше не охотничий трофей. Ты — Чону, и ты любишь большие шляпы и птиц, и тебе больше никогда не будет больно. Между ними повисает долгая пауза. — Я верю тебе, — наконец произносит Чону, и эти слова, кажется, связывают их сильнее, чем любая клятва на крови. — Я доверяю тебе, Доён. И после — — Но ты человек, и ты тоже умрешь, все вокруг меня умрут. У него есть выбор. — Чону, обрати меня. Весь мир застывает, и теперь Доён понимает, каково это — жить вне времени. Каково это, когда все вокруг останавливается и замирает, когда только он продолжает жить дальше. — Доён, я не могу обратить тебя, я не могу даже укусить тебя, не убив, — прямо отвечает Чону. — Как я смогу сделать что-то подобное? — Твой яд необычный, — говорит Доён, вспоминая все, что он узнал с того дня, как перешагнул границу этого мира. — Я думал об этом, и теперь, когда я поговорил с Лукасом, все имеет смысл. Ты убиваешь, потому что твой яд сильнее. Поэтому тебе нужно больше пить. Чону тяжело сглатывает. — Даже если это правда, Доён, я не думаю, что это что-то изменит. — Нужна лишь минута. Минуты будет достаточно. Тебе не нужно иссушать меня — нужно лишь укусить, — он выдыхает. Сердце бьется быстрее, словно понимает, что скоро может остановится. — Лукас хочет забыть. Он хочет, чтобы ты был в безопасности. И я могу дать ему все это. Если ты обратишь меня. Его жизнь в руках Чону хрупкая, словно хрусталь. — Я не могу, Доён, я не смогу остановиться через минуту, ты не понимаешь, насколько я слаб. Я пытался объяснить тебе, но я всегда был таким, я всегда был слаб… — слезы начинают литься из его глаз, и Доён подходит к нему вплотную, сжимая его руки в своих. — Чону, я не думаю, что ты слаб, — говорит он. В Чону никогда не было ни капли слабости, и Доён всегда восхищался им и его смелостью. — Ты выжил в этой охоте, ты заботился о себе все эти годы, и даже сейчас — ты здесь, когда так много других уже мертвы. Ты всегда был сильнее, чем мог себе представить. — Ты думаешь, я сильный? — голос Чону ломается, и Доён осознает, что это, должно быть, первый раз, когда он слышит эти слова. — Я знаю. Чону опускает взгляд на их сплетенные руки, и ведет пальцами вниз, обхватывая его запястье. — Доён, ты не сможешь вернуться назад. Ты отказываешься от своей смертности. Ты отдаешь свою душу. Твоя жизнь будет зависеть только от крови. Ты никогда не будешь прежним. — Знаю. — Ты не будешь прежним, — повторяет Чону. — И… И будет больно. Невероятно больно. И Доён отвечает: — Потерять Джэхёна будет больнее. Чону приоткрывает рот — и Доён никогда раньше не видел его клыков так близко, не видел, насколько они острые, насколько безжалостные. — И ты хочешь этого? Ты знаешь, насколько это опасно? Ты знаешь, что если ты погибнешь, Джэхён никогда не простит меня, и я никогда не смогу простить себя тоже? — Тогда сделай это как одолжение для меня, — тихо произносит Доён. — Потому что, если я погибну, Лукасу не нужно будет больше охотиться на Джэхёна. Он будет сломлен моей смертью. Сломлен, но свободен — и для Доёна этого достаточно. — Ты очень умен, — почти шепчет Чону. — Но будь ты еще хоть немного умнее, ты бы понимал, что мне не стоит доверять. Доён поднимает на него взгляд. В алых глазах он научился находить себе успокоение. Когда-то он боялся и их, и всего, что они значили, — но теперь он готов умолять, чтобы его собственные были этого цвета. Он доверяет Чону, правда. И он верит в Джэхёна. Он безмолвно кивает. — Будет больно, — произносит Чону, поднося его запястье к губам. Он коротко улыбается — но улыбка исчезает за доли секунды. Кожа под его клыками разрывается, как тонкая нить. Он небрежно впивается в вены, и крик Доёна застревает у него в горле. Та же секунда, как яд проникает в его кровоток, становится началом конца. Он чувствует, как он растекается по всему телу, поднимаясь все выше и выше по кровеносным сосудам, начиная душить его. Сказать, что это чувство обжигает — недостаточно. Оно сжигает его изнутри. Оно