Castling

Доён прикрывает глаза еще до того, как поезд отправляется со станции. Его билет лежит на столе, аккуратно прикрытый его ладонями. Пустых мест гораздо больше, чем занятых, и Доён благодарен за эту приватность, за тишину, куполом отгораживающую его от окружающего мира. Кажется, что он уже и не может вспомнить, когда у него было время подумать о чем-то наедине с собой, без громких грачиных криков за окном. Поезд начинает двигаться; сначала медленно, словно бесцеремонно разбуженный гигант, и все быстрее. С закрытыми глазами все начинает успокаивать. Он позволяет времени течь мимо, не пытается что-то делать, с кем-то говорить. Мерное постукивание колес поезда сливается с окружающим шумом. Его чемодан уложен на полку над его головой, и в ближайшие несколько часов нет совершенно ничего, что могло бы потребовать его внимания, ничего, что он мог бы сделать со всей этой ситуацией, — и впервые за долгие часы тревоги, сжимания рук до того, что на ладонях оставались полумесяцы ногтей — впервые он может позволить себе поспать. Воздух вокруг него наполняется звуками: шаги людей между рядами сидений, скрип колес чемоданов по полу. Он пытается ни о чем и ни о ком не думать — он провел слишком много времени в раздумьях по пути сюда, и все они ни к чему не привели, оставив лишь тяжелое чувство на сердце, не дававшее свободно дышать. И все это даже не плохо. Увидеться с Гахён, выбраться в город. Сменить обстановку — столбы фабричного дыма вместо черных туч грачей. Он начинает уставать от этих гребаных птиц. Его внимание привлекает фигура, приближающаяся к его купе, не сбавляя шага, не сворачивая никуда. Вместо этого они садятся напротив него, и Доён не сдерживает гримасу, появляющуюся на лице. Поезд почти пуст, делить купе нет необходимости, почему им вдруг так нужно было нарушить его одиночество? Он ничего не говорит — пожалуй, это было бы весьма невежливо — но открывает глаза, чтобы увидеть того, кто сидит напротив, узнать причину, почему они так близко — и встречается взглядом с алыми глазами. — Здравствуйте, доктор, — говорит Чону. — Я Чону. Доён так часто чувствовал, что не вписывается — обыкновенное чувство для тех, кто только что вступил во взрослую жизнь. Наверное, дело было в том, что он всегда был серьезнее своих сверстников, с трудом поддерживал хоть какие-нибудь отношения с окружающими. Но он всегда старался влиться в толпу, всегда делал все, что мог. Про Чону можно сказать то же самое — кроме того, что не вписывается он по целому множеству совершенно других причин. Ни один человек не мог выглядеть так же прекрасно, как Чону. Черные густые ресницы, прикрытые тяжелыми веками глаза, мягкие розовые губы — Чону выглядит похожим на божество. Его светлые волосы сияют. И, конечно же, его глаза. — Я помню вас, — Доён садится прямо. Он смотрит сквозь него, пытаясь осознать: Чону, тот самый Чону, который еще недавно прятался от солнца в его кабинете, сейчас сидит здесь, в последнем на сегодня поезде, закутанный в большой клетчатый шарф. — Ох, хорошо. Я тоже вас помню, конечно же. Вы… Джэхён… — от обрывается, пытаясь подобрать слова. — Вы — Джэхёна. — М-м, — слова Чону не были неправильными, но слышать их было странно. — Чону, что вы… делаете здесь? — он поворачивает голову, чтобы взглянуть на людей недалеко от них: девять человек группами по два или три. — Вам можно здесь находиться? — Конечно! Я насытился, прежде чем прийти сюда, — он уверяюще кивает. Доён моргает. — Это… хорошо, — это не хорошо. Совершенно не хорошо, и это далеко не то, что Доёну хотелось сказать. Он даже не думал о рисках того, что Чону сидит напротив него. И у него есть куда более важные вопросы чем тот, где Чону взял свой последний обед. Его взгляд падает на окно, и он вскакивает со своего места и закрывает шторы; Чону заметно расслабляется. — Сейчас день, почему вы здесь? — шепчет Доён. — Все в порядке. У меня есть это, чтобы защититься, — Чону указывает на свой шарф, словно это какой-то щит. Доён мысленно считает до десяти и тянется к своему чемодану. — Один момент, — говорит он, вороша спешно сложенные туда вещи. В памяти всплывает смутная картина того, как он брал с собой шляпу — глупое решение, но собирать вещи не было времени. Она темно-зеленая, с пером — выбор Гахён, конечно же. Но она служит своей цели, и Доён надевает ее на голову Чону. Чону поправляет поля шляпы, чтобы на лицо падала тень. — О, так в тысячу раз лучше. Благодарю вас, доктор. — Рад помочь, — вздыхает Доён, опускаясь на сидение. Теперь Чону сложнее воспринимать всерьез — он выглядит, будто вышел из сказки о каком-нибудь прекрасном загадочном незнакомце. — Что вы делаете здесь, Чону? — Я пришел поговорить с вами, — Чону говорит это так, словно это простейшая вещь в мире. Доён в совершенном недоумении смотрит на него. Он не знает, как вести себя с Чону, он не знает самого Чону, и он даже представить себе не может, как Чону оказывается во всех этих совершенно неожиданных местах. — Вы знаете хотя бы, куда идет этот поезд? Чону на мгновение задумывается. — На юг? — Это не пункт назначения. Это направление, — Доён царапает ногтем билет. — Чону, я… как вы меня нашли? — Я шел за вами. По запаху, знаете? — он продолжает, не обращая внимания на то, как на лице Доёна на мгновение появляется отвращение. — Вы пахнете не так, как остальные. Вы так близки с Джэхёном, что теперь на вас этот запах. — Запах? — одна только мысль о том, что от него пахнет, делает неуютно. Чону касается своего носа. — Я знаю метку своего создателя. Я узнаю его за тысячи километров, — он добавляет. — Ваша кровь пахнет розами. Доён качает головой. — Чону, прошу, контролируйте себя. Вы не можете ничего сделать. Вокруг люди. — Это просто то, что я чувствую, — произносит Чону. Он вспоминает кое-что — и, пожалуй, ему никогда не удавалось выбирать время для того, чтобы рассказывать плохие новости. — Ваша голубка. Та, которую вы послали Джэхёну. Ее больше нет с нами. Чону меняется в лице, и Доён тут же жалеет о своих словах. — Я так и думал. Джэхён всегда старался поддерживать со мной связь. Он всегда хотел знать, что я в порядке, особенно в самом начале. Я очень хотел надеяться что она просто затерялась среди грачей. Доён чувствует себя виноватым — он сам не понимает почему: он нисколько не виноват в смерти голубки. Он начинает замечать, как на него — и на Чону — обращается все больше взглядов.— Вы привлекаете внимание. — бормочет он. Чону порывается оглянуться, но Доён вытягивает руку, останавливая его. — Ваши глаза. Они заметят. Слишком много свидетелей. Вы не можете вырезать целый поезд. — Могу, — обыденным тоном произносит Чону — как будто сообщает очевидный факт. — Вы не знаете, на что я способен. Но сейчас я сыт. Все в порядке. Я здесь не для того, чтобы сделать вам больно. Я просто хочу поговорить. В животе завязывается узел. Чону предупреждал его о том, что может случиться, если он позволит Джэхёну пить кровь — и сейчас Доён совершенно точно сталкивается с последствиями этого. Он никогда не хотел оказаться здесь, с полусобранным чемоданом на полке и мыслями о неслучившемся прощальном поцелуе в голове. — О чем нам нужно поговорить? — спрашивает он. — О Джэхёне. О чем еще? — Чону широко раскрывает глаза и склоняет голову набок. — Нам есть еще о чем поговорить? — и в его словах нет ни капли сарказма. У Доёна складывается впечатление, что Чону нечасто доводится разговаривать с другими людьми. — Чего вы хотите, Чону? Я уже в поезде, возвращаюсь туда, откуда приехал, я не потревожу Джэхёна еще какое-то время. Разве вы не этого хотели? — Это совершенно противоположно тому, чего я хотел. Я приходил к вам, чтобы предупредить, не заставить уйти, — в его голосе звенит чувство вины. — Я мог бы послать сокола, но она не любит поезда. — Не думаю, что этого стоило бы ожидать, — Доён потирает переносицу. И потом — но только потому что ему очень хочется знать, только чтобы полностью принять всю абсурдность ситуации, он поднимает взгляд на Чону и спрашивает: — Вы можете разговаривать с птицами? — Что ж, — говорит Чону. — Они не всегда отвечают мне. — Точно. — Соколы — чудесные птицы. Я могу целый день разговаривать с Фортуной и ее братом; они замечательные собеседники, — Чону поднимает голову и смотрит в потолок. — Она сейчас должна быть прямо над нами. Доён вздыхает, прежде чем спросить: — Чону, вы просили птиц следить за мной? — Да, — без капли стыда отвечает он. — Я лишь хотел убедиться, что Джэхён будет в порядке — она должна была сказать мне, если Лукас вдруг найдет его, но она вернулась ко мне и сказала… что вы уезжаете. Доён проделал огромную работу, чтобы скрыть свои эмоции. Он собрал вещи в абсолютной тишине, написал письмо Джэхёну, даже нашел время, чтобы поставить марку, и ушел через заднюю дверь, словно вор. Он прятал все под маской, не позволял ей треснуть, но сейчас — он смотрит на Чону и может думать только о том, как ему хочется посмотреть сейчас в совершенно другие ярко-красные глаза. — Это не было выбором, — шепчет он. — Я должен уйти. — Но разве вам не нравилось здесь? Зачем вам уходить? — спрашивает Чону; слова пробираются между ребер к самому сердцу. — Конечно, мне нравилось, но… — он замолкает, переводит дыхание, сглатывает ком в горле и все невысказанные слова и прощания. — Мне пришлось. Вы были правы. Я не думал о последствиях, и теперь Джэхёну придется заплатить за все высокую цену. И я возвращаюсь обратно в город. Пока в Роксвуде все не встанет на свои места. Он снова замолкает, переводя взгляд на закрытые шторы. Так хочется увидеть за окном хоть что-нибудь, пусть даже и скучный и унылый загородный пейзаж — Мне кажется, я принес туда слишком много проблем, — тихо произносит он. — Я знаю, каково это, — так же тихо отвечает Чону. — Я только лишь хотел помочь ему, Чону, он так сильно страдал, а теперь мне кажется, что я разрушил всю его жизнь. Если Джонни заставит его покинуть Роксвуд, куда он пойдет, я никогда не думал об этом… Он чувствует, как его руку осторожно сжимают, и поднимает широко раскрытые глаза на Чону. Его руки холодные, почти ледяные, но мягкие, и Доён чувствует, как успокаивается. — Доктор, — шепчет Чону. — Все будет хорошо. Если так было со мной, то будет и с вами. Доён смотрит на их руки, так сильно отличающиеся в оттенке кожи. — Чону, если Лукас — ваш, если вы его любите, почему вы не можете его остановить? Почему вы не можете сказать ему? Что сделал Джэхён, почему Лукас так хочет его найти? — Он обратил меня, — произносит Чону. Простой факт, без приукрашиваний и ненужных подробностей. — Почему он сделал это? Должна быть какая-то причина, что-то, что оправдало бы риск. На мгновение Чону замолкает. — Я попросил его. Доён отстраняет свою руку и полном непонимании смотрит на Чону. — Вы просили его обратить себя в вампира? — все просто не может быть так просто, он не мог просто попросить, так, как обычно просят мятный леденец. Но в глазах Чону мелькает что-то безумное. — Мне пришлось. Мне пришлось, Доён, вы не представляете как невыносимо было оставаться в живых, каждый хотел уничтожить меня. Они открыли на меня охоту, объявили награду за мою голову — я не мог заснуть ночью, если Лукас не охранял меня, потому что все: и вампиры, и охотники — хотели убить меня. Они, наверное, совершенно выехали за город. Холмы, наверное, превратились в равнины, серые здания сменились на зеленые леса. Но все, что видит Доён — это Чону, его лицо, скрытое до глупого широкими полями шляпы, широко раскрытые в чистейшем страхе глаза. — Чону, почему они хотели вашей смерти? — так осторожно, как только возможно спрашивает Доён. — Потому что я убийца. — Чону словно теряется в сотнях далеких воспоминаний. — Они дали мне много имен. Убийца. Пожиратель — это самое известное. На самом деле, это неважно. Важно одно: я проблема. Меня было невозможно контролировать. — руки Чону дрожат. — Я оставлял горы иссушенных трупов. Меня было