Прыгаю-Стою

Шуре не везёт по жизни. " — Ты хоть стилять умеешь? " Глаза напротив не то что хитрющие да озорные — там целый шабаш с бесами. Котлы сделаны из янтаря, а грешники купаются в золоте и во всю отжигают. Шура не уверен: подобное вызвано из-за чего-то крепкого или является естественным состоянием, но страшно не это. Страшно то, что ему хочется, чтобы подобная цепкость и игристость в чужом взгляде оставалась там навсегда. Это, своего рода, аттракцион такой — у любого другого человека ведь внутри радужки либо алым горит, либо поля из серого. Стоит испугаться. Шура не пугается. Мать с самого начала смотрит на него то ли с испугом, то ли с жгучей кипятком злобой. Потому что ни один врач не мог объяснить, почему у её ребёнка часть волос растёт белёсыми, прямо-таки кристально чистый снег. Не только на голове: брови разделены на две половины, как чёртовы инь и янь. Волосы стригли. Волосы рвали, Шура плакал, мать кричала. Волосы снова отрастали. Возможно, им нужна была помощь. Психолога, учёного, несуществующего Бога — хоть кого-то. Оба бились об стену непонимания, а оттого и безразличными стали. Коллеги свыклись, соседи не осуждают, работу сохранить удалось, и их репутация не опорочена этим белёсым пятном. А шансы этого были ой как велики. Понимаешь, Шура? Шура не хочет понимать. Косо смотрит не только мать: однокурсники, дети во дворе, продавщица в ларьке, девочка, которая нравилась в младшей школе. Шура привык. Шуре не нравится, что они поголовно столь старательно силятся это скрыть: так прячут целое море жалости, и будто только его для полного набора не хватает. Хочется плюнуть в лицо ректору их университета, потому что тот, кажется, смотрит на него с пренебрежением и налётом брезгливости. Лучший студент на потоке? Всем плевать. Где это видано, чтоб порядочный член социалистического государства — и дурил, крася волосы на клоунский манер? Никому же и дела нет, что Шура за это ответственность совсем не несёт. " — Нет. Не умею. " С чего все взяли, что кому-то захочется выглядеть таким идиотским образом, — вокруг шеи затягивается серый галстук, и из окна доносится перезвон первых троллейбусов. Утром — на пары, днём — сплошное марево из лоскутов неполноценной жизни. Вечером — Лиля робко просит его о помощи с облавой на стиляг. Потому что каждый раз ей самой как будто и совестно проявлять жестокость, а с другой стороны — надежды родителей и давление с их стороны. Лиля девчонка хорошая, а Шуре не то что и дело есть: ему всё равно на бравых членов партии, готовых, как дети малые, срезать чудного вида коки и рвать ножницами платья да штанины-дудочки. И, наверное, точно так же ему безразличны и стиляги. Безразличны же? " — Но... хочу научиться. " У них отработанная схема: расстаются в парке, где Лиля остаётся на деревянной лавочке читать какую-нибудь повесть. Она сообщает всю нужную информацию, передаёт ножницы и тонну благодарных слов — ничего нового никогда не было и нет. Это становится неким ритуалом, залогом стабильности и успеха. Для нервной девочки — крепкий сон и меньше потрепанных нервов. Для флегматика в лице Шуры — очередные серые пятна в его жизни. Возможно, это наказание такое, — думается ему, когда он, вооружившись треклятыми ножницами, неспешно бредет вслед за главой этой маленькой группировки. Возможно, ему эти чёртовы переливы волос с самого начала сулили ненавистный монохром на протяжении всей жизни, с огромным таким уклоном в мешанину серого. Возможно, совсем скоро он сиганет в Москву-Реку на рассвете, потому что даже алое знамя революции для него все равно что очередная ткань для пошива брюк. Возможно, стоит что-то менять. Сквозь щель в стене Шура видит отблески ярких красок.

***

Артур глядит на него с яркой улыбкой и, кажется, единственный из местной компании настроен к нему дружелюбно. У него светлые волосы, собранные в хвост, цветастый галстук с рисунками птичек и шальной взгляд. У Шуры на лбу гигантскими буквами выведено "комсомолец", и он гулко сглатывает, ощущая, как его нутро режут десятки колких взглядов. Морду держит все равно камнем — ему не привыкать. — Хорошо, — примирительно выдает Артур на все его реплики, поправляя пиджак на своих плечах — он не надевал его, лишь накидывал поверх яркой рубашки. Верхние три пуговицы растегнуты, и вся эта небрежность лишь придаёт ему больший шарм. Кажется, даже по меркам этих фриков Артур являлся тем ещё чудиком. — У тебя шузы есть? Может быть, таек? Шура вопросительно выгибает брови, буквально ничего не понимая из его речи. Артур как-то грустно и с надеждой тянет: — Может быть, хотя бы совпаршив? Им предстоит тяжёлая работа.

***

Артур говорит, что Шура клёвый. Честно: иногда слэнг режет уши. Он больно... странный, глуповатый. И отзываться каждый раз на "чувак" не хочется. По-отдельности они — дети, сплошная головная боль, а вместе — калейдоскоп. Цветной такой, яркий. С непривычки Шура жмурится, отворачивается и с опаской всматривается во всё новые и новые грани. Манит и пугает одновременно. Но, кажется, он на удивление хорошо вписывается. Но удивляет даже не это, на самом деле. Никто про его светлые пряди ни слова не сказал. Да, они поголовно с прибабахом. Мелкая, Тамара, разводит плесень, и Шура не слышал ничего более стрёмного в принципе. Близнецы похожи на потенциальных садистов, а какая-то белобрысая девочонка буквально валит его с ног каждый раз — вообще без причин. А потом Артур называет его клёвым. Шура не понимает, почему он все ещё не ушёл отсюда. Почему не рассказал обо всех запланированных вечеринках своим бравым товарищам, почему всерьёз вместе с Артуром пошёл делать себе боты на манке. Почему разговаривает с этим чудиками, почему рад разговаривать с ними и понимать, что те не жалеют его и не презирают его. Когда у Шуры получается должным образом станцевать, кажется, джиттербаг, Артур дарит ему свой галстук с рисунком цветастых птичек. "Дарит таек," — автоматическая поправка в голове, после которой, кажется, дороги назад уже нет. Шуре начинает везти. С друзьями.