совершенно отлично от того, что он чувствует, когда Джэхён кусает его: это боль, приносящая удовольствие. Яд Чону заставляет каждую клеточку его мозга чувствовать больше, доводит до того, что ему кажется, что сейчас он взорвется, каждый его нерв трепещет в агонии. Его глаза закрываются, и он чувствует, как колени подгибаются, как ему едва удается удержаться на ногах, опираясь о Чону. Чону не прекращает пить, обнимает его руку и вылизывает кровь, сочащуюся из крошечных ран. Этого должно быть достаточно. Этого должно хватить, наверняка, все внутри него горит, горит, горит. Он не различает больше свои чувства, все сливается в одно. — Чону, — бормочет Доён. Его голос хрипит так, будто он кричал. Может быть, так и было. Всю свою жизнь он построил на помощи людям. Это — единственное, что он мог сделать в своем существовании. Все его отношения страдали из-за множества его недостатков, и он никогда не был ни идеальным сыном, ни идеальным братом. Он понял это слишком рано, и, если он не мог быть идеальным, он стремился сделать все для людей вокруг него — помочь им вести полную жизнь. Почти всю свою юность он потратил на это, и, по правде говоря, вся его будущая жизнь была посвящена этому. Он отдал себя и свое будущее этому. Он знает, что у него никогда не будет семьи, знает, что прежде всего — его долг. Но ничего из этого не мешало ему, не беспокоило, не было обузой. Но потом — появился Джэхён. Только он один, с его золотыми глазами, полными голода, и доброй улыбкой, скрывавшей острые клыки, — и впервые за всю свою жизнь Доёну хочется быть эгоистом. Он хочет вечность с Джэёхном, хочет быть с ним, — неважно, чем придется ради этого пожертвовать. И если это, этот огонь, сжигающий его изнутри — цена его эгоизму, то он готов заплатить. — Чону, — снова шепчет Доён. Он заперт в клетке, парализован, безвольный и уязвимый в руках Чону — но, кажется, Чону уже пропал, потонул в жажде, снова превратившись в Пожирателя из сотен страшных историй. — Прошу, ты должен остановиться. Головокружение проходит, словно срывая с него пелену, почти облегчением от боли, и сознание начинает ускользать от него куда-то на задворки разума. Он чувствует себя легким, словно внутри больше ничего не осталось. Такая возможность всегда была. Он знал, Чону может убить его — но из всего длинного списка того, чем он мог пожертвовать, это ничего не значило. Доён мог решиться на это. И если он умирает сейчас — то должно быть, это не так уж и плохо. Это поможет тому, кого он так любит, он отдает свою жизнь тому, кто заслуживает куда больше, чем имеет. Может быть, он умирал миллионы раз миллионами разных способов в своей жизни. Но разве этот не кажется особенным? Роксвуд, мрачный городок, накрытый темными облаками, чья красота отражается в поверхности озера, как в зеркале. И до чего же прекрасна сегодня ночь, не правда ли? Доён открывает глаза. Небо над ним черное, как поверхность пианино Джэхёна. — Чону, — словно во сне произносит он, как будто прощаясь. — Все так ярко, и луна… Луна золотая, словно мед. И — все прекращается. Не полностью, конечно, яд все еще растекается по его крови, отравляя его изнутри, наполняя собой каждую клеточку его организма, — но кровь из его запястья никто больше не пьет, и он чувствует кого-то теплого рядом. Чону теплый, словно луч солнца. — Доён? Доён, ты в порядке? Пожалуйста, Доён, почему кровь еще идет? — рука на его шее неуклюже нащупывает пульс. — Доён? Доён слышит, но не может заставить ни единую мускулу в своем теле пошевелиться. Он слышит, как пульс в ушах гремит, словно удары по барабану — ему всегда больше нравились звуки пианино. Он не знает, мертв он или нет. Может быть — все сразу. Ему удается начать считать вдохи и выдохи, и теперь это единственное, что помогает забыть агонию, ярким пламенем горящую внутри него. Он понимает, что ночь сегодня — безлунная. Он думает: где сейчас его Джэхён? Он думает: смотрит ли он сейчас на то же иссиня-черное небо?