просто найти — нужно было только следовать по кровавому следу. Кровь Доёна холодеет. В речи Чону нет метафор, шуток или эвфемизмов — когда он говорит, что убивал людей, у Доёна не возникает ни единого сомнения в том, что это правда. — Что… что это значит? Почему вы убивали? Голос Чону звучит так горько, словно он оставил надежду оправдать себя годы назад. — Как еще я мог питаться? — Но вы сказали, что Джэхён обратил вас… — О, Доён, — произносит Чону; в его взгляде мелькает осознание. — Вы думаете, я родился человеком, да? — Мне кажется, иного варианта нет. — отвечает Доён. Он вспоминает о румянце на щеках, светлых глазах, бьющихся сердцах. Он думает: как Чону выглядел тогда, когда по его венам текла его собственная кровь, когда его шаги были легкими, когда он мог смотреть в нечеткое, но светлое будущее. — Я полукровка, — Чону на мгновение встречается с ним взглядом. — Или, был им, — он, кажется, снова теряется в воспоминаниях, его голос начинает звучать совсем невесомо и тихо. — Смертная мать и отец-вампир. Я ни тот и не другой — вобрал все худшее от каждого. — Вы никогда не были человеком? — Доён не в силах отвести от него взгляд. Чону качает головой. — Нет. Нет, никогда. Я был близок. Мое сердце билось, солнце не обжигало меня, но голод был таким сильным, что я никогда не мог его утолить. — Вам нужна была кровь? — спрашивает Доён. Ему нужно было питаться, и о… Вот, почему он убивал. — Да. Я не мог остановить себя, я не мог спрятаться от них, я не был так быстр и силен, — в его голосе звенит отчаяние. — У меня не было того, что было у настоящих вампиров. И все сходится к крови, не так ли? К той драгоценной жидкости, так легко и безостановочно текущей по его жилам, за которую такие, как Чону могут уничтожить друг друга. И у Доёна она есть. — Я нуждался в ней. Я даже вообразить не могу, как Джэхён смог продержаться тринадцать лет — я с трудом выдерживаю пару дней, — он замолкает. — Но, в конце концов, я всегда был слаб. — Не говорите этого, — шепчет Доён, не в силах видеть, как выражение лица Чону становится совершенно пустым. И он не ожидает встретиться взглядом с блестящими от слез глазами Чону. — Вы не понимаете этого, Доён, я убивал целые семьи, иссушал каждого, кого мог. Я не мог остановиться. Лукас пытался помочь мне, не бросал меня одного, но он был единственным, — он смотрит на свои дрожащие руки. — Они хотели, чтобы я умер. Все они. Вампиры — за то, что я привлекаю слишком много внимания, люди у власти — за все те ужасы, что я совершил, а все остальные хотели лишь получить награду, назначенную за мое убийство, — слеза стекает по его щеке. — Должно быть, я был так эгоистичен в своем желании сохранить жизнь. Доён обхватывает его руки своими, мягко сжимая, стараясь унять его дрожь. — Чону, нет, ты заслуживаешь жить, — тихо, успокаивающе произносит он. — Чону, ты всегда заслуживаешь жить, ты не можешь так говорить. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем Чону снова начинает говорить. — Мне никто никогда не говорил ничего подобного. — Тогда скажу я. Ты можешь мне верить. Я доктор, — Доён пытается улыбнуться, успокоить, так, как он всегда делает это с пациентами, погруженными в свои волнения. Руки Чону замирают. — Вот, как он нашел меня, — спустя мгновение произносит он. — Я знал о Джэхёне — кто не знал? Я знал, что он делал — но Лукас всегда говорил, что убьет любого, кто притронется ко мне. Я не мог подумать, что Джэхён согласится на этот риск. Я не стал бы винить его, если бы он отказался. Но он нашел меня — в каком-то сарае, окруженного пятнадцатью иссушенными телами. И все еще голодного. — В сарае? Тогда Доён был еще в школе, с того времени осталось не так много воспоминаний. Ему трудно вспомнить, сколько лет ему было, но он помнит, что на его голове тогда был небольшой лысый участок — результат неудачного парикмахерского эксперимента Гахён. Но он помнит новости о кровавой резне в амбаре неподалеку от его города — тогда целая ферма была уничтожена. Пятнадцать убитых. Ни одного выжившего. — Это был ты, — выдыхает Доён. — Я. И был бы я еще в сотне других раз, если бы Джэхён не обратил меня. — Джэхён обратил тебя… — слова кажутся неправильными, звучат незнакомыми. Ненастоящими. — Да, — кивает Чону. Доён долго и неотрывно смотрит на Чону. — Почему? — наконец произносит он. — Почему? — если это было так опасно, почему ты стоил этого риска, хочет спросить он. — Я был так голоден, Доён, — шепчет Чону. — Я был так, так голоден, никто даже вообразить не может, насколько. Это было единственным моим чувством, постоянная жажда крови, это было всем, о чем я мог думать. — Джэхён понимал, не так ли? — спрашивает Доён, вспоминая опустевший взгляд Джэхёна в тот момент, когда на кончике его пальца выступила первая капелька крови. — Думаю, да. Я не знаю, как он нашел меня. Наверное, по запаху, — Чону замолкает. — В такие моменты жажда крови заставляет чувства помутиться, превращается в единственное, что ты слышишь и ощущаешь. Ты когда-нибудь хотел чего-то так сильно, что становилось больно? — Я… да, думаю да, — произносит Доён, стараясь не думать о моменте, когда их с Джэхёном руки касались друг друга, когда он смотрел в эти золотые глаза, полные пылающего желания. — Уверен, не так сильно, чтобы убить, — в его голосе тяжело звучит раскаяние. — Он вошел туда и увидел меня, и Доён, он не был напуган, он не убежал от меня. Все боялись меня, потому что они боялись Лукаса, но не он. Он опустился на колени рядом со мной, обнял мое лицо руками и стер кровь с моих губ, сказал мне перестать плакать. Я весь дрожал. И Доён может ясно представить это себе. Красный, стекающий по лицу Чону, его глаза, расширенные в страхе, слезы, капающие на деревянный пол. Тяжелый запах смерти, витающий в воздухе. Гора тел. Кровь, повсюду кровь, пятна крови на полу, на стенах, на его руках, губах. — Чону, — шепчет он. — Я молил на коленях, просил обратить меня, я не знал, к чему это приведет, не знал, станет ли мне лучше, но должно было стать лучше, я не мог больше так жить. — И он обратил тебя, — это больше не вопрос. Это — признание факта. Джэхён обратил его. — Да, — тихо отвечает Чону. — Он обратил меня, несмотря на то, что знал, что может поплатиться жизнью за это. — Джэхён знал, что Лукас придет за ним, — наконец говорит Доён. — Джэхён знал, и все равно… — Он все равно сделал это, — глаза Чону на мгновение закрываются. — Я не думал тогда о последствиях, я не знал, что происходит. Как я мог? Я превращался. Доён тянет за эту ниточку, склоняется вперед, не в силах сдержать любопытство. — Как это ощущается? — Так, словно ты умираешь, — без лишних слов произносит Чону. — Но сейчас лучше. Я справляюсь лучше. Я все еще голоден все время, но теперь я умею скрываться, умею это контролировать. Я слаб, но я могу попытаться защитить себя. И Чону такой — его глаза красные, он постоянно голоден — и для Джэхёна он достоин того, чтобы рискнуть и спасти его. Доён не находит внутри себя осуждения к Чону, потому что понимает — он поступил бы точно так же. Такой, как Чону не заслуживает смерти, не заслуживает того, чтобы на него открыли охоту, как на дикое животное, ради денег. Он оттягивает ворот на своей одежды — и Доён почти что хочет остановить его: они в поезде, среди людей, и солнце все еще светит, — но замечает. Внизу его шеи, слева, виднеется яркий след от укуса. Доён чувствует как почти такой же на его теле начинает гореть. — Здесь, — указывает Чону. — Знаешь… он единственный, кто может. Может обращать. — Единственный? — глубоко в памяти всплывают обвинения Джонни. — Возможно, нет, но это невероятно сложно. Чтобы ввести достаточно яда, нужно забрать много крови — и остановиться на самой черте. Нужен нечеловеческий самоконтроль, — Чону смеется над своей шуткой. — Каламбур. — Джэхён хорошо себя контролирует, — говорит Доён. — Мне так говорили. — Лучше всех. Кроме тех случаев, когда речь о тебе. Доён чувствует, как в его словах собирается кислота. — Проживать каждый день в агонии, как он, — не хороший самоконтроль. Он забрал у себя все, что позволяло ему жить, только потому, что Лукас хочет уничтожить его. — Я пытался остановить его, но это не в моих силах, — голос Чону ломается. — Прошли годы, прежде чем он смог хотя бы взглянуть на меня. Он оставил меня одного, и я не знал, вернется ли он когда-нибудь. Мне кажется, я не заслуживаю даже этого. Джэхён совершенно другой. Если бы я мог убедит Лукаса, поверь мне, я сделал бы все ради этого. Я невероятно забочусь о моем создателе. Доён думает о пыльных креслах в доме Джэхёна, о том, как он впервые назвал его другом. — Ты знаешь, как он был одинок? Как часто он просто вспоминает прошедшие дни? Чону колеблется. — Ему было сложно... я понимаю. И я здесь, потому что вижу — ты делаешь его счастливым, и он делает то же для тебя. Я не хочу, чтобы ты уезжал навсегда. Тебе нужно вернуться. Я мог бы отвлекать Лукаса каждый день до конца своей жизни, если это понадобится, но это первый раз за тринадцать лет, когда я видел Джэхёна счастливым. — Мне нужно уйти. Позволить пыли осесть. Я принесу ему больше проблем, если останусь, — отчаянно выдыхает Доён. — Я знаю, каково это — жить без человека, которого ты любишь больше всех. Я не хочу видеть, как хоть кто-то из вас проходит через это, — глаза Чону полны боли. В горле Доёна растет ком. — Я в поезде, покидающем Роксвуд. — Что ж, — произносит Чону. — Поезд идет и обратно, не так ли? Идет. — Чону, все, чего я хочу — это счастья для Джэхёна. Я лишь хочу помочь, — Доён открывает душу нараспашку, позволяет Чону холодными руками касаться его сердца, доверяет ему в том, что он не сделает ему хуже. — Я думаю, у нас много общего, — шепчет Чону. — Мы оба любим Джэхёна. После этих слов они почти не разговаривают. В узкую щель между занавесками видно, как Роксвуд остается все дальше и дальше позади, и камень на душе Доёна становится все тяжелее, грозясь утянуть его на дно. Но Чону не уходит. — Разве тебе не нужно возвращаться к Лукасу? — нарушенная тишина перестает быть неловкой. Чону приподнимает край этой дурацкой шляпы и встречается с ним взглядом. — Я вернусь. — Но… почему ты все еще в поезде? — Для тебя, конечно же. Я составляю тебе компанию, — на его губах появляется теплая улыбка. Было бы так легко ненавидеть Чону, если бы он был неприятным, пустым, злым или уродливым. Но он — ничего из этого. Он яркий, такой яркий, и его глаза всегда так широко раскрыты в любопытстве и заинтересованности. Он просто замечательный, и найти в себе хоть каплю злых чувств к нему невозможно. И Доён понимает: если бы не Чону, Джэхён не оказался бы в таком положении, если бы Чону просто не было рядом, если бы он просто умер — но все эти мысли испаряются в тот же момент, как он смотрит Чону в глаза. И Доён понимает. Он тоже не позволил бы ему страдать. — Это очень мило с твоей стороны, Чону, — у Доёна не выходить остановить улыбку, расползающуюся по лицу. — Но ты не обязан оставаться здесь. Я пойму, если ты предпочтешь спрятаться где-нибудь или пойти домой. Чону качает головой. — Ты выглядишь уставшим, доктор. Я знаю, каково это. Я помню, — он погружается в воспоминания. — Ты можешь поспать. Я буду охранять тебя. — Хочешь проследить, чтобы я был в безопасности, пока мы в поезде? — спрашивает Доён, разрываясь между доброй усмешкой и умилением. — Конечно. Засыпай. Я вижу, как твои глаза закрываются, — Чону на секунду замолкает. Он встает и перекладывает чемодан Доёна на стол. — Можно я посмотрю твои вещи? Мне так интересно, какую одежду ты носишь. Эта шляпа просто замечательная. — Думаю, да, но я не знаю, что ты хочешь найти… Чону не отвечает, открывая чемодан и обращая все внимание на него. — Твои рубашки такие красивые, — говорит он, доставая и разворачивая все, что цепляет его взгляд. Доён с теплотой наблюдает за ним и наконец позволяет глазам закрыться, а себе — уснуть под тихое бормотание Чону.

