без обид

На очередных съемках всё по-старому. Непринужденная веселая атмосфера — совсем не до каких-то проблем и мыслей, не касающихся работы: разминки, раскачка зала, гости, перерывы — круг за кругом. Арсений ведет себя как в ни в чем не бывало, и Антону хочется заехать ему по роже для разнообразия. Хотя вместо этого он ярко улыбается и заливисто смеется даже на самых глупых шутках. У них так на постоянке: на сцене — идиллия, за ней — хаос. В свой отпуск Антон проводит время с Ирой, навещает родителей, смотрит футбол или ТНТ и иногда слоняется по своему району, чтобы проветриться. В его голове практически ни одной мысли о сыром Питере и тем более Арсении. Даже когда он раз за разом курит и вспоминает о новенькой выброшенной пачке в тот редкий снежный день. Наверно, чтобы наверняка ничего их не связывало. И всё у него правда хорошо. Очень даже. Ровно до тех пор, пока вновь не приезжает в Москву и видит Арсения. Абсолютно такого же, как в тот день, — как всегда, за исключением еще более скрытных, чем обычно, мелочей. Всегда, когда узнаешь о человеке что-то, чего не знают другие, он начинает выглядеть по-другому. Разглядывать его, что ли, хочется досконально и уловить ту самую тайну через повседневную мимику. Да, Арсений ведет себя обычно, но проницательный взгляд Антона в свой затылок чувствует за версту. Он тоже провел свой отпуск неплохо. Встречался с разными людьми, гулял, фотографировался для инстаграма. С Калинкиным не виделся из-за его дел и «командировки» для новых видео, но зато снова и снова крутил в голове сброшенный вызов и последнее сообщение Антона. «Уже ничего» — получил он на свое «что случилось?» после тех непрекращающихся звонков, которых просто-напросто не слышал, — телефон стоял на беззвучном. — Может быть, выпьем сегодня? — осторожно спрашивает Арсений, когда после долгого дня они собираются по домам. Антон молчит, застегивая куртку, и надевает капюшон. Лицо у него угрюмое и уставшее; по витавшей сгущенной атмосфере, Попов подсознательно чувствует, что ему откажут. — Поехали, — неожиданно соглашается Антон и засовывает руки в карманы. Его взгляд кажется каким-то другим, но Арсений не акцентирует на этом внимание и кивает, собираясь на выход. На улице снова снег. Попов идет к машине, хрустя снежинками и не оборачиваясь: Шастун обязательно останется у двери и закурит. Они молча едут до КБ, Арсений покупает стяжку пива и снова видит курящего в снегу Антона. Темно-серый вечер окутывает его фигуру и делает мрачнее — только тлеющая сигарета сверкает теплым пятнышком у губ. Тихая музыка и рассасывающиеся пробки среди линий городских фонарей. Попов выуживает Антона на разговор о сегодняшнем дне и добивается ласкающего уши смеха. Несмотря на колеблющийся холод сердца, ладони медленно теплеют от этого, и на лице далеко не вновь появляется глупая улыбка на пару с морщинками вокруг глаз. Красный свет. Арсений внимательно смотрит на рассказывающего что-то Антона, укрытого чернотой салона и желтым уличным светом. Смотрит всё время, улавливая каждую смену эмоций и каждый бросаемый быстрый взгляд. — Арс, уже зеленый, — вдруг оповещает Шастун, смотря на дорогу и потирая пальцем нос. Попов моргает и шумно вздыхает, насыщая легкие кислородом прежде, чем надавить на газ и отпустить сцепление. Ладони погорячели. Он замечает на своем лице не сходящую за все время улыбку, сопровождаемую привычным внутренним напряжением. Антон сам как сигарета. Горькая, вредная. Чтобы успокоить нервы, его надо курить снова и снова каждый день — одной никогда не будет достаточно. Арсений сам по себе курит редко и, как правило, закашливается, когда затяжка особенно терпко обжигает горло. Ему кажется, что все так и есть. Он подсел, а Антона надо выкашлять. А лучше сразу бросить, как вредную привычку. Антон смотрит в окно и крутит перед глазами теплый взгляд, давя нарастающую злость с возмущением. Арсений ничего ему не должен, но почему же так хуево от мысли, что он не рассказал об этом Калинкине? И почему он так твердо убежден, что Попов спит с ним? Наверно потому, что догадывается: они с Калинкиным похожи, как две капли воды. И другой причины, по которой этот Женя мог бы оказаться у Попова дома, кажется, просто нет. Антон