♝

— Человек? Доктор? — голос Юты становится выше и выше. — Да, — кивает Джэхён. Не получается отрицать правду. — Когда я пришел сюда рассказать тебе о трагической реальности, в которой Тэн попал в тюрьму, я не ожидал, что ты ответишь мне рассказом о том, насколько тебе нравится твой сосед, — Юта старается не хмуриться. В этой комнате становится уютнее, когда Юта здесь. Она не кажется такой пустой. Джэхёну нравится. Юта, в всех своих украшениях, выглядит прекрасно, вытянувшись на его диване. — Ты не можешь быть серьезен сейчас, Джэхён. Я знаю, ты не такой. Ты не ввязываешься в мимолетные увлечения. — Ты прав, — произносит Джэхён, не отрывая глаз от клавиш пианино. Юта, как всегда элегантно, сокращает повисшую паузу. — Это не мимолетное увлечение, не так ли? В этих словах ранящая жалость. В том, как Юта смотрит на него, зная, что это не кончится хорошо. — Посмотри на меня, Джэхён, — Юта щелкает пальцами, и Джэхён пытается заставить себя перестать быть трусом. Юта играется со своими золотыми кольцами, и морщинка между его бровями говорит Джэхёну, что он глубоко в своих мыслях. — Он узнает, — спустя мгновение произносит Юта. — Если он настолько умен, как ты говоришь, он узнает. И что тогда? Ты расскажешь ему? Расскажешь обо всем? — Он не узнает, — решительно, уверенно говорит Джэхён. — Он не полюбит меня, Юта. Я не заслуживаю этого. Тебе стоит его увидеть. Он такой, такой умный, образованный, и я никогда не видел кого-то, кто так заботился бы о других. Я никогда раньше не сталкивался с такой самоотверженностью, — восхищенно произносит он. — И, Юта, он так прекрасен. Даже сейчас он не может перестать думать о докторе с волосами цвета воронова крыла и нежными руками. Он представляет себе, как он уже привык, каково было бы держать эти руки в своих, сплетать их пальцы, касаться его так, как он этого заслуживает. Он качает головой, прогоняя мысли, и поднимает глаза на Юту — его взгляд полон доброты и беспокойства. — Джэхён, я говорю это с искренней любовью к тебе, но подумай: может быть, ты просто голоден? Прошло столько времени. Разве ты не боишься того, что это, возможно, лишь жажда крови, которую ты путаешь с привязанностью к этому человеку? И в этом весь Юта. Даже если его слова ранят своей прямотой, он не говорит ничего со зла, все его намерения полны любви. — Я хочу попробовать его кровь, — дрожащим голосом признается Джэхён. — Я буду честен. У него невероятный запах, и я знаю, что на вкус он будет еще лучше. Я никогда не поддамся этому желанию, но я осознаю, что часть меня хочет его именно так. Юта кивает. — Тогда, возможно ли то, что ты просто хочешь иссушить его? Его кровь девственная. Свежая. Соблазнительная. Одна только мысль сводит с ума. Здесь нечего стыдиться, Джэхён. В конце концов, такова наша природа. Ты все такой же вампир, как и я, даже несмотря на твое положение. Он не чувствовал подобного уже долгое, долгое время, но со стороны Юты так заботливо это предложить, даже если это неправда. Джэхён качает головой. — Юта, я могу никогда не притронуться к его крови, и со мной все будет в порядке. Дело не в крови, я знаю. Я хочу больше, чем это. Я хочу его рядом. Я хочу слышать, как он рассказывает о своей жизни, о прошлом, или о том, как прошел его день, я просто… — Джэхён, — жалость. Юта прижимает колени к груди, приглушая вздох. — Юта, ты спросил. — Я не знал, — его голос срывается. — Ты не понимаешь, как я вижу это. Я не ожидал, что ты, сидя здесь в заточении, влюбишься. Тишина оглушает. Воспоминания вспышками возникают на лице Юты. — Ты не поправляешь меня, — произносит он. — Это не важно, — Джэхён торопится прикрыть свою искренность. — Будь уверен, если у него вдруг есть ко мне хоть какая-нибудь привязанность, она пройдет. — Что, если нет? — вызывающе спрашивает Юта. — Что, если это взаимно, и он тоже любит тебя? Что тогда? К чему это приведет? Лицо Джэхёна темнеет грозовыми тучами. — Этого не будет. У него впереди вся жизнь. Все не зайдет настолько далеко. Он заслуживает лучшего. Кого-то, кто не обречен, полностью и бесповоротно. Юта поднимается с дивана и кладет ладонь на плечо Джэхёна. Касание, забытое за столь долгое время, успокаивает чуму мыслей в голове. Юта не касается левого плеча. Тактично, заботливо. — Ты знаешь, как мне жаль о том, что случилось, Джэхён. Я сделал бы все, что мог, но я не могу ничего. Тебе не избежать судьбы. Мы все заперты в своих ролях. Джэхён знает. Джэхён заучил наизусть и принял это за тринадцать лет — но один человек с его прекрасным голосом заставляет его поверить, что он может, каким-нибудь невероятным способом, все изменить.

♜

— Мой доктор? Ты в порядке? Его голос звучит все так же мелодично. На его щеках — холодные ладони, но этот холод успокаивает. Джэхён касается его лица так, как делал это всегда — с абсолютным благоговением. И если он только что отдал свою душу — это неважно, если Джэхён продолжит так его держать. — Доён? И, чувствуя, как он сгорает, зная, что так будет лишь больнее, он открывает глаза — потому что он так любит смотреть на Джэхёна, всегда любил. Его зрение размыто ядом,он едва различает формы, а цвета сливаются в один, но это — он, всегда был он. — Вот так, — голос Джэхёна нежный, словно первый снег. — О, любовь моя, ты слишком хорош для меня. Его пальцы не сгибаются, не двигаются так, как должны. Онемевшие. Это злит и расстраивает — но потом он чувствует, как рука Джэхёна переплетает их пальцы. — Ты в порядке? — шепчет он. Доёну кажется, будто его голос разбили на кусочки и прокатили на колесе по каменистой дороге. У него идет кровь, он чувствует, чувствует теплые капли, стекающие с запястья по руке — но не может увидеть. — А ты? — спрашивает он; слова выходя смято — но Джэхён понимает. — Да. Да, Доён, я в порядке. С того самого дня, как встретил тебя, — их руки разъединяются, и Доён чувствует, как его поднимают вверх. — Джэхён, я.... — это Чону. Взволнованный. — Спасибо, что позаботился о нем, — говорит Джэхён. Он говорит что-то еще: про небо, про солнце — но в полусознательном разуме Доёна появялется мысль, и он пытается заговорить. — Как ты нашел меня? И даже яд не в силах помутить то, как Джэхён смотрит на него, словно он — божество его собственной религии. — Я уже говорил тебе, Доён, я чувствую тебя в своей крови. Я найду тебя, где бы ты ни был. Глаза Доёна закрываются, не в силах больше бороться с тем, как горящий внутри огонь поглощает его, и он позволяет миру вокруг превратиться в белый шум — кроме единственного, самого драгоценного звука. — Пойдем домой.

♜

Первое, что он слышит — пианино. Он не знает, что это за мелодия, не знает нот, но он знает Джэхёна, знает, как он играет. И это — он. Это его собственное произведение. Мелодия медленная, но с множеством нот. Доён благодарен за нее. Она отвлекает. Он позволяет себе погрузиться в нее, позволяет ей нести себя в потоке. Он помнит мелодию, которую Джэхён сыграл ему самой первой — прекрасная история о влюбленных, чья судьба была написана звездами, разлученных небом и землей. Доён не знает, мертв он или нет, и он осознает, насколько глупо это звучит. Но для него, проведшего часы запертым в теле, сгорающем изнутри, почти невозможно понять это, все последние воспоминания слишком болезненные, чтобы снова думать о них, полностью затуманенные ядом. Он изучал дела пациентов, которым казалось, что они слышат голоса любимых, говорившие им, что перед тем,как заснуть навсегда, они видят свет. Доён всегда думал, что он увидел бы золотой. Он не видит света, открыв глаза. Вокруг только темнота. Он не знает, где находится. Кожа кажется тяжелой, глаза горят, и горло болит так, словно он ел стекло — но огня внутри больше нет. И Доён выдыхает. Он садится и оглядывается по сторонам — и встречается взглядом с Лукасом, который устроился так комфортно, что, должно быть, провел здесь уже долгое время. — Вы проснулись, — говорит Лукас. Его голос звучит мягко. — Я мертв? — не успев остановить себя, спрашивает Доён. — Зависит от того, как вы понимаете смерть, — усмехается Лукас. Он поднимается с кресла и подходит к нему, осматривая его, словно он — пациент на приеме. — Вы пока не мертвы. Но близки к тому. Вы чувствуете это, не так ли? Он чувствует. Все дело в его пульсе. Он замедляется, успокаивается. Просто—— — Есть небольшое окно, — произносит Лукас, прикрывая глаза, — в трансформации. Время, пока вы еще не вампир, но уже не человек. Когда вы уже в сознании, чтобы понять, что происходит. Достаточно в сознании, чтобы остановить это. Он отворачивается к окну. — Чону рассказал мне. Это было первое, что он сказал мне, когда мы встретились, когда я нашел его там. Он сказал: если я хочу, если я должен, я могу убить его. Он не стал бы вампиром, сохранил бы свою душу — и я охотник, я умею обезвреживать вампиров. Это — единственное, в чем я хорош. — Вы не убили его, — просто произносит Доён. — Конечно, нет. Как я мог? Это же он, — он звучит опустошенно. — Я рассказываю вам это на случай, если вы захотите вернуться назад. Но я сомневаюсь в этом. — Я не захочу, — не колеблясь, говорит Доён. — Забавно. Чону тоже не хотел, — Лукас вздыхает. — Доён, я не знаю, что мне делать. Все мое существование было очень, очень простым, и вы сделали все таким запутанным. Горло болит так, что говорить становится больно. — Где Джэхён? — Он играет на пианино внизу. Кому еще это делать? — отвечает Лукас. — С ним все в порядке, если вы волновались об этом. Куда бы вы меня ни отправили, я не смог найти его, и, когда я вернулся, Чону рассказал мне весьма интересную историю. И мне нужно было поговорить с вам наедине до того, как предпринимать что-то. Джэхён согласился со мной. Другого выбора не было. Он выглядит объяснимо злым на этот обман. На самом деле, Доёну даже не стыдно за то, что он указал Лукасу совершенно не то направление. — Что вы со мной сделаете? — он звучит испугано. Но он не думает, что боится. Ему больше нечего терять. — Я не знаю, — отвечает Лукас. Он больше не выглядит, как тот охотник из легенд, он становится все более и более похожим на человека, ка те пациенты, которые не могут даже добраться до двери, и тяжесть всего мира висит на их плечах. — Что я должен сделать, Доён? Чону — ваш создатель, и я не могу и не хочу причинять вам боль, и я знаю, что вы не хотите жить без Джэхёна, но… Он поднимает на Доёна взгляд. — Я дал клятву. Доён поднимается. Его ноги все еще слабы, но он подходит к Лукасу, и он протягивает ему ладонь. Взгляд Лукаса острый, как нож. — Эпидермис на руках заживает быстрее любой ткани в теле. В этом он невероятен. Здесь почти не остается шрамов, — Доён проводит кончиком пальца по линиям на ладони. — Даже тот порез, который вы сделали две недели назад, зажил. И я не вижу шрамов. Никогда не видел. Лукас смотрит на свою ладонь, словно никогда раньше не видел ее. — И вы знаете, что вампиры могут регенерировать, идеально, без изъянов, — произносит Доён, протягивая руку за ножом в кармане куртки. Серебро начинает обжигать, он словно касается нагревающейся плиты. — Это мой нож, — бормочет Лукас; в его глазах загорается узнавание. — У Джэхёна не осталось следов этой клятвы. И у вас тоже. Той крови не осталось в нем больше, и вас тоже. Ваше тело обновилось от кожи до костей. Вы — не тот, кем были тогда, как и он, — Доён морщится: на ладони появляются ожоги. — Заберите свой нож, и забудьте об этой клятве так, будто ее никогда и не было. — Все не так просто, Доён, — Лукас берет кинжал из его рук. — Дело в Чону.... — Знайте, что когда вас не станет, я буду здесь. Я присмотрю за Чону, несмотря ни на что. Вы знаете, что я забочусь о нем. Я не позволю никому причинить ему боль, — сердце Доёна пропускает удары. Теперь каждые несколько секунд остается только—— Паузы становятся все заметнее. Глаза Лукаса заполняются слезами. — Если вы так хотите клятву на крови, заключите ее со мной. Я готов поклясться жизнью в том, что я останусь с Чону тогда, когда вы не сможете. — Нет, — произносит Лукас, резко отбрасывая клинок на пол. Он со звоном отскакивает от шкафа; серебро блестит. — Нет, больше никакой крови. Он подается вперед и с диким взглядом хватает Доёна за окровавленную рубашку. — Я хочу, чтобы вы пообещали мне это — с последними каплями всего человеческого, что в вас осталось. Пообещайте мне. — Я могу сделать это, — выдыхает Доён. — Вы обещаете? — по щекам Лукаса стекают слезы. — Вы обещаете, что позаботитесь о нем, когда я не смогу? Вы обещаете, что не позволите им причинить ему боль? — Я обещаю, — и эти слова кажутся сильнее любой кровной клятвы. Лукас не сводит с него взгляда. Слезы льются по его лицу. — Я верю вам, Доён. Я доверяю вам. Не… не дайте никому ранить его. Доён, я доверяю вам. Доён видит, как напряжение покидает тело Лукаса, как тяжесть исчезает с его плеч, и — невозможно спасти всех, но возможно, он только что спас и его. Именно это и должен делать доктор. Каждый пациент заслуживает шанса на восстановление. — Лукас? У меня есть имя. Имя того, кто первым пообещал награду за голову Чону все те годы назад. Вы хотите знать?

♜

— Мэр Со, я слышал о вас весьма интересные вещи. Вилка в руке Джонни звенит о тарелку, и он поднимает взгляд; его глаза черны, как грачиные крылья. — Я не говорил, что вы можете войти. — Мне не нужно приглашение, — легко бросает Лукас. Кун едва успел открыть для него дверь, прежде чем он штормом ворвался внутрь, так быстро, что его кожаный плащ развевался позади него. Доён зашел после, опустив голову, не обращая внимания ни на что вокруг. — Что все это значит? Вы не можете просто ворваться в мой дом, — его голос становится выше. — Сколько вы заплатили мне, чтобы я позаботился о Джэхёне? — требует Лукас. — Мне кажется, этого недостаточно. Мне кажется, вы даете меньше, чем можете. Этого явно недостаточно, сравнивая с тем, сколько вы обещали за голову Чону Джонни бледнеет. Он отталкивает тарелку в сторону. Сеть, которую он расставил над Роксвудом, начинает затягиваться. — Что ж, Лукас, я не знаю… — Не лгите мне. Я не терплю ложь, — Лукас оскаливает зубы. И в этом оскале видны клыки. — Все знали, что Чону был угрозой… —пытается сказать Джонни. — Но всех привлекла цена, не так ли? — глаза Лукаса начинают светиться. — Мало кто знал, кто такой Чону, но вдруг они услышали его имя и описание — и этого было достаточно, они знали все. — На самом деле, сложно судить, тогда роль сыграло множество факторов, — произносит Джонни. — Учитывая политический климат в то время, едва ли можно… Лукас поднимается на обеденный стол, шаги его тяжелых ботинок громом гремят по дереву, пачкают белоснежную скатерть. — Не смей лгать мне. Я был там, — сейчас его рост выглядит устрашающе, и Джонни сжимается в кресле, словно готовый распасться на атомы. — Я был там, всегда был, — Лукас медленно приближается, не обращая внимания на треск фарфоровых тарелок под ногами. — Чону был таким юным. Он не мог справиться с голодом. Он был беззащитным и напуганным, ему нужна была только лишь помощь. Но ты ввязал туда деньги. — Я хотел только лучшего для всех… — Тогда ты мог предложить ему помощь, не заплатить тому, кто принесет тебе его голову на ебаном блюдце столько, сколько он потребует. Воздух становится гуще, и Доён подходит ближе к столу, вмешивается. Он замечает, как рука Лукаса тянется к ножам на поясе, и выкрикивает: — Не нужно, Лукас. Лукас не слышит его — зато слышит Джонни, и он переводит на Доёна взгляд. — Что случилось с вами, Доён? Почему вы с ним? Почему вы весь в крови, что с вашими глазами… — Это не твое дело, мэр Со, — рычит Лукас. — На твоем месте я волновался бы о себе. Ты подверг любовь всей моей жизни смертельной опасности, ты причина, по которой все это началось, ты забрал мою вечность. Он доходит до края стола и опускается на колени, легко вынимая из ножен одно из лезвий, и прижимает его к шее Джонни одним легким, резким движением. Джонни сглатывает, его ногти впиваются в ручки кресла с такой силой, что от дерева отходят щепки. — Ты угрожаешь убить меня в моем собственном доме? — Поверь мне, я бы хотел, — рыкает Лукас. — Едва могу себя сдержать. — Что ж, тогда слухи о твоей кровожадности — это правда, — произносит Джонни. Можно было подумать, что это смелый ход, если бы он не дрожал под лезвием. — На твоем месте я не стал бы сейчас говорить такие грубые вещи, — сквозь сжатые зубы цедит Лукас. — Я бы предложил тебе уйти, мэр Со. Иначе будут последствия. — Я не убиваю людей, — Лукас убирает нож от его горла и прячет его обратно. — Но есть другие, кто делает это, и они прямо здесь. Джонни оборачивается к Доёну, его зрачки расширены в ужасе, отчаяние ясно читается на его лице. — Доён, вы не можете позволить этому случиться. Доён, вы же не позволите ему отдать меня вампирам, правда? И Доён, с его алыми глазами и сердцем, которое едва бьется, произносит: — Как я могу знать? В Роксвуде ведь нет вампиров, не так ли?

♜

— Доктор? Кун звучит приглушенно, его голоса было бы не слышно, если бы в комнате было хоть что-то кроме ледяной тишины, оставшейся после ухода Лукаса и Джонни. Он пробует снова, когда Доён не отвечает. — Доктор? Доён проводит рукой по волосам и оборачивается, выдыхая. Его легким больше не нужен воздух. — Здравствуй, Кун. — Доктор, — повторяет Кун, подходя ближе. Кун, кто в таком ужасе от вампиров, кто верит в сказки о крови девственников и темных аллеях, делает шаг к нему. — Вы в порядке? — Все хорошо, Кун, — Доён не знает, что еще может сказать, чтобы успокоить его. Он продумывает миллионы разных возможностей, пытается быстро придумать хоть что-то, что не похоже на эту пустую вежливость. Но теперь ничего уже нельзя сказать. Он тот, кто он есть теперь. — Кун, мне жаль. Он не знает, за что извиняется. Может быть, за все. — Доктор, ваши глаза… Пальцы Доёна сжимаются. — Все в порядке. Я знаю. — В вас столько боли, — продолжает Кун. — Может, принести вам бинты? Даже теперь он беспокоится о Доёне. — Нет, нет, Кун, все в порядке. Теперь я такой. Это… это я. Я пойму, если вы захотите, чтобы я ушел. Кун молчит. Он позволяет взгляду подняться вверх и спуститься вниз по нему, смотрит прямо на Доёна с нечитаемым выражением на лице. — Я знаю, кто вы, доктор, — говорит он. — Это ничего не меняет. И его руки дрожат — но он склоняется к Доёну и щипает его за щеку. — Вы так исхудали. Если продолжите в том же духе, я никогда не выдам вас ни за кого.