♞

13 лет назад

— Одно только твое присутствие — это пятно на моем городе. Уверен, ты слышал, что обо мне говорят. И несмотря на это ты появляешься на моем пороге? Должно быть, ты невероятно тупой вампир, — Джонни стоит в дверном проеме, полностью закрывая проход — не то чтобы Джэхёна останавливал именно он; то, что не дает ему войти, совершенно нематериально по своей природе. — Я пришел сюда не для того, чтобы принести проблемы, — Джэхён поднимает руки в жесте полного подчинения. Движение причиняет боль, мышцы левого плеча словно загораются огнем. — Но вы сказали, что я могу прийти. Это было в письме. — Возможно, ты бредишь? — губы Джонни складываются в усмешку. — Я нашел больше пятидесяти мертвых грачей с того момента, как ты прибыл. Твоя репутация тебя опережает. Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен позвать охотника, который позаботится о тебе в считанные минуты. В груди Джэхёна растет что-то темное, и, если бы у него было бьющееся сердце, оно наверняка бы сейчас билось, как сумасшедшее, от тревоги. — Не делайте этого. Эти слова только веселят Джонни; он удобнее устраивается в дверном проеме, словно бы желая насладиться этим разговором, как дорогим вином. — М-м, значит, я был прав, не так ли? Вы, вампиры, просто приходите в ужас от одного имени Лукаса. Что ж, он довольно кровожаден, я понимаю. Если бы я был такой же тварью, как ты, уверен, он снился бы мне в кошмарах. Джэхён собирает в себе все силы, чтобы не начать дрожать. — Чону, — произносит он, и это кажется самым ужасным предательством. Чувство вины щупальцами сжимает шею, не давая свободно дышать. — Я слышал, вы обещали вознаграждение тому, кто решит эту проблему. Я сделал это. И теперь я хочу получить свою оплату. — Не говори глупостей. — Вы хотели, чтобы он исчез. Я сделал так, чтобы это произошло. Джэхён выдыхает. Постоянное и правильное дыхание — это ключ к тому, чтобы успешно разговаривать с людьми. Они замечают, когда ты не дышишь. Притворяться — необходимо. — Я хотел, чтобы он был нейтрализован. Мне любопытно, как ты сумел сделать это, когда Лукас не спускает с него глаз, — Джонни останавливается. — Не хочу быть грубым, но ты не выглядишь, как кто-то, кто мог бы делать что-то кроме того, как сидеть в своей башне и устраивать кровавые пиры. Осознание того, что здесь его совершенно никто не знает, захлестывает с головой; Джэхёну это чувство незнакомо. В городе он привык окружать себя теми, кому он знаком — кто-то ненавидит его, кто-то восхищается, но они его знают. Они знают, как он стремится держать их церковь в чистоте, как он любит играть на органе, как глубоко он предан Тэну — и одна только мысль о Тэне становится осколками стекла в горле. Джэхён поворачивается спиной, дрожаще дышит, расстегивая верхние пуговицы рубашки, и в тот же момент, как ткань касается оголенной плоти, он вздрагивает от боли. — Вы говорите, что знаете Лукаса. Тогда вам должно быть знакомо и это. Он слышит, как Джонни что-то заинтересовано бормочет себе под нос, подходит ближе, обводит по воздуху контуры серебряного лезвия. — О, мне доводилось только слышать о них. Это его вещица, не так ли? Его особые ножи. — Да, — глухо отвечает Джэхён. Все горит, горит, его плечо словно постоянно в огне. Голая плоть не заживает вокруг ножа, а невозможность насытиться делает лишь хуже. Должно быть, это выглядит ужасающе. И странно — он чувствует удовлетворение. Он заслуживает этого. Заслуживает выглядеть совершенно и полностью омерзительно. — Ты можешь войти. Думаю, нам все-таки есть, о чем поговорить, — решает Джонни, когда Джэхён застегивает на себе рубашку. — Вытри ноги и не устраивайся слишком уютно. Первый вопрос, который задает Джонни, пока Джэхён, обеспокоенный всем обилием декора, связанного с птицами, пытается сесть в кресло в его кабинете: — Это больно? — Не думаю, что это важно, — Джэхён гордится тем, как у него получилось сказать это — так, словно он не носит с собой боль, утягивающую его вниз, словно якорь. — У вас есть доказательство, что Лукас пытался меня убить — потому что я навредил его компаньону. Вы сказали, если кто-то нейтрализует Чону, вы наградите его. Я пришел за своей наградой. Джонни не торопится отвечать. Он усаживается в кресле поудобнее, сжимает руки в замок, на момент задумываясь. — Что ж, я сказал это, не так ли? Я могу дать тебе денег, если они тебе нужны. Можешь купить себе одежду получше. — Я не хочу ваших денег. — говорит Джэхён. — Я хочу жить здесь. За окном с громким криком пролетает грач — и падает на землю замертво в мгновение ока. Джонни долго, немигающе смотрит, и Джэхён начинает чувствовать себя некомфортно. — Прошу прощения, не думаю, что я уловил твое имя, — наконец говорит он. — Джэхён. — Благодарю. Джэхён, так? Джэхён, может быть, ты полнейший безумец? — Джонни смотрит на него глазами, полными наигранного беспокойства. — Я хочу жить здесь, — повторяет Джэхён; глубоко внутри все сжимается. — Только потому что я пришел в твою Богом забытую церковь просить помощи с Чону, не значит, что я теперь союзник для вашего вида. Я хотел, чтобы вы убили эту голодную до крови полукровку. Обычная сделка. Я готов дать тебе столько денег, сколько ты запросишь за это, и ничего кроме, — губы Джонни изгибаются в насмешке. — Жить здесь, — коротко смеется он себе под нос. — Ни разу не слышал чего-то настолько глупого. — Я могу быть вам полезен. — Как? Я что, выгляжу так, будто мне нужен домашний вампир, по пятам следующий за мной всякий раз, как я выхожу в город? По пустым венам Джэхёна течет обреченность. Осознание того, что Джонни — последняя его надежда, и если он откажет, все что остается — вернуться в город, на тот мост, и ждать, пока Лукас придет и сломает все его остальные кости. И Джэхён прожил так долго, но совершенно не готов умирать. — Лукас ищет меня, — произносит Джэхён; слова запинаются друг от друга, сливаются в одно, срываясь с языка. — Лукас ищет меня, и все это знают. Никто не поможет мне, никто даже не приблизится ко мне — все знают, что я обречен. — Неужели ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Потому что этого ты точно не получишь, — фыркает Джонни. Он крутит между пальцев ручку; ее наконечник такой же острый, как и ухмылка на его лице. Он явно этим наслаждается. — Вы не понимаете. Никто не подойдет даже близко ко мне. Я — предупреждение. Пока я здесь, в Роксвуде не появится ни одного вампира. Ручка в руках Джонни начинает покачиваться медленнее, словно он размышляет о предложении. — Хочешь сказать, ты будешь их отпугивать? Я имею дело с тобой, одомашненным и обезвреженным, и мне никогда больше не приходится сталкиваться с другими? — Да, — говорит Джэхён. Нужно дышать, напоминает он себе. На мгновение Джонни задумывается. — Что ж, это звучит весьма многообещающе. Не стану отрицать, у меня нет возможности содержать охотника здесь, точно так же, как я и не могу защитить жителей от твоего вида. Твоего вида. Это звучит так, словно Джэхён уже исключен, словно он уже стирает свое “Я”. — Но мне также известно и о твоем аппетите. И позволь заверить, — мне абсолютно неважно, что ты не убиваешь. Ты не будешь пить кровь в моем городе, только не тогда, когда мои птицы не выносят твоего запаха, — Джонни изгибает бровь. — И здесь в нашем соглашении возникают трудности, не так ли? — Нет, — Джэхён опускает взгляд на свои ладони. — Я знаю, как голодать. — Не нужно глупостей. Если бы хоть один из твоего вида умел голодать, мне не пришлось бы разбираться с проблемой, которая произошла даже не в моем городе. Джэхён вспоминает свою создательницу — сияющую, как солнце, с ее золотыми глазами, полными мудрости и возраста, который она никогда не показывала. — Джонни, я знаю. Я делал это раньше, я могу снова. Я никак не смогу солгать вам — грачи почувствуют, если я снова попробую кровь. Джонни с неприязнью оглядывает его. — Ты предлагаешь мне поверить в твое благоразумие? И это, наверное, самое опасное, что он может сделать — но это последний шанс, последняя надежда. — Я обращаю людей. Повисает пауза. — В вампиров? — отвращение на лице Джонни становится еще ярче. — Да, — произносит Джэхён. — Я обращаю людей, потому что я один из немногих вампиров, обладающих достаточным самоконтролем, чтобы не иссушить до смерти. Я не наслаждаюсь этим. Но это необходимо. Боль. Его плечо болит. И так теперь будет всегда, не так ли? Все его старые титулы больше ничего не значат; теперь все, что имеет значение — серебряный клинок в его плоти. Эту боль он будет носить вечно. И даже сейчас, когда он еще чувствует остатки сил от выпитой крови Тэна — даже сейчас он ощущает, как серебро сжигает его. — Если я оступлюсь хотя бы раз, ваши грачи узнают. Я стану легкой жертвой, если начну голодать. Я буду слаб. Вам даже не понадобится охотник. Если он будет голодать, лишать себя единственного, что нужно для выживания, убить его будет невероятно легко и быстро; или — как наверняка предпочло бы его нынешнее окружение — так же легко будет превратить его жизнь в самую медленную и мучительную пытку. — Вам нечего терять, — говорит Джэхён. Он знает это, потому что и ему самому нечего терять — но только лишь потому, что он уже лишился всего. — Возможно, мы могли бы достичь соглашения, — после недолгого раздумья произносит Джонни. — Не стану отрицать, меня радует тот факт, что Чону больше не будет проблемой. И сама мысль о том, что я могу избавить город от вампиров, оставив тебя здесь… Одомашненный и обезвреженный. Такие слова использовал Джонни. Словно Джэхён — не больше, чем домашний питомец, когда-то опасный, жестокий хищник, ныне сломленный, превратившийся в податливое вьючное животное. Джонни поднимается из-за своего стола и подходит к шкафчикам в офисе. Он ищет что-то в одном, в другом, шуршание разносится по комнате, и наконец находит то, что искал — и кладет на протянутую ладонь Джэхёна ключ. — Он от поместья неподалеку. Мы будем соседями, — на лице Джонни появляется почти тошнотворно добрая улыбка. — И я всегда смогу проверить тебя. Даже не пытайся сделать что-то странное, Джэхён. Без этого города, без меня, у тебя нет ничего. Джэхён неотрывно смотрит на ключ в своей ладони. Его собственный дом. Наверное, ему понравится жить одному. Он так долго жил с ковеном — всегда было шумно, всегда кто-то приходил или уходил; ночью Юта вытаскивал его на очередное приключение, дни он проводил в подвале рядом с Тэном. То, как эти воспоминания сохранились в разуме кристально чистыми, несправедливо, — это делает лишь больнее. — Тебе нужно чем-то заниматься, — для Джэхёна голос Джонни звучит, как шум где-то вдалеке. — Ты не можешь просто оставаться в этом доме все время — жители начнут задавать вопросы. У тебя есть какие-нибудь таланты? Вес ключа на ладони ощущается странно. Ключ небольшой, немного ржавый. Джэхён не чувствует температуру — но он представляет себе, что он холодный. Джонни покашливает, и он поднимает взгляд. — Я спросил, есть ли у тебя какие-нибудь навыки? Он вновь думает о своей создательнице; как ее светлые волосы переливались, как она касалась цветочных стеблей тонкими пальцами. — Ты должен срезать каждый лист. Это кажется жестоким, но поверь мне, Джэхён, это поможет цветку. — ее взгляд был теплым, как солнце. И Джэхён безнадежно переводит взгляд на пустую вазу на одной из полок — и чувствует, как предает последнее, что у него осталось. — Я умею выращивать розы.

♜

— Когда ты собираешься вернуться к работе? — спрашивает Гахён за ужином, нанизывая горошины на вилку. Ее тон такой осторожный, словно она выманивает напуганного кролика из его укрытия. — Я не уверен. На самом деле, меня не звали назад. Думаю, Джонни скоро отправит мне письмо. — Доён не поднимает взгляда от своей тарелки. Разлука с Джэхёном ощущается осколками стекла в венах. Это должно быть невозможно — скучать по кому-то настолько, что это оставило бы зияющую дыру в груди на том месте, где привычно появлялось тепло всякий раз, когда Джэхён ему улыбался. И Доён понимает, что уйти было единственным его выходом, — но, о, как же больно быть так далеко от Джэхёна. Он не станет отрицать: теперь, когда Джэхён не пьет его кровь, его тело отдыхает, восстанавливается, силы медленно возвращаются обратно — и это приятно, но если за это он платит разлукой с Джэхёном, то это совершенно непомерная цена. — В таком случае, ты мог бы связаться с Тэёном. Работать с ним в больнице. Вернуться к тому, где остановился. — и когда Гахён стала такой раздражающе ответственной? Это всегда было его работой. — Наверное, да. — говорит Доён. Перспектива “вернуться к тому, где он остановился” заставляет все внутри неприятно скрутиться. Он ненавидел это, вот почему он ушел. Он был заперт, словно разлагался, без единой перспективы карьеры, совершенно разочарованный в своей жизни. Вот почему он уехал в Роксвуд, почему нашел эту дурацкую работу, почему встретил Джэхёна. — Кстати о Тэёне.— продолжает Гахён, убирая прядь черных волос за ухо. — Ты уже рассказал ему и Тэилю, что вернулся в город? Доён наконец поднимает взгляд. — Нет. И ты не должна им говорить. Я здесь на время. Я скоро вернусь в Роксвуд. Кун приготовил бы этот ужин в тысячу раз лучше; Суа подала бы еду на дорогих фарфоровых тарелках. Потом они бы выпили чаю, посмеялись бы над какой-нибудь историей, которую она вспомнила бы о мистере Хуане. — Разве ты не думаешь, что твои друзья хотели бы узнать об этом? Уверена, они могли бы дать тебе совет, как решить твои проблемы на работе. Доён предпочел бы съесть стекло. — Ты не можешь жить так, Доён! — Гахён бьет кулаком по столу так сильно, что посуда звякает, и Доён резко перестает придирчиво копаться в еде, и его вилка со звоном ударяется о тарелку. — Ты даже не говоришь мне, что случилось! Все, что ты сделал — это появился на пороге ночью, сообщив, что у тебя “творческий отпуск на неопределенный срок”! И то, что из всех людей на него кричит его младшая сестра, конечно же ранит доёнову гордость. Из них двоих его лекции всегда выслушивала именно она. Когда она была маленькой, он мог дернуть ее за косички, начни она спорить, — но сейчас косичек нет, и она совершенно права. Она делает глоток воды и глубоко вздыхает, словно этот разговор выматывает и эмоционально, и физически. — Доён, почему ты вернулся? Он не может рассказать ей, что его уволили. Конечно, в первую очередь из-за стыда, но еще и потому что Гахён начнет волноваться — а это еще важнее. Даже когда она совершенно невыносима, даже сейчас он совершенно отказывается заставлять ее беспокоиться. — Это сложно, — наконец говорит он. — Это запутанная ситуация. — Тогда объясни просто, в нескольких словах, — она всегда была такой настойчивой. Иногда он забывает об этом. Даже не затрагивая всю проблему с вампирами, Доён слишком сильно запутался в паутине Роксвуда. Он думает о том, чтобы рассказать ей о вражде между мэром и его соседом — но знает недостаточно, чтобы сложить полную картину. Возможно, он никогда не узнает всего. И он говорит ей единственное, что не нуждается ни в каких приукрашиваниях. — Я скучаю по Джэхёну, — говорит он; и он даже не осознавал, каким облегчением будет произнести его имя вслух — но в то же мгновение, как он делает это, тугой узел в груди начинает развязываться. — Я так сильно по нему скучаю. — О, о, Доён, не плачь передо мной. Это будет ужасно неловко. — хмурится Гахён. Она протягивает ему стакан воды, и он опустошает его за пару мгновений, но его глаза не перестают блестеть от слез. — Прости, Гахён, я просто… — голос ломается, и он замолкает на мгновение. — Ты когда-нибудь чувствовала себя совершенно бесполезной? Как будто ты соревнуешься в игре, и все вокруг лучше тебя? Так, что ты уже и не знаешь, для чего стараешься? Он поднимает взгляд; глаза Гахён широко раскрыты, полны искреннего сожаления. Перед ним все начинает расплываться. — Доён, если ты так по нему скучаешь, почему ты здесь? Вернись назад, — непонимающе моргая, произносит она. —Я не могу. Не сейчас. Просто… — он опускает взгляд на свои руки — умеющие делать самые сложные хирургические операции, но совершенно неспособные защитить того, о ком он волнуется больше всего. — Когда я там, я делаю только хуже. Мне стоит держаться подальше, позволить ему разобраться в том, что произошло. — Но, Доён, если ты здесь по своей воле, почему ты чувствуешь себя так плохо? Доёну сложно дать этим чувствам внутри него имя, даже если они совершенно на виду, как следы слез на его щеках. — Гахён, мои чувства к Джэхёну, я не могу просто отвернуться от них и проигнорировать. Я беспокоюсь о нем. — Но ты сказал, что если бы ты был там, то принес бы ему еще больше проблем? — уточняет Гахён, вновь беря в руку вилку. Она вздыхает. — Доён, ты не захочешь слышать это, но тебе нужно. Ты не сможешь помочь ему там, ты должен это принять. Ты не можешь просто сидеть здесь и плакать в уголке. — Но что, если с ним что-то не так? — он наконец озвучивает ту мысль, что с самого начала не давала ему покоя. — Доён, — тихо и осторожно начинает Гахён. — Я не хочу быть грубой, но Джэхён прожил в Роксвуде столько, сколько ты говоришь — он прожил все это время без тебя. В горле, кажется, появляется что-то, что мешает ему дышать. Гахён права, это не просто тринадцать лет в Роксвуде — это все те годы, десятилетия, что Джэхён жил до Роксвуда, и все те, что он проживет после. Джэхён проживет без Доёна рядом дольше, чем вместе с ним. Конечно, Джэхён научится жить без него. Он может пить кровь от кого-то другого, может найти любого другого доктора, чтобы вылечить свое плечо, может играть на пианино для сотен других, которые наверняка ценили бы музыку больше, чем Доён. Доёна так легко полностью заменить. — Доён? — голос Гахён нежный, как шелк. — Доён, все в порядке. Я никогда не хотела сказать тебе, что его чувства к тебе ничего не значат — но тебе нет смысла беспокоиться о нем. Он останется там для тебя, когда ты вернешься. — Уверен, ты права, — шепчет Доён. Он так скучает по запаху роз в воздухе. Гахён выдыхает и протягивает ему салфетку, тактично отворачиваясь, пока он стирает слезы из уголков глаз. — Ладно, теперь, когда мы закончили с этими ужасными разговорами о чувствах, — ты читал новый роман Чжана? Я так давно хочу обсудить его с тобой, разве он не шикарный? Пойдем, я сделаю чай, и мы посидим в моей комнате.