спрашивает, как Арс провел отпуск. Арсений ничуть не меняется в лице, бросает пару слов и задает тот же вопрос. Шастун также немногословен, хотя отчего-то жаба душит в отместку опасениям сказать что-нибудь об… Нет, это было бы совершенно неправильно. Дальше они едут в тишине, нарушаемой лишь тихо играющей музыкой. Когда Попов наконец паркуется, Антон нервничает, прежний негатив улетучивается, и легкая тошнота прочно садится в горле волнением. Уже в лифте сердце ухает в груди, отдаваясь тяжелым пульсом в ушах; ладони вспотели, — Антон поплыл, даже еще не выпивши. Он с трудом дождался, когда Попов откроет дверь и зайдет внутрь, — и, если бы его кто-то видел, однозначно назвал бы его взгляд жутким и диким. Арсений ставит стяжку на пол, спиной чувствуя скорое нападение. Ведь выпить — это просто повод потрахаться. Антон смачивает языком губы, кладет руку на чужое плечо, разворачивает к себе, пока Арсений раскрывает рот, чтобы что-то сказать, — и целует. По-своему: жадно, собственнически, забирая все дыхание, не принадлежащее ему, себе. Попов не теряется, отвечает и надавливает на загривок, вставая на носочки, чтобы они были ближе. Антон шумно вздыхает и прерывает поцелуй. — Раздевайся, — шепчет, почти приказывает он, смотря прямо в темно-голубые подернутые дымкой глаза. Попов сглатывает и моргает, приводя себя в чувства и ловя горькое дыхание Антона на своей коже. Расстегивает куртку, снимает, бросает на сидение в прихожей. Наблюдает, как Антон делает то же самое, и знает: ему снова придется замораживать разгоряченное сердце, так учащенно бьющееся от поцелуев, касаний и взглядов привычных зеленых глаз. И Шастун видит это беспомощное, душераздирающее сожаление. То, что Арсению вновь придется собирать себя по не раз разбившимся осколкам. Видит, потому что сам чувствует то же самое. Но только вместе со злостью, отвращением, ревностью и чем-то похожим на немое предательство. Оттого он грубый, когда они оказываются в спальне. Нетерпеливый, когда стаскивает с Арсения футболку и ждет от него того же. Кусающийся, когда его рот оказывается под нижней челюстью. Антон ненавидит. Как и Арсений, не понимающий, почему бесчувственные пальцы Антона, его колючая кожа и обветренные губы настолько заводят, что он, прикладывая усилия, душит стоны и неконтролируемые возбужденные вдохи. Это почти что раздражает. Как и стремительно отзывающийся член на каждое гребаное касание. Попов ощущает себя безнадежной мошкой, закрученной в липкую паутину. Антон в очередной раз переваривает его изнутри, чтобы съесть на ужин. И Арсений, блять, совершенно не против. Но почему Антон? Почему он? Попов рычит, отвечая на поцелуй так же агрессивно, как Шастун. Царапается, кусается, варясь в жаркой близости, и не поддается, толкая на кровать и нападая на своего опасного хищника, как на конкурента. Упавший на спину Антон торопливо расстегивает пуговицу чужих штанов и впервые представляет, что на его месте сейчас мог бы быть Калинкин. Это не остается без последствий — он сжимает зубы и рывками стягивает плотную ткань так, что она вот-вот треснет. Как и остаток терпения, сдерживающего скандал. Дерганый Шастун приводит в недоумение, но ненадолго: бедра касается влажная горячая ладонь, заставляя перед глазами все идти кругом; белье приспускают и тут же ловят головку губами. Арсений, блять, с ума готов сойти, повторяя и повторяя про себя, что нихуя этого не заслуживает. А Антон, как назло, сосет усердно, стараясь брать глубоко и как будто что-то показывая. Попову ничего показывать не надо, за исключением того, где он так накосячил, чтобы быть подвергнутым этой пыткой. Чтобы с трудом балансировать на краю и не сдерживать предательские тихие стоны. Рука мягко в коротких русых волосах, пытаясь не сжать. Только не смотри. Не смотри. «Смотри», — мысленно просит Шастун, придерживая ствол и проводя широким языком по всему основанию, уздечке и до уретры, чтобы скользнуть кончиком внутрь. Попов больно кусает губу, перехватывая скулящий стон и сжимая веки до красно-черного перламутра. Зачем Антон его так блядски испытывает? Издевается, когда пропихивает в себя с каждым движением все глубже, крепко обхватывая губами, по которым, сука, чертовски хочется