♜

Он стоит перед дверью Джэхёна — и он никогда не был суеверным, но золотая грачиная голова, кажется, сияет даже в безлунную ночь — и это кажется хорошим предзнаменованием. Он кладет пальцы на запястье. Тишина. Тишина——. Тишина. Тишина——. Двадцать ударов в минуту. Может меньше. Горло жжет огнем. Он спрашивает себя, будет ли теперь так всегда? Он стоял у двери Джэхёна так долго, не в силах войти. Он пытается, но перед ним плотный барьер, останавливающий его. Это почти смешно. Он может постучать, конечно, но… Доён боится. Боится, что Джэхён увидит его и отшатнется в отвращении, посмотрит на его запястье и скажет уйти и никогда не возвращаться. Что, может быть, Джэхён любил его только за его кровь, и в ту секунду, как его сердце остановится, он больше будет не нужен. И если так, то у его бедного сердца остались считанные минуты до того, как яд доберется и до него. Дверь открывается. — Ты можешь войти, Доён. Ты всегда можешь войти. Этот дом всегда был твоим так же, как и моим, — говорит Джэхён; его глаза сияют. Доён выдыхает. Джэхён суетится вокруг него: нежными касаниями стирает кровь, пот и грязь с лица влажной тканью. Он снимает всю одежду, которая слоями липнет к коже, заменяя ее своей рубашкой. Он заботится о нем так, словно ему больно, и может быть, так и есть. Доёну кажется, что ему больно. Каждый нерв в его теле натягивается, во рту пересыхает. Он слышит это так отчетливо. Тишина. Тишина. Тишина——. Тишина. Тишина. Тишина——. — Джэхён, — шепчет он, больше не в силах сдерживаться. — Мне страшно.. И за долю секунды Джэхён приближается к нему, опускается на колени, словно в молитве, и берет его руки в свои. — Осталось немного, правда? Я слышу твой пульс. Доён кивает. — Джэхён, мне так страшно, — клыки во рту кажутся тяжелыми. Этот страх внутри него первобытный, осознание того, что он наблюдает за собственной смертью — тяжелая ноша на плечах. — Я рядом, — говорит Джэхён. Он повторяет эти слова, пока весь шум в голове Доёна не тонет в них. — Доён, мой прекрасный, прекрасный доктор, ты спас меня. Я не оставлю тебя. Он прижимается своим лбом к его, и Доён вдыхает воздух, выходящий из его губ, из легких, которым не нужно дышать. Их пальцы сплетаются, и он переводит взгляд на замок из их рук. Тишина——. — Ты будешь скучать по этому? — спрашивает он. Его голос звучит опустошенно, словно ветер——. — Ты будешь скучать… — Ты слышал, как я играл недавно? — спрашивает Джэхён. — Я услышал это первым после того, как проснулся. Джэхён так близко к нему, что Доён не может различить его улыбку — но он знает, что она есть. — Это ты. Эта мелодия — пульс твоего сердца, когда он начал угасать. Я слышал его так отчетливо. Доён, мне не нужно ничего больше. Все, что мне было нужно, — это ты. Тишина——. Конец настает быстрее, чем он ожидал. Никакой торжественности, взрыва конфетти, свечей или фейерверков. Лишь долгий момент тишины и последнее——, последний удар его сердца. И после — ничего. Ничего, только Джэхён, глядящий на него. Смерть никогда не казалась ему такой прекрасной.

♜

Грачи кружат в воздухе, закат заливает город в магическом оранжевом сиянии, похожем на свечение огня в камине. Он красивее летом. Каждый грач теперь выделяется. Он может различить, как их крылья опускаются и поднимаются в полете, когда они возвращаются в свои гнезда. — Я никогда не устану смотреть на это, — выдыхает Джэхён. Солнце зашло за горизонт, и последние лучи переливаются в его каштановых волосах. Доён никогда не замечал всех этих крошечных деталей на его лице, угол, под которым изгибается его челюсть, наклон его бровей. Он не может дождаться вечности, которую проведет, открывая их для себя. — Что ты чувствуешь? — осторожно спрашивает Джэхён. — Все, — произносит Доён, почти смеясь надо собой — но это правда. — Я чувствую все, Джэхён, это невозможно описать. Доён смотрит на Джэхёна, алые глаза в алые. Он подносит пальцы к его губам, и едва касается их, когда начианает говорить. — Я чувствую, как твое дыхание дрожит, когда воздух проходит через трахею в бронхи. Я чувствую, как кровь течет сквозь каждую вену и артерию твоего тела, — он замолкает. — О, Джэхён, ты кажешься таким живым. Джэхён похож на розы в полном цвете. — Вот на что это похоже, Джэхён? — бормочет он. До этого самого момента он был словно накрыт пеленой, мог различить лишь размытые фигуры вдалеке, но сейчас он свободен, и, о, он чувствует легкий ветерок, чистый воздух, касающийся кожи, видит весь мир вокруг. — Всего стало больше. Доёну понравилось позволять себе больше. Он провел часы сплетая себя с Джэхёном, впитывая его стоны и вздохи, и только благодаря его желанию они покинули сегодня поместье Роуз. В конце концов — это его место, и у них теперь так много времени. — Ты знаешь, я думал, что ты изменишься. Мне казалось, я изменился, когда… — он обрывается, неуверенный в своих словах. — Разве я не изменился? — Доён осторожно берет руку Джэхёна в свою. Они подходят друг другу, как кусочки одного целого. — А я думал, что цвет моих глаз говорит сам за себя. — Не дразнись, — смех Джэхёна похож на звон колокольчиков. — Я думал ты станешь тише, сдержаннее, но нет, ты такой же, как и был, только… счастливее. — Конечно, я счастливее Джэхён, теперь у меня есть все время мира с тобой. Эта искренность такая же яркая, как закат. — Ты все не можешь перестать касаться меня, — с ноткой доброй насмешки говорит Джэхён. — Тебя невероятно приятно касаться, — слова такие простые, но отрицать их невозможно. Доён не знает, как объяснить это иначе. Кожа Джэхёна как будто посылает по нему тысячи электрических разрядов, Доён, кажется, может почувствовать каждую волосяную фолликулу под кожей. То, что они покинули дом — чудо, потому что даже самые простые касания похожи на всплеск энергии. — Тебе стоит перестать так смущать меня, мой доктор. Я могу стать самолюбивым, — смеется Джэхён, крадя короткий поцелуй с его губ. Теперь, когда им не нужен воздух, их поцелуи стали долгими, томными, целые часы терялись в касаниях губ и языков, в жаре между ними. Доён склоняет его голову назад, углубляет поцелуй и с губ Джэхёна срывается самый сладкий звук, когда они отстраняются. — Ты такой сильный теперь, — шепчет Джэхён в его губы. — Ты смог бы поднять меня. Или взять меня на спине, заставить умолять о большем. — Может быть, именно такими были мои планы на вечер, — глаза Доёна блестят, и он спускается ладонями по талии и ниже, ниже. — Уже повышаешь мои ожидания? — Только потому что знаю, что смогу их достичь, — отвечает Доён, оставляя на его шее поцелуй. — Тогда, может быть, нам стоит поскорее вернуться домой? И все, что теперь имеет смысл — это улыбка Джэхёна. Он берет его за руку и ведет вперед, и они исчезают в одно мгновение, оставляя после себя лишь слабый аромат роз в воздухе.

♜

Среди всех городков Роксвуд — аномалия. Где-то на задворках сельской местности к нему ведет единственная железнодорожная ветка, соединяющая его с городом — среди таких же городов, как он, Роксвуд — изгой. Туристы и путешественники едва ли приезжают сюда, а местным жителям, похоже, здесь очень нравится. Все здесь связаны крепчайшими узами, и только самые настойчивые приезжие смогут когда-нибудь назвать его своим домом. Заметнее всего, конечно, птицы, в честь которых назван город, грачи — здесь их тысячи. Они разливаются по небу темными чернильными пятнами, и это самое невероятное зрелище, какое только можно увидеть. Грачи, как и множество других черных птиц стали предметом суеверий. В самом Роксвуде зародилось и распространилось повсюду странное явление: грачи вдруг начинают просто падать с неба замертво. Многие ученые пытались найти этому причину, но по сей день она остается неясной. Массовые смерти случались в разные периоды истории — о них бывает слышно и в наши дни. Но причин никто не может объяснить. У горожан, однако, есть объяснение: совершенно фантастическое суеверие о том, что грачи погибают из-за присутствия вампиров. Но, конечно же, это неправда. В конце концов, в Роксвуде нет вампиров.