♜

Джэхён жил здесь раньше. Джэхён ходил вверх и вниз по этим улицам, прямо как Доён сейчас. Это кажется таким странным — они так долго жили в одном месте, но их пути ни разу не пересеклись. Доён думает: проходил ли Джэхён по этой самой улице? Может быть, рядом с ним тогда был Тэн, или Юта, или оба они, или — ни один. Город представал перед ним совсем другим, чем перед Доёном, — высокие здания освещены только тусклым светом луны. Город не похож на Роксвуд, где улицы сами по себе разрастаются, спускаясь все ниже и ниже с холма — одинаковые бетонные коробки, разделенные одинаковыми промежутками и ровной сетью дорог. Он думал об этом раньше: как Роксвуд полностью изменил его, как он теперь не сможет вернуться к привычной городской жизни — но даже не понимал, насколько это было правдой до того, как оказался полностью заперт здесь. — Ты и в самом деле очень хочешь умереть, не так ли? Голос Юты слышится откуда-то издалека. Доён поднимает голову вверх, пытаясь найти источник звука. Это бессмысленно — он как будто ищет с закрытыми глазами. Вся улица погружена в ночную тьму, небо настолько темное, что становится почти невозможно отличить отдельные здания. Доён делает еще несколько шагов, ступая по неизвестной неприятно пахнущей жидкости, и подносит ладонь к уху, пытаясь уловить что-то еще. Это абсолютно точно Юта. Его голос не спутать ни с каким другим, каждая его фраза полна насмешки. — Юта? — слабым голосом зовет Доён. — Это ты, да? Как он хотел бы, чтобы у него было что-нибудь, чтобы защитить себя. Он выскользнул из дома, пока Гахён принимала ванну, оставив ей записку, говорящую, что он пошел прогуляться, и у него едва ли было время решить, что он собирается сделать, куда пойти. Конечно, он здесь родился, он должен знать этот город, знать, по каким улицам ходить можно, а по каким — не стоит. Но, по правде говоря, — он не знает. В его мысленной карте путь по которому он идет представляется дорогой в его старую старшую школу, но теперь он в совершенно другом, почти незнакомом месте. Он вовсе не бездумно выбирал маршрут прогулки — но он должен признать, стоило бы спланировать его лучше, в тысячу раз лучше, но он провел большую часть, укрывшись дома у Гахён, вспоминая привычную тесноту Роксвуда. Он скучал по птицам, скучал по деревьям, и он даже описать не мог, как он скучал по Джэхёну. И каждую минуту времени, проведенного в одиночестве, он думал только о том, как Джэхён смотрел на него, как касался — и вспомнил его слова, оброненные под Рождество. Юта жил в городе. Юта, сияющий, остроумный и чарующий Юта жил в городе. И сейчас он, скорее всего, здесь. Как и Доён. Рассуждая рационально, было бы куда вероятнее попасть под удар молнии, чем встретить его, бездумно гуляя по улицам, — но он должен был попытаться, найти ту ниточку, которая связывала его с прошлой жизнью, теперь, когда следы от укусов на его шее совсем зажили. — Так значит, это правда ты? — говорит Юта, и звук его смеха отражается от стен домов. Доён смотрит в темноту пустой аллеи. — Юта, где ты? — зовет он, делая еще один шаг вперед. Должно быть, Юта просто где-то вне его поля зрения, — это не может ему казаться, это слишком ярко и живо, все: от мерзкого запаха на земле до голоса, разносящегося по улице эхом. — Посмотри вверх. Юта с грацией орла устроился на крыше здания, на самом углу, и смотрит вниз. В такой темноте трудно определить выражение его лица, но Доён уверен, что он широко улыбается, судя по звуку его голоса. — Мой самый любимый доктор, — говорит Юта. — Не могу поверить, что я все-таки увидел тебя снова. — Юта, — с облегчением выдыхает Доён. — Это правда ты. — Неужели ты надеялся увидеть кого-то другого? — с усмешкой произносит Юта. — Ты довольно далеко от дома, не так ли, доктор? — Нет. То есть да, но… — Доён тяжело сглатывает. — Я хотел увидеть тебя. Между ними повисает молчание. — Стоит быть осторожнее с такими словами. В моем сердце распускаются цветы. — слышится громкий металлический скрежет, и Доён предполагает, что Юта запрыгнул на пожарную лестницу. — Только не говори, что ты влюбился в меня и поэтому захотел найти, потому что я, стоит сказать, предпочитаю сходить на свидание на ужин, прежде чем дойти до постели. Доён чувствует как щеки краснеют. — Это не… — трудно говорить, не видя его. — Юта, не мог бы ты спуститься? Как только он произносит эти слова, Юта приземляется перед ним. Он был на высоте, кажется, второго этажа, но спустился так легко и грациозно, будто сошел с облака. Он выглядит здоровым, его глаза сияют алым в темноте, на его губах — извечная ухмылка. Доён никогда не думал, что будет настолько счастлив снова увидеть этот красный. — Юта, — выдыхает он. — Ты выглядишь хорошо. — Все стало лучше с того дня, как мы встретились, доктор, — с улыбкой говорит Юта. — Ты невероятно помог. Я перед тобой в долгу… а, возможно, это и есть причина, по которой ты искал меня? Ты хочешь забрать долг? Доён моргает. — Я сделаю все, что ты захочешь, — Юта прикрывает глаза, крутит между пальцев золотую цепочку на своей шее. Доёну всегда нравилось золото; и оно так идет Юте. — Нет, нет, Юта, — торопится ответить Доён. Это вовсе не так, и он чувствует, что должен дать ему знать об этом как можно скорее. — Я сделал это, не ожидая никакой награды. Тебе нужна была помощь, и я мог тебе помочь. Это все, что имело значение. Юта замирает. Приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но в полнейшем недоумении закрывает. — Доён, что ты делаешь здесь? Ты далеко от дома. — это, наверное, первый раз, когда он Юта называет его по его настоящему имени. — Мэр уволил меня. Очередная пауза становится слишком долгой. — Уволил? — голос Юты эхом отражается от стен домов. — Почему он уволил тебя? Доён колеблется, пытается собрать все мысли в одно. — Я все знаю. Выражение лица Юты не меняется. — Я сомневаюсь. Каким же глупым он наверняка казался Юте тогда, на Рождество. Он проводит рукой по волосам, пытаясь собрать в себе храбрость. — Я знаю, что Джэхён — вампир. — А, — Юта поднимает бровь. — Да, все таки, ты кое-что знаешь. Он сказал тебе сам? Дыра в груди становится еще более ощутимой от одной только мысли о его Джэхёне. — Да. Я знаю. Юта опирается на стену, вздыхает. Таким он кажется старше, это выдох как будто вызван тяжестью всех его прожитых лет. — В то Рождество он говорил о тебе до того, как ты вошел. Я уверен, что ты знаешь это. Я сказал ему, что ты когда-нибудь узнаешь, и он был уверен, что к тому времени он отпустит тебя, что ты найдешь кого-нибудь другого, и его секрет будет в безопасности. Мне кажется, он просто не хотел меня слушать. — Он хотел, чтобы я нашел кого-то другого? — внутри Доёна закручивается что-то странное. — Конечно, хотел, — слова Юты звучат так, словно это что-то очевидное. — Он слабый вампир, на его жизни давно стоит крест, а ты — молодой, прекрасный и умный человек, доктор. Как он мог не хотеть, чтобы ты нашел кого-то лучше, кого-то, кто не обречен, полностью и бесповоротно? Он хочет поправить Юту, поспорить с ним обо всем, что он сказал, — но Юта продолжает говорить. — Это было для меня неожиданностью; я не ожидал вернуться в Роксвуд и найти его завороженным доктором по соседству. У Джэхёна, которого я оставил там, сердце было разбито на мельчайшие осколки, которые уже никогда нельзя будет собрать в одно целое. — Тэн, — произносит Доён — и это лишь догадка, предположение, основанное на кусочках пазлов, сложившихся в его голове, но шокированный взгляд Юты снимает все недосказанности. — Ты довольно много знаешь, не правда ли? — он замолкает. Серьги в его ушах переливаются в лунном свете. — Я всегда говорил Джэхёну, что это когда-нибудь случится. Ты умный человек, а Джэхён сложный, запутанный, правда, с этими его золотым глазами и способностью переносить солнечный свет, но я знал, что когда-нибудь ты узнаешь — или он сам расскажет тебе. — Я никогда не сказал бы мэру или еще кому-нибудь. — говорит Доён. — Но как можно было ожидать, что он поставит тебя в положение, где ты обладаешь такими знаниями? — осторожно спрашивает Юта. Его возраст дает о себе знать. — Джэхён знает, что все, кто к нему близок, попадают под угрозу. И ты, конечно же, привлекаешь к нему внимание. Может, Роксвуд и клетка для него, но будь уверен: если я сумел пробраться сквозь прутья, это могут сделать и другие. Доён понимает все без лишних слов. В так любимом Джонни городе сейчас вампиров может быть больше, чем грачей. — Я пришел попросить о помощи, — спустя мгновение произносит Доён. — Да, я понял это. Как ты смог меня найти? Неужели просто гулял по улицам, словно заплутавший щенок? — в глазах Юты промелькивает искреннее беспокойство. Доён не отвечает сразу же. Город был опасен, да, — но он не мог быть опаснее, чем все, что он пережил за последний месяц. — Но все-таки я нашел тебя, верно? Юта издает громкий смешок. — Не думай о себе столь высоко, мой дорогой доктор. Я нашел тебя. По коже Доёна пробегают мурашки — его мог найти не Юта, а любой другой вампир, просто оказавшийся неподалеку в это время. — Ты мог слышать меня? — Я почувствовал тебя. — просто отвечает Юта. — То, что ты знаешь правду о Джэхёне, вовсе не удивительно — на тебе такие явные следы того, что он пьет твою кровь. Ты пахнешь им, и я не чувствовал этого запаха уже долгое время. Это запах роз. Доён бледнеет. — Ты знал? — Лишь догадывался. Но догадки теперь подтвердились. Доён касается шеи, проводит пальцами по тускнеющим шрамам. — Я мог помочь ему. Он страдал. — это простая логика. — Я знал, — Юта прикрывает глаза. — И он знал тоже. Он знал, что его боль — это цена того, что он остается жив. Его осуждающий тон совершенно не приводит в восторг. — Ты знал, и даже не попытался помочь ему за все эти тринадцать лет? Юта морщится. — Все это не так просто, как тебе кажется. Если бы я знал, что сделать, я сделал бы все возможное — но я не знал. И никто не знал. Лукас безжалостен, и он поклялся на крови. Что нам было делать? — Вы могли помочь. — Как ты? Как помогаешь ему ты, лишаясь собственной работы, помещая на его спину цель, заставляя его испытывать голод? Доён не отвечает, пытаясь подавить закипающий в крови гнев. — Я восхищаюсь твоей профессией, я уважаю тебя как личность, но, Доён, — голос Юты становится твердым. — Я не думаю, что когда-то смогу простить тебя за то, что ты дал моему лучшему другу надежду, когда ее нет. Это должно быть так невероятно больно — видеть, как твой друг умирает прямо перед тобой. Это еще больнее, когда его смерть становится медленной, а его золотые глаза кажутся такими здоровыми, когда это совершенно не так. — Но надежда есть... Юта качает головой. — Джэхён был обречен с самого начала. Он это знает. Лукас знает. Я знаю. И невзирая на это, ты находишь путь в его сердце, заставляешь его верить, что у него есть шанс. У него нет шансов, Доён. Ты заставил его поверить, и это приведет его к концу. — он поднимает взгляд. — Иногда я хочу, чтобы он никогда не встречал тебя. И больше всего ранит то, что Доён знает — эти слова не из ненависти или вражды. Эти слова от боли. — Юта, помоги мне, — его голос мягким эхом отражается от стен. — При всем моем уважении, доктор, у меня есть свои проблемы. Я не в том положении, чтобы решать еще и твои, — голос Юты не звучит зло. — Что у тебя не так? — спрашивает Доён, потому что если он может помочь — он сделает это. Всегда. Юту это, кажется, смешит, но он отвечает. — У меня нет дома, а Тэна могут казнить в любой день, и когда он умрет, мы потеряем церковь, в которой мы трое — да, и твой Джэхён тоже — жили. Я прошу прощения за сентиментальность, но я хотел бы, чтобы последний гребаный след моей прошлой жизни остался нетронутым. И даже если это старое здание с текучим водопроводом и шатким шпилем — пусть так. — Тебе нужна церковь? — Ты можешь не верить, но даже самые могущественные вампиры преклоняются перед великой силой бюрократии. Церковь принадлежала моей подруге Джию, которая передала ее Тэну — но она лишь дала ему разрешение. Юридически, церковь принадлежит городу. Она продается — и Тэн запретил входить в нее, когда его арестовали. — Она продается? — переспрашивает Доён. — Сомневаюсь, что кто-то захочет купить разваливающееся здание — но даже если так, это едва ли имеет значение. Пока Тэн жив, ни я, ни любой другой вампир не сможет войти. — Юта на мгновение замолкает. — В этом он всегда был немного драматичной сучкой. На секунду он задумывается. Конечно, проблема в том, что у Юты нет никаких личных документов, чтобы купить церковь, может быть, у него нет даже фамилии. Однако, у Доёна все это есть. — Что, если я куплю ее? Юта громко выдыхает. — Ты не можешь купить ее, Доён. Это ужасное вложение средств. У таких людей, как ты, не должно быть финансовой независимости. — Но если я ее куплю, я смогу впустить тебя внутрь. Она может быть твоей, и ты сможешь снова жить там, как ты и привык, — Доён говорит все это так, словно это самая простая в мире вещь. И наверное, это просто преступление, что Юта, такой прекрасный, навеки привязан к ночи. Все черты его лица великолепны, линия челюсти остро и тонко очерчена — но сейчас он улыбается самой яркой улыбкой, и Доён сочувствует всем, кто никогда не видел его таким своими глазами. — Эта церковь значит для меня все, — шепчет он. — Я встретил там Джию, я жил там все эти годы, она была всем. Я просто… я не хочу лишиться этого. — Если ты поможешь мне… если ты сможешь рассказать мне все, что я должен знать, чтобы помочь Джэхёну, эта церковь будет твоей. — Доён чувствует, как сердце с безумной скоростью бьется в груди. — Нам нужно увидеть Тэна, — имя заставляет Юту запнуться, по его лицу проскальзывает тень вины. — Я не уверен, что ты захочешь этого. Я знаю, ты ему не понравишься. И Доёну не удается полностью скрыть свой интерес. Тэн в его воображении — белое пятно, и ему так хочется его заполнить, заполнить пробелы в истории Юты и Джэхёна. — Юта, это не важно. Если я могу тебе помочь, если я могу помочь Джэхёну, мне этого достаточно. Ты знаешь его, знаешь Лукаса, и ты знаешь этот мир. Мне нужен проводник. — Но почему ты думаешь, что я могу тебе помочь? — Юта смотрит на него взглядом, лишенным надежды. — Ты переоцениваешь меня. — Я так не думаю, — произносит Доён. — Потому что прошло тринадцать лет, и ты единственный, кто все еще на свободе.

♜

Его должность имеет вес. “Доктор” всегда значит что-то для каждого, с кем он встречается. Люди слышат это слово и слушаются его, доверяют ему, верят ему. Это что-то вроде стереотипа, для такого доверия нет понятного, объяснимого основания, но его должность всегда что-то весила. И Доён никогда не осознавал, как много, прежде чем перед ним открылись двери тюремной комнаты для встреч. Они не стали даже проверять. Доён представился личным врачом мэра Роксвуда, и констебль за столом серьезно кивнул. Он монотонно перечислил правила, предупредил, что вампир, о котором идет речь, невероятно опасен. Ситуация становилась почти что невыносимо ироничной. — Я слышал, ваш мэр довольно строг в вопросах вампиров, — решается сказать констебль через пару мгновений, наблюдая, как Доён заполняет необходимые бумаги. — Вы поэтому здесь? Доён поднимает взгляд. — Можно сказать и так, — решает он. — Он отправил меня сюда для наблюдения. Не так часто удается увидеть вампиров так близко. — Я тогда видел его впервые, — произносит констебль, просматривая заполненные документы. — Удачи с вашим исследованием, доктор. Если вы почувствуете себя не в безопасности, пожалуйста, позовите, и мы придем. Вы уверены, что вам не понадобится сопровождение? Доён задумывается: что бы он сказал, если бы знал, что Юта сейчас прямо за дверью. — Уверен, в этом нет необходимости. Я не проведу там много времени. Это не должно быть так легко: просто прийти и потребовать встречи с одним из самых печально известных вампиров — но эта должность имеет вес, и Доён это знает. Этот самый вес начинает душить, когда он с гордостью называет себя тем, кем больше не является. Тэн медленно пропускает пальцы сквозь волосы. Ногти на его руках острые, но короткие — Доён замечает неровные края и предполагает, что Тэн просто отгрыз их зубами. Его черные волосы где-то взъерошены, где-то — торчат рваными прядями, и сам он болезненно бледный, как будто выцветший на солнце. Но Доён не обращает внимания ни на что из этого; он садится, и одного только взгляда ему достаточно, чтобы сказать: — Я знаю, кто ты. И Тэн смотрит на него в ответ, склоняя голову набок. — И я знаю, кто ты, не так ли? Юта, успевший вбежать внутрь за долю секунду между тем, как дверь открылась и Доён вошел, переводит взгляд с Доёна на Тэна. — Нет. Это невозможно. — Я знаю, кто он. — Доён склоняется ближе. Стекло, разделяющее их, толстое, липкое и покрытое пылью — но за ним без сомнения находится Тэн. В памяти Доёна все сохранилось кристально чисто. Юта обеспокоенно поднимает бровь. — Доён, я думаю, ты ошибаешься. Ты не можешь знать Тэна. Люди не знают Тэна, они умирают из-за него. Тэн придвигается ближе к стеклу и опирается подбородком о руки. Он так легко двигается, будучи в наручниках, что становится понятно, что он провел в них уже долгое время. Он смотрит на Доёна хищно, в его глазах появляется блеск, а язык быстро проходится по губам. — Ты был на той станции, не так ли? — на его лице появляется ухмылка. — Я помню тебя. Как можно забыть? Было так пиздецки рано, и ты был единственным тогда на станции. Небо было еще черным. Я даже не представляю, как ты смог увидеть меня; у людей такое ужасное зрение. Доён мыслями возвращается к тому, кем он был почти что год назад. Совершенно опустошенный с одной стороны и сломленный — с другой, сжимающий в руках ручку чемодана, садясь на поезд в город, чье название он вечно забывал. Ему пришлось уйти рано утром, до того, как Тэён проснется и попытается остановить его — или хуже, просто позволит ему уйти. Гравий забивался под колеса чемодана — он не останавливался ни на секунду. Не мог. И он ясно помнит закованного в цепи вампира, которого утаскивали с платформы, помнит, как смотрел в его алые глаза и помнит: его насмешливая улыбка с единственным клыком. На губах Тэна играет сейчас точно такая же. — Ты можешь назвать это интуицией, но я всегда знал, что мы встретимся снова. Ты знаешь, это было так странно: я никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на меня с такой жалостью. Они практически волокли по земле меня, но ты выглядел так, словно это ты страдаешь. И от такого же человека, — он замолкает и хмыкает что-то. — Конечно, ты тоже помнишь? Доён не может отвести взгляда от его запястий. Наручники впиваются в его кожу. — Помню. Я никогда не видел вампира с… — он обрывается. Неровная улыбка Тэна сияет. Это несовершенство, пустое место там, где должен быть другой клык бросается в глаза. — К сожалению, у меня не слишком хороший дантист. Он кажется ненастоящим. Его ассиметричная улыбка придает его лицу что-то совершенно зловещее. Доёну казалось, что он привык к вампирам — но он никогда не встречал такого, как Тэн, столь явно довольного своей отдаленностью от обычных людей. Доён благодарен, что Юта здесь. Констебль предложил ему охрану — но какой от нее был бы толк? Однако долгожданного воссоединения друзей, которое он ожидал увидеть, так и не случается. Тэн бросил на Юту один долгий взгляд, когда он вошел — и не говорит более ни слова, полностью обратив свое внимание на Доёна. — Это довольно приятно — поговорить с кем то. Ко мне нечасто кто-то приходит, — спустя пару секунд непринужденно говорит Тэн. — Не хочу показывать пальцем, но некоторые находящиеся в этой комнате ни разу меня не навестили. Юта щелкает языком. — Не нужно глупостей, Тэн. Ты не можешь искренне ожидать, что я… навещу тебя. Ты в тюрьме, а не в чертовом доме отдыха. Тэн не обращает внимания. — И кто? Человек! Большинство людей, которых я встречаю, приходят в настоящий ужас при виде меня, но ты, — Тэн улыбается. — Ты не напуган. Что ж, в этом случае Доёну удается скрывать эмоции куда лучше, чем он думал. Потому что он боится, пусть даже немного, но тонкая нить первородного страха опутывает все его тело. Тэн за стеклом, верно, — но Доён видел, как вампиры раскалывают фарфор одним щелчком пальцев. — Мне кажется, ты был бы замечательным на вкус, — в его глазах появляется блеск. Пожалуй, это делает не по себе больше всего: его глаза. Не алые, нет, но и не того теплого медового оттенка, как у Джэхёна, не его прекрасного цвета, который возвращает Доёну спокойствие, когда ничто другое не может это сделать. Нет, глаза Тэна темно-оранжевые, янтарные, цвета неба на закате — предупреждающие. — Тэн, — рычит Юта. И Тэн даже не замечает его слов, лишь оглядывает Доёна снизу вверх. — Ты пахнешь, как мой бывший любовник, — он заметно вдыхает, и Доён краснеет. — Что же, или я особенно поддался ностальгии этим апрельским вечером, или, осмелюсь предположить, ты трахаешься с Джэхёном. — произносит Тэн и снова замолкает, пристально осматривая Доёна. — О, или точнее он трахает тебя. — Тэн! — Юта возмущенно вскрикивает. Довольно грустно смотреть на то, как Юта пытается вернуть себе контроль над ситуацией, хотя он никогда и не был здесь главным, никогда не был тем, кто сдерживал бы Тэна — не тогда, когда Тэн даже не удостаивает его взглядом. — Стоит сказать, я совершенно не ожидал, что это будет такой, как ты. Ты не в его вкусе, — решает Тэн. — Джэхён всегда был слишком привязан к людям с их бьющимися сердцами, но я никогда не видел кого-то, кто насквозь пропах бы им, как ты. — Ты делаешь слишком много предположений о моих отношениях с тем, кого ты не видел тринадцать лет, — Доён произносит это с куда большей уверенностью, чем, ему казалось, в нем было. И он никогда бы не назвал это покалывающее на кончиках пальцев чувство ревностью, но он уверен — Джэхён никогда не мог бы найти в себе хоть какие-нибудь чувства к такому, как Тэн. В глазах Тэна что-то мелькает. Доён осознает, что слышать те слова было больно. — Тогда что ты делаешь здесь? Если ты так чудесно проводишь с ним время, не должен ли ты быть занят сейчас? Юта бьет ладонью по столу. — Мы можем прекратить говорить о том, с кем Джэхён сейчас спит? Доён подавляет в себе желание напомнить всем здесь, что только с ним. Юта вздыхает и достает из кармана документы, которые показывал Доёну по пути к тюрьме. — Тэн, я знаю, что ты не хочешь разговаривать со мной, но это важно. Это больше, чем между нами. Это касается всех. — он просовывает бумаги в тонкую щель под стеклом, и Тэн бросает на них короткий взгляд, прежде чем сбросить со стола. Он откидывается на спинку стула и кладет ноги на стол, устраиваясь так комфортно, как только можно устроиться, будучи в наручниках. — Что ж, Доён, верно? — говорит он. — Как поживает Джэхён? Мне невероятно любопытно. — Он в порядке, — сквозь сжатые зубы отвечает Доён, чувствуя, как в горле начинает покалывать. — Он живет во втором по величине поместье в Роксвуде. — О, я слышал о Роксвуде, — вслух рассуждает Тэн. — Оттуда пришло то весьма щедрое предложение, с которого начался весь беспорядок. Я слышал, что Джэхён укрылся там, но не знал наверняка. Никогда не был там, по правде говоря. И не хочу. Мои друзья поговаривают, что мэр настоящий безумец. Доён выдыхает при упоминании Джонни. От него не было слышно ничего с того момента, как Доён был уволен, и сложно не ловить себя на мыслях о том, где он, и что делает — и в безопасности ли Джэхён. — Тэн, не мог бы ты взглянуть на бумаги? — Ненавижу читать, — вздыхает он, но поднимает документы с пола, держа за уголки, словно от них исходит зловоние. Он пробегается по ним взглядом и снисходительно вздыхает. — Серьезно? Ты хочешь, чтобы я продал свою церковь? Тебе? — Это не твоя церковь, — срывается Юта. Его глаза метают молнии. — Она никогда никому не принадлежала. Тэн не смотрит на Юту, когда с громким хлопком прижимает бумагу к стеклу. Доён отшатывается, но склоняется обратно в попытке различить слова. — Тогда зачем приносить это мне? — резко спрашивает Тэн. Юта выдыхает. — Тэн, церковь не принадлежит тебе. Город забрал ее в ту же секунду, как они арестовали тебя. Она заперта с того самого дня. Тэн выглядит ни капли не заинтересованным в этом. — Я могу купить церковь, — произносит Доён спустя мгновение. — Но Юта хочет, чтобы ты лично передал права владения мне. Чтобы я мог впустить в нее всех. И Доён ожидает от Тэна любой реакции: от недоверия до возмущения — но встречается с хриплым смехом. — Это безумие. Ты же знаешь, что ты человек, верно? Тебе не нужно мое разрешение, чтобы войти. Зачем помогать им? — Я… — Доён моргает. — Что ты получишь от того, что вернешь вампирам их любимое здание? Мы словно крысы, знаешь, мы спрячемся в любом темном углу, если понадобится. Мы не привередливы. И Доён говорит правду: — Не все, что ты делаешь, должно принести что-то взамен. Иногда награда — это осознание того, что ты смог помочь. Тэн долго смотрит на него; так долго, что Доён начинает задумываться, что теперь Тэн не станет разговаривать и с ним, как с Ютой. Его янтарные глаза все еще хранят в себе предупреждение. — Ты так сильно хочешь эту церковь? Забирай. Я передаю тебе право владения, — он бросает взгляд на Юту. — Но помни, Доён, если ты продолжишь крутиться среди вампиров, один из них рано или поздно может почувствовать голод чуть сильнее обычного и захотеть воспользоваться возможностью. Тэн передает документы обратно; Доён аккуратно сгибает их. Больше здесь нечего делать, нечего сказать, и Тэн, кажется, не собирается начинать разговор с Ютой — но как только Доён поднимается со своего места, Юта откашливается. — Я знаю, Тэн, ты расстроен, но ты наверняка должен понимать: я не смогу вытащить тебя отсюда. Это тюрьма, они поймают меня в считанные секунды — и даже если нет, твое лицо повсюду, ты больше никогда не сможешь быть в безопасности… Доён никогда не видел, чтобы кто-то мог перебить Юту — и не думает, что увидит, как это делает кто-нибудь, кроме Тэна. Он меняется в лице, Доён снова видит его единственный клык. — Юта — нет. Все не будет так. — он качает головой в подобии грустной усмешки. — Я не дам тебе даже близко того, чего ты хочешь. Мы оба знаем, что я могу умереть в любой момент. И ты хочешь все исправить до этого — но нет, Юта. Ты не получишь моего прощения. — Тэн, — голос Юты ломается. — Я буду мертв, а ты продолжишь жить с осознанием того, что я так и не простил тебя за то, что ты позволил мне гнить здесь. Юта смотрит на него неотрывно, приоткрыв губы, словно тысячи несказанных слов вырываются из его рта с каждым выдохом. — Оставь меня, Юта. Я знаю, ты думаешь, что я этого заслужил. Доён переводит на Юту взгляд — насколько сильно должны были ранить его эти слова, думает он. Юта выглядит совершенно потерявшим всю свою привычную уверенность. — Тэн, я так хочу, чтобы был другой путь… ты знаешь, как ты важен для меня, ты и Джэхён… Но Тэн отворачивается, и становится понятно, что он перестал слушать — и Юта не пытается продолжить. Он тихо вздыхает и переводит на Доёна полный беспомощности взгляд. — Нам стоит уйти, — шепчет он. — Оставь дверь открытой, и я выбегу сразу за тобой. Доён кивает и собирается позвать охрану — но слышит, как зовут его имя, и оборачивается. Голос Тэна впивается в разум так же, как наручники впиваются в его запястья. — Ты лишь способ забыть о времени. Ты как слабый алкоголь: нечто легкое, недолговечное, что-то, что забывается, когда ночь проходит. Ты человек, и ты умрешь, и знаешь что? Джэхён будет жить без тебя. Он продолжит двигаться дальше, и он забудет о тебе, — его глаза предупреждают. — Точно так же, как он забыл меня.

♜

Доён не был из тех людей, которые посещают церковь постоянно — он ходил туда в детстве, когда его заставляли; пальцы матери заплетали волосы Гахён в тугие косы и точно с таким же усердием завязывали галстуки-бабочки на шее Доёна. Он не наслаждался этим. В церкви, в которую они ходили, были теплые деревянные скамейки и почти не было прихожан. Он вспоминает какими жесткими были эти скамейки, как шея под воротником начинала чесаться, как Гахён начинала постукивать ногой от скуки, которая разрасталась внутри них. Церковь, в которую приводит его Юта, не имеет ничего общего с церковью из его детства. Вся она: острые углы, черные железные ворота на входе и узкие вытянутые окна. Она выглядит искусственной, почти что похожей на промышленное здание, на фабрику — не на святое место. Явно заброшенная, судя по копошению крыс в кустах во дворе. На запертой двери висит предупреждение: здание находится во владении городских властей до иных распоряжений. Документ о владении в руках Доёна начинает казаться тяжелым грузом. Шаги Юты становятся быстрее, чем ближе они подходят к церкви — и теперь, когда они стоят у самых ворот, он останавливается. — Вот она, — просто говорит он. — Наша церковь. И Доёну кажется, что это совершенно не подходит Юте. Юта — это золотые украшения, громкий смех, и он заслуживает себе современное, дорогое место для жизни, с люстрами на потолке и вином, он заслуживает трон из золота — но не эту лачугу. Но он смотрит на церковь снизу вверх с абсолютным восхищением и благоговением, с нежностью проводя пальцами по перекладинам железных ворот. — То есть — твоя церковь, — исправляется он и счастливо смеется. Это — первая собственность, которую Доён приобрел в своей жизни, и стоила она немногим меньше его месячного заработка в качестве личного врача Джонни. Клерк, оформлявший документы, проронил, что, если бы церковь никто не приобрел до конца года, она была бы снесена, а на ее месте — построена бы фабрика по производству хлопка. — Мне стоит войти внутрь? — спрашивает Доён. Он делает шаг вперед и морщится, когда наступает в лужу — и еще сильнее, когда на шум выбегает крыса. — Тебе решать. В конце концов, она принадлежит тебе, — говорит Юта, снова смеясь над тем, как Доён не движется с места. Он берет инициативу в свои руки и подталкивает Доёна ко входу. — Конечно, тебе стоит войти, зачем еще мы сюда пришли? Доён с трудом сглатывает. На железных воротах висит тяжелая цепь. — Тэн не дал нам ключа, — произносит он. — О, Доён, нам не нужны ключи, — улыбается Юта, сжимая цепь в руках и разрывая ее на части, словно тонкую нить. Звенья со звоном падают на землю, словно капли дождя, и ворота со скрипом открываются. Теперь, когда он подходит ближе, все становится видно — цветы, сотни цветов, скромно укрывающиеся во всех потаенных уголках вокруг здания. Все они яркого янтарного цвета, как предупреждение. Как глаза Тэна. Доён настолько привык к розам, что совсем забыл, какими прекрасными могут быть другие цветы. Эти — чудесные, с ярко-оранжевыми заостренными лепестками. Он задумывается: как давно они здесь, кто посадил их, что случилось с тем, кто о них заботился раньше. Он решает когда-нибудь спросить об этом Джэхёна. Он замечает, как взгляд Юты надолго задерживается на них, как в его глазах что-то ломается — но потом Юта смотрит на него, и все исчезает, на его лице появляется улыбка, и он указывает рукой на вход. Дверь церкви сделана из кедрового дерева, немного потертая и потрескавшаяся, — но она не заперта. Доён не стучит — внутри никого нет, да и перспектива получить несколько заноз вовсе не радует. Поэтому он толкает дверь вперед, и она легко поддается, широко раскрывается — и за ней нет ничего, кроме темноты. Он смело делает несколько шагов внутрь, но кроме скрипа половиц из темноты не раздается ничего. Юта остается за его спиной, и Доён недоуменно смотрит на него. Лицо Юты освещается лунным светом; его алые глаза сияют. — Впусти меня, Доён! — возбужденно и радостно просит он. — Впусти меня внутрь! — О, конечно, а-а, да, ты можешь вой... — он не успевает договорить; Юта вбегает внутрь, в темноту, и, судя по звукам, оббегает все помещение по кругу; начинает сыпаться штукатурка, и, кажется, Юта забирается на стену. От поднявшегося облака пыли Доён начинает кашлять. — Юта, — робко просит он. — Не мог бы ты зажечь свечу? После повисшей паузы голос Юты раздается откуда-то сверху. — О, верно, люди не могут видеть в темноте, не так ли? — он спрыгивает на пол, раздается далекий шорох, и загорается первая свеча. Еще одна, еще несколько, пока комната не оказывается затоплена в теплом свете, и Доён наконец оглядывает церковь изнутри. И он в полнейшем восхищении понимает: Джэхён видел это каждый день. — Так значит, это она? Ваша церковь, — шепчет Доён. Это вовсе не изысканное место: пыли здесь больше, чем чего угодно еще, она покрывает любую поверхность — но здесь так ясно чувствуется присутствие Джэхёна, от того самого органа, про который он рассказывал, до высохших лепестков роз повсюду. Эта церковь была его домом — точно так же, как сейчас поместье в Роксвуде. И чувство одиночества внутри слабеет. — Здесь есть огромный подвал, и вид с крыши открывается просто великолепный, — так что, вот она, — Юта подходит к алтарю и гордым жестом обводит зал. — Здесь Джэхён играл на органе, Листа или Баха, все, что хотелось ему сыграть в тот день, и Тэн всегда был неподалеку — ты знаешь, он так любил рисовать, а я редко бывал дома — я проводил время с Джию и Мингю, и после долгой ночи я всегда приводил их сюда, чтобы мы могли выпить, провести время вместе. Доёну сложно не заметить, как воспоминания Юты трескаются: Джэхён никогда больше не вернется сюда, Тэн умрет в тюрьме, что пили они человеческую кровь — и те люди никогда не вернулись домой, к своим семьям. И несмотря на все это, Доён улыбается и разделяет его радость. — Должно быть, это было прекрасно. — Да, — счастливо улыбается Юта в ответ. — Боже, все было так прекрасно, это было лучшее время в моей жизни и.... Осознание как будто накрывает его волной — сначала медленно, а после с головой. — И вот все, что у меня осталось. Мы жили здесь десятилетиями, и теперь все это… ничто, — его голос становится выше обычного, почти скрипучим. Он берет себя в руки спустя пару мгновений, и Доён безмолвно ждет, пока он продолжит говорить. — И теперь это всего лишь пустое старое здание. Но этого достаточно, у меня не было этого вчера — даже сегодня утром, и я обязан тебе жизнью за это. И снова ты спас меня, доктор. — Тебе не нужно благодарить меня, Юта, — тихо отвечает Доён. Он подходит ближе, мимо рядов длинных скамей. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, и того же я хочу и для Джэхёна. Юта вздыхает. — Что ты хочешь узнать? — осторожно спрашивает он, проводя пальцами сквозь темные волосы. — Что я могу рассказать тебе? — Я просто хочу помочь Джэхёну, — произносит Доён. Это звучит так просто, и это просто несправедливо. Так, словно эта проблема решается легко и понятно, так, словно все не выглядит так, что Джэхёна невозможно спасти. — Я расскажу тебе все, что знаю, — на выдохе говорит Юта. — Если ты можешь сделать это, вернуть мне церковь, — то, возможно, ты можешь сделать все, что угодно. — Клятвы на крови, — тихо говорит Доён, и взгляд Юты в ту же секунду меняется. — Об этом не рассказывают людям, — говорит он, проглатывая собственный дискомфорт. Доён терпеливо ждет, позволяя ему собраться с мыслями. — Это, в первую очередь, обещание. Это смешение крови, подтверждение договора. Такое почти никто не делает — для большинства людей это кажется слишком вечным; но, думаю, Лукас не относится к большинству. По пути сюда Доён рассказал Юте о Чону, об их встрече в поезде, и Юта выслушал все, не проронив почти ни слова, но Доён не уделил этому слишком много внимания, решив, что наверняка Юта просто был занят мыслями о церкви. — Чону сказал мне, что он не может рассказать о клятве между Лукасом и Джэхёном. Сказал, что это только между ними. — Это правда, — кивает Юта. — Никто не хочет пачкать руки. Даже я мало что знаю, но эта клятва была невероятно личной. Я могу лишь предположить, что Лукас поклялся убить Джэхёна, но… — он колеблется. — Я не уверен, что все так просто. Если бы Лукас хотел просто убить его, он мог бы сделать это гораздо быстрее. Доёну придется спросить его самому. — Лукас — лучший охотник, которого я встречал, — осторожно продолжает Юта, бездумно касаясь рукой своей груди. — Он идеален. Он может ходить при солнечном свете, но он так же легко сливается с толпой. Он говорит с людьми вокруг нас, с теми, которые могут видеть все, которые рассказывают ему истории о друзьях их друзей, которые вышли из дома и больше не вернулись. Он очень внимателен к каждой детали, и… — Юта замолкает, словно произнести следующие слова становится трудно. — Он справедлив. — Справедлив? — Он убивает только тех из нас, кто убивает людей, — подбирая слова, отвечает Юта. — Он убивает вампиров-одиночек, которые сходят с ума, становятся дикими. До большинства из нас ему нет дела. По крайней мере, больше нет — когда Чону был обращен, все мы, кажется, остыли, и он тоже. Он не тронул больше ни Джию, ни Мингю, ни кого-либо еще из ковена. — Но те раны на твоей груди… — они слишком сильно похожи на то, что мог бы оставить такой же клинок, как и тот, что в плече Джэхёна. И Доён не может представить, что есть много людей со столь редким оружием. Юта растягивает губы в ухмылке. — Что же, они появились не из-за его работы. Это личное, наша общая с ним история. Но видишь ли, Джэхён не понимает, что, обратив Чону, он усложнил жизнь всем нам. Конечно, Джэхён был единственной целью. — Лукас начал срывать свой гнев на каждого, кто буквально дышал рядом с Джэхёном. У Тэна ведь не всегда быта такая однобокая улыбка. Мне говорили, что Лукас прижал его лицо к земле и давил, пока клык не сломался. По коже Доёна пробегают мурашки. — Но в конце концов, Тэн всегда приносил немного больше проблем, чем кто-то еще, — Юта как будто пытается этими словами успокоить Доёна. Конечно, ему не удается. Невозможно не чувствовать, что ты не вписываешься, среди вампиров, с их интеллектом, их скоростью силой, их всепоглощающей жаждой крови. И Доён всего лишь человек, такой ужасающе слабый. — Твои шрамы были свежими, правда? — боясь ответа, спрашивает Доён. — Я столкнулся с ним случайно. Он слышал о Тэне, поэтому решил вернуться в город и посмотреть, что осталось от ковена, который всегда вызывал у него столь сильную неприязнь. И он встретил меня, и я не был с ним вежлив. — Ты… оскорбил его? — уточняет Доён. — Ты не понимаешь, — произносит Юта. Он подходит к органу, проводя рукой по трубам. — Я думал, смирился с тем, что Джэхён ушел. Я думал, что принял это. Доён видит, как его руки сжимаются в кулаки. — Но Лукас стоял передо мной, смотрел на меня, и это было просто несправедливо: я потерял человека, которому доверял больше всего, а Лукас все так же топтал землю своими идиотскими ботинками. И у Доёна исчезают все сомнения. Все эти годы молчания Юты, его бездействие — он все еще любил Джэхёна. Каким он должен быть невероятным человеком, чтобы вызвать столь сильную привязанность. Пальцы Юты танцуют над клавишами органа, словно желая нажать одну из них, но отказываясь от этого в последний момент. — И вот, в чем проблема, не так ли? — спрашивает Юта. — Он сам сказал мне: если он найдет Джэхёна, он убьет его. И если Джэхён будет пить кровь, он сможет найти его. Может быть, надежды уже и нет. И Юта видит это на его лице. — Я знаю, ты беспокоишься о нем. Но его судьба была написана еще задолго до того, как в его жизни появился ты. На самом деле, ты почти ничего не сможешь сделать. Джэхён всегда должен был жить на взятое взаймы время. — Я не позволю Джэхёну умереть. И я не оставлю его, — произносит Доён. Даже если каждая мысль в его голове говорит, что он не сможет помочь, что его желания наверняка не сбудутся, — и вполне возможно, все это может закончиться его смертью. Или смертью Джэхёна от рук и оружия охотника — и тем, что Доён останется в одиночестве до конца жизни, зная, что его любимый покинул этот мир навсегда — своего рода смерть наполовину, даже хуже,чем что-то еще. Юта долго смотрит на него, как будто мысленно разбирая на части и снова собирая человека перед собой. — Если никто из нас не смог помочь ему, что делает тебя особенным? И доён говорит правду, чистую и почти что отчаянную. — Я человек. — Так и есть, верно? — Юта смотрит на него с любопытством. — Иногда я забываю об этом. Я чувствую, как бьется твое сердце, ощущаю запах крови в твоих венах, но потом ты смотришь на меня, ты задаешь такие правильные, глубокие вопросы, ты сидишь напротив меня, так бесстрашно и самоотверженно, и ты, кажется, находишься так же вне времени, как и я. Доён сам не ожидает этого — но он краснеет от этих слов. — Ты думаешь, из меня вышел бы хороший вампир? — Думаю, ты был бы просто невероятным вампиром, — отвечает Юта. — Возможно, это что-то, о чем можно подумать, не правда ли? Все вокруг готовы умолять тебя о хоть одной капле твоей крови. И, Доён, ты наверняка понимаешь, что когда-нибудь ты умрешь. Может, через восемьдесят лет, окруженный детьми и внуками, а может завтра тебя собьет автобус. Тэн был прав: ты смертен. Но этого можно и избежать. Сердце стучит так сильно, что в ушах раздается грохот. Доён не знает, как ем удается сшышать слова Юты, когда все, что он может различить сейчас — шум крови, текущей по венам. — Что ты предлагаешь? Юта пожимает плечами, опираясь об стену. — Я не предлагаю ничего, доктор. Я просто называю факты. Для нас твоя кровь ценнее золота. Многим из нас понравилась бы идея обратить тебя. — И тебе? — осторожно спрашивает Доён. В горле пересыхает, а слова, кажется, сходят с языка потресканными, как земля в пустыне. — О, конечно же. Я сделал бы это сейчас, если бы ты попросил, — широко улыбается Юта. — Но мне кажется, ты не хотел бы, чтобы тебя обратил именно я. Думаю, это честь, которой должен удостоиться кто-то другой. Доён безмолвно смотрит на то, как вампир перед ним так спокойно и легко говорит о смерти. — Я не говорю тебе, что делать, — произносит Юта. — Ты хотел услышать всю историю? Ты ее получишь. Я могу рассказать тебе всю правду. Остальное за тобой. Его сердце пропускает удар, словно уже готовясь перестать биться.

♜

Они срезают путь по узким аллеям и темным дорожкам, когда возвращаются к Гахён, но с Ютой Доён чувствует себя намного безопаснее. Наверное, это что-то говорит о том, какой стала его жизнь: то, что рядом с вампирами он теперь чувствует себя в большей безопасности, чем без них. — Джэхён не рассказывал мне всего, — неожиданно говорит Доён. Слова вырываются прежде, чем он успевает их остановить. Юта по-доброму смеется. — Я так и думал. Дело не в том, что я не верю в то, что Джэхён всецело тебе доверяет. Дело лишь во времени. Джэхён — старый вампир. Он слишком много может рассказать. Это в самом деле так. Так всегда и бывает, не так ли? Он всегда бы на один шаг позади — вампиры были вдвое быстрее его. Ему сложно успевать за всем. — Джонни рассказал мне кое-что, — начинает Доён, и внутри все сжимается от одной только мысли. — Мне нужно знать, правда ли это, потому что я не знаю, могу ли спросить это у Джэхёна. Юта останавливается. — Доён... И он говорит, прежде чем ему удастся остановить себя. — Правда ли, что Джэхён обращал людей за деньги? — Да, — в ту же секунду отвечает Юта, морщась от собственной честности. — Мне явно стоило бы подумать перед тем, как ответить. Но… да. Да, это правда. Джэхён говорил о своем самоконтроле раньше, и Доёну известно достаточно, чтобы предположить, что процесс обращения — сложный, но он был уверен, совершенно точно, что Джэхён не стал бы заходить так далеко, не стал бы делать это за плату. Но Юта никогда не лгал ему — и ему нет смысла делать это и сейчас. — Церковь принадлежала Джию, ты знал? — говорит Юта. Его голос становится тихим. Доён знает теперь, что его тон становится таким бесцветным, когда в ином случае он просто не сможет сдержать эмоций. — Точнее, ее мужу. — Она была твоим другом, да? — озадаченно спрашивает Доён. — Но Джэхён… — Да. Я бы сказал, соулмейтом. Доктор, ты помнишь, как я говорил о выборе умереть раньше. У нее не было такой возможности. Ей было не дано выбирать. Я сделал это за нее, — произносит Юта. Его брови едва хмурятся, маска, под которой он прячет эмоции, начинает трескаться. — Я не мог обратить ее. Я знал это, я не мог рисковать, потому что, когда вампир обращает кого-то, он выпивает очень много, почти что иссушает, и потерять контроль очень легко, всего лишь секунда — и последствия будут необратимы. Юта поднимает руку. — Есть такое число. Коэффициент смертности. Его посчитала Джию, она была настоящим гением. Это то количество людей, от которых вампир пьет, не убивая их. Чону — единица. Он не оставил в живых ни одного человека за всю свою историю. И тогда я был немного больше нуля. Но не ноль. Это значило, что риск был. И я не мог этого позволить. Ночь подходит к концу. Гахён явно не обрадуется тому, что он вернулся так поздно. Он всегда так старается не заставлять ее беспокоиться — и у него никогда не выходит. — Поэтому я пошел к Джэхёну. Я слышал о нем, все говорили, что он обладает таким самоконтролем, который никто никогда не видел. Говорили, что он один из немногих, кто может голодать — даже если и временно. Шаги Юты становятся громче и резче. Он начинает с громким плеском наступать в лужи. — Я был на коленях. Я умолял его, человека, которого я ни разу не встречал, спасти ее. И он сделал это. Он спас ее. И он попросил об оплате. Знаешь почему? Потому что в ином случае это было бы одолжением. — Ты встретил Джэхёна, когда он обратил твою подругу? — спрашивает Доён, недоуменно моргая. — Это было услугой. Это было просто чем-то, что должно было быть сделано. Для Джэхёна дело никогда не было в деньгах, и, прошу, никогда не думай, что все было ради денег. Джэхён всегда пытался спасти всех, кого мог, потому что подобные случаи всегда были — и я не смог бы жить с кровью той, кого я любил, на моих руках. Я не смог бы пережить этого. Эта картина предстает перед глазами Доёна. Юта, сломленный, плачущий, снизу вверх глядящий на Джэхёна. Умоляющий его. Проклинающий свою слабость. Это казалось неправильным, это не было похоже на Юту, к которому он привык. — Если бы он отказал мне тогда, я сделал бы это сам, и… Я был слаб тогда. Я убил бы ее, и я жил бы с этой виной до конца своих дней. У Джэхёна есть недостатки, много недостатков, но я прежде всего считаю его хорошим человеком. Точно так же, как и тебя, — Юта останавливается и поднимает взгляд на дом перед собой. В окнах горит свет. — Она пахнет, как ты, — спустя секунду говорит Юта. — Здесь живет твоя сестра, верно? — Да, — выдыхает Доён. Он поворачивается к Юте; золотые серьги в его ушах переливаются в слабом свете из окон. — Спасибо, Юта. — Спасибо тебе, доктор, — отвечает Юта. — Мне кажется, что чем больше времени я провожу с тобой, тем больше ты меня поражаешь. Может быть, ты сможешь сделать невозможное, может быть, у тебя получится спасти Джэхёна — и спасти себя в то же время. Я сказал бы, что это невозможно — но все это лишь рокировка, не так ли? Глаза Юты сияют — так же, как и всегда. — Я надеюсь, что мы встретимся снова, доктор. Спасибо тебе за то, что заботишься о Джэхёне тогда, когда никто не может. И он исчезает, растворяясь в воздухе. Он пропадает за долю секунды, как будто его никогда здесь и не было, не оставляя ни единого следа своего присутствия. Доён пустым взглядом смотрит туда, где он только что стоял. Дождь снова начинает моросить, и он чувствует, как вода просачивается сквозь одежду. Пожалуй, стоит пойти домой. Но он стоит под дождем, смотрит на свое запястье, касаясь кончиками пальцев точки биения пульса. Под кожей течет кровь — но она перестает ощущаться его собственной уже какое-то время. Теперь она принадлежит Джэхёну так же, как и ему. Он надеется, что Джэхён скучает по нему. Он знает, что наверняка так и есть, так говорит его сердце — что Джэхён испытывает точно то же, что и он. Дверь раскрывается, и голова Гахен выглядывает наружу. Она в своей ночной рубашке, а ее волосы спутаны. — Я так и думала, что это ты, Доён. Доён стряхивает воду с волос. Капли падают на асфальт. — Гахён, почему ты не спишь, уже так поздно… — Почему ты ушел так поздно и почему стоишь под дождем? Пойдем внутрь, пожалуйста, — в голосе Гахён слышна смесь беспокойства и раздражения. Доён без возражений вытирает ноги о коврик у входа. — Я не спала, потому что мне нужно было поговорить с тобой. В голове начинает выть сирена. — Если это о Тэёне и Тэиле… — Это из Роксвуда, — перебивает она. — Пришло письмо, и я его открыла, извини, я не ожидала, что тебе может прийти почта. Это от мэра. Твое отстранение окончено. Ты можешь вернуться к работе. — Я могу вернуться? — Доён останавливается. — К письму прикреплен билет на поезд на сегодняшнее утро. Поэтому я и ждала тебя, — ворчит Гахён, проводя его в кухню и указывая на письмо, лежащее на столе. Почерк Джонни он узнает сразу же. — Я знаю, как сильно тебе хотелось вернуться. Нельзя было, чтобы ты пропустил его, — она включает свет. — И, Доён, отстранение, серьезно? Ты сказал мне, что взял отпуск, как ты можешь так меня обманывать? Что ты сделал? Доён понимает, что с него течет вода, что его руки и одежда холодные, и что терпение Гахён упало так низко, как никогда, — но он притягивает ее ближе и обнимает ее, утыкаясь носом в ее макушку. — Гахён, я… спасибо тебе, — бормочет он, неуверенный: слезы или капли дождя с его волос стекают по щекам. — Тебе всегда так хочется спасти всех вокруг, и это так благородно, но, Доён, иногда я правда волнуюсь за тебя, — шепчет Гахён, обхватывая его обеими руками. — Все, чего я всегда хотела — это чтобы ты был счастлив, Доён. И я надеюсь, что когда-нибудь и ты захочешь этого для себя.

♜

Роза на его столе умерла. Это роза-айсберг, Доён помнит. Джэхён давно уже научил его этому. Он всегда думал, что белый цвет подойдет его медицинскому кабинету. Как символ чистоты. Знак исцеления. Нечто прекрасное, призванное вдохновить его пациентов на выздоровление. Но она уже не выглядит такой, какой должна; когда-то белоснежные лепестки теперь покоричневели, сморщились и безжизненно повисли. Доён никогда не видел на своем столе увядших роз — и он понимает, что Джэхён больше не здесь. Если бы он был, то заменил бы цветок, принес бы новую розу. Доён снимает с себя пальто, вешает его на угол двери и подходит ближе к вазе на столе, осторожно проводит кончиками пальцев по иссохшим лепесткам. Глубоко в сердце находит себе место боль. Он выдыхает и открывает чемоданчик, пытаясь привести мысли в порядок. Все в порядке, все в порядке. Он всегда рассматривал такую возможность. Что, если Доён уедет отсюда, эта тонкая нить доверия между Джэхёном и Джонни может разорваться, и Джэхёна больше ничего не будет держать здесь — и он уедет тоже. Но Доён никогда не сомневался: он вернулся бы. Мертвая роза оставалась бы на его столе еще долго: дни, может, недели, но Джэхён бы вернулся. Он пробует успокоиться, делая глубокие вдохи. Крики грачей за окном когда-то раздражали, мешали спать — но сейчас все изменилось. Сейчас они успокаивают. Дверь в комнату открыта, и снизу слышатся голоса Куна и Суа. В ту же секунду, как Доён вошел в дом, Кун сжал его руку, возмущаясь его худобе, и попросил Суа поднять его вещи наверх, пока он приготовит бекон, чтобы восстановить недостаток белков в организме Доёна. С кухни доносится аромат, и он улыбается. Он дома. Доён слышит, как в переднюю дверь кто-то стучит, но не поднимается, чтобы открыть. Кун сейчас внизу, а у самого его все равно нет пациентов на сегодня. Он расстегивает чемоданчик и выкладывает карточки пациентов на стол. Нужно проверить, не требуется ли обновить чьи-то рецепты, а после — сходить в аптеку к Сычёну, и он надеется, он не слишком сильно по нему скучал, и… — Вы уверены? — раздается голос Куна. Внутри Доёна зарождается что-то странное, и он отвлекается от работы. Он выходит из кабинета, подходя к лестнице, и пытается незаметно подсмотреть на гостя внизу — и это совершенно точно кто-то незнакомый. Доён не видел никого даже близко похожего на него в своей жизни. Это высокий, хорошо сложенный мужчина с остро очерченным лицом. На нем, несмотря на теплую погоду, кожаное пальто и тяжелые ботинки. Его глаза теплого коричневого оттенка, но во взгляде явно читается жестокость; он выглядит так, словно видел падение сотен империй. Он похож на алмаз — прекрасный, но острый. Неразрушимый. — Доктор вернулся сегодня утром, вы не можете записаться на прием сейчас, он только что приехал… — с явным недоумением в голосе говорит Кун. — Я понимаю, конечно же, и я не хотел бы причинить доктору даже малейшего неудобства, — произносит незнакомец, ярко улыбаясь. — Но я уверен, он хотел бы меня увидеть. Он знает, кто я. Просто скажите доктору, что Лукас здесь, чтобы встретиться с ним.