медленно провести головкой и юркнуть за щеку. Но что-то ему подсказывает, что Шастун не дастся. Сегодня он, кажется, хочет довести Арсения до ручки. И не то что бы ему это не нравилось — просто чужим планам Попов принципиально не дастся сам: он останавливает Антона, отстраняя от себя, целует в губы, седлает и валит спиной на кровать. Шастун почти что давится ощущениями разделяемого на двоих вкуса во рту и жара, которым Арсений сел на его пах; и нагло потирается, толкается, заставляя Попова все больше краснеть и бесстыдно пропихивать в рот язык. Антон на взводе. Он доволен проделанной работой, но все еще зол. Настолько, что хочет, чтобы все это дерьмо поскорее закончилось. Чтобы Арсений просто использовал его, перестал смотреть так, перестал сегодня быть в его жизни и мыслях. Чтобы он забрал свою часть банок пива и уехал в отель, оставляя очередной секс позади. Но какой смысл, если все равно ничего не изменится? Антон не хочет об этом думать, ему просто надо, чтобы сегодняшний день закончился. Он расстегивает свои штаны и обхватывает, сжимая металлическими пальцами, твердый член Арсения — поспеши. Попов разрывает поцелуй, уставляясь на Антона сверху вниз. Его лицо в такой близости с припухшими губами и пьяным жаждущим взглядом — настоящая провокация, как и ладонь. Появляется безумное желание залепить ему пощечину в отместку за то, что с ним творит. Насколько бесит, выводит из себя. Насколько близко и невозможно хочется с ним быть. Это разрывает, травит, убивает похлеще сигарет. Вместо пощечины — поцелуй в губы. Болезненный, долгий. Арсению нужно противоядие, но он травится еще больше. Антон — рак, пустивший метастазы. Его в нем не вылечить. Ни удалением, ни химией. И тем более не сексом — ошибкой, которую Арсений вновь и вновь допускает. Хотя в первый раз, казалось, близость вылечит от непонятных чувств, а не усугубит в разы. Но поставив все на свои места, она лишь убедила — Арсению с Антоном настолько хорошо, что потом до тошноты плохо. Как от обычного бэд-трипа. Руки сами стягивают с чужих бедер штаны и белье; взгляд больше не хочет останавливаться на этом лице. А Антон смотрит. Внимательно смотрит на Арсения и собирает языком странный, до жути чувственный поцелуй, прошибающий до кончиков пальцев. Его необходимо сплюнуть: он — яд, ненавистный факт, что между ними происходит что-то большее, чем просто секс. Факт, до которого им не должно быть дела, ведь они — комики известного российского телеканала и коллеги. Но вопреки разумному решению, Антон сглатывает — судорожно, неуверенно, как будто лезвие, — и широко разводит ноги, не отпуская взглядом Арсения, достающего из тумбочки презерватив и смазку. Шастун хочет признаться, что не против отравиться до летального исхода, но боится. Ведь это неправильно — осознано убить себя и позволить погибнуть другому. Калинкин. Какого хуя Антон снова о нем вспомнил? Ревность. Вот сейчас, сука, это она в чистом виде чувствуется под когда-то тщательно выстроенным равнодушием. Ты, блять, также его целуешь, да, Арс? Трахаешь, сосешь, вылизываешь очко как мне? Хотя какое мне вообще должно быть дело? Лучше скажи, что ты такого делаешь, чтобы я, сука, после этого все равно лег под тебя? Шастун не может ответить сам; не может понять, почему пальцы на ногах поджимаются и он касается себя, когда Арсений смазывает его снаружи и проникает средним. Это все пиздец как мерзко и гейски, но не через столько раз. И как всегда, как всегда Попов осторожен и нежен — и хочется съязвить: ты девку, что ли, растягиваешь? Антон неуютно ерзает, всем видом показывая недовольство и это срабатывает, — Арсений добавляет второй и проскальзывает в тесноту третьим, заставляя выдохнуть, подскочить бедрами и сильно сжаться; у Шастуна до искр из глаз дергается в горячих припадках член. — Быстрее, — вдруг просит он, вмиг теряясь в ощущениях заполненных стенок и иссушающего горло предвкушения. И наконец, никакого Калинкина, блять, в ебучих мыслях. Просто трахни меня и разойдемся. Делай с ним, что хочешь, только сначала меня отпусти. Арсений не думает отпускать, несмотря на то, что это необходимо. У него ком в горле: он думает о Жене, также тлеющего на его простынях и просящего «быстрее» — так, вина справедливо отзывается отточенным клинком у шеи, угрожая и без того шаткому спокойствию. Хотя, казалось бы, Попов ни тому, ни другому ничего не должен. А паршиво так, будто обоим обещание верности давал и позволил прочно засесть в печенках, — вот только Шастун, как оказалось, токсичен. Со своим табачным запахом, жесткими пальцами, оплетенными кольцами, кистями, задушенными браслетами, и кусающими поцелуями — весь — со своей кожей, своим телом, своим лицом. Чертовски желая забыться, — не думать, не видеть, — Арсений спешно надевает презерватив, смазывает; и у него щемит, трескается что-то внутри, когда Антон притягивает его к себе и целует, забрасывая ноги на бедра. Также жадно и зло — я же попросил быстрее, а ты тормозишь. Попов пытается отвлечь его, держась на весу и целуя в уголок губ и ниже, — по подбородку, шее и до местечка под кадыком. Безупречный грязный маневр, подкрепляемый вставляемой влажной головкой: Антон цепляется, забывается и закрывает глаза. Скоро. — Быстрее, — снова бесконтрольно шепчет он, прижимая к себе и складываясь в три погибели — ему слишком много, ему слишком хочется. До безнадежных шептаний, жалких поступков, лишенных гордости, до самоубийства. Попов знает: с Антоном не нужно нежиться и церемониться, однако преодолеть себя сразу не может. Но все же знакомых, сжимающих его спину, рук, достаточно, чтобы сменить настрой. Они шпарят, обжигают холодным металлом, заставляя задать скорый неглубокий темп. Арсений в плену. Ноги Антона на нем — смирительная рубашка. Антон — диагноз, а Арсению кажется, что он болен во всех смыслах. Медленно втрахивая его в кровать, он наконец не думает ни о чем. Антон повсюду, невозможно близко — дальше некуда. Нереально сделать так, чтобы они были еще ближе, но Попов этого хочет, засаживая глубоко, останавливаясь и чувствуя, как Шастун в судороге выгибается и надрывно стонет, зарываясь длинными пальцами в его волосы. Арсений находит чужие губы безошибочно, банально кайфуя от ладони в своих прядях и возобновляя движения, пока Антон рассыпается под ним горячим морским песком. В него хочется зарыться — вот только страшно наткнуться на осколки разбитых бутылок и наркоманские шприцы: у этого моря побывали русские туристы. И несмотря на это, Арсений, рискуя, все равно зарывается, да так глубоко, что не вытащишь. Раненый, но согретый и полный сил, он ускоряется и зажмуривается под ярким горячим диском, от которого на висках и лбу выступает пот. Солнце не перестает оставлять острые полумесяцы и болезненные ожоги, вызывая желание взглянуть на него, несмотря на то, что это не безопасно. Антона раз за разом хочется доводить до этого измождённого состояния, наслаждаясь каждым выдохом и содроганием — видеть, чувствовать это всей кожей. — Перевернись, — по наваждению просит Арсений, постепенно останавливаясь. Антон, вспотевший, взъерошенный и красный, следует словам почти сразу, вставая на четвереньки и разводя ноги. Не теряя времени, Арсений снова вставляет и медленно задает темп. Он трахнет Антона как следует и все закончится. Тот все равно будет подаваться навстречу и вскоре кончит, ведь сам просил быстрее. Попов держит его за бедра и скользит ладонью между ног, чтобы обхватить потекший член, — Антон выстанывает в простынь и сжимает ее. Ему ахуенно хорошо. Что-что, а трахаться в жопу, он, оказывается, просто обожает. Удивительное, пиздатое открытие, спасибо, ебаный Попов. Он подается ему назад, насаживаясь до конца, и чувствует себя, как в порнухе. Да, ради этого члена он убил бы прямо сейчас, лишь бы кончить именно так. — А… А… Я… — с толчками выстанывает он, судорожно накрывая руку Арсения поверх своей головки. Попов знает, ибо сам давно на грани, — он позволяет Антону вести своей рукой и не прекращает двигаться, пока не чувствует, как кольцо вокруг него сокращается и безумно крепко, сжимаясь, пульсирует. Он тут же осторожно вытаскивает, снимает презерватив и доводит себя до оргазма, прокручивая снова и снова обвивающего его Антона. Они оба в нирване, но скоро снова будет бэд-трип. Шастун скоро приходит в себя, и под трезвостью ясного ума, не оскверненного Арсением, чувствует отвращение от спермы на заднице. Ему хочется сползти с кровати, покурить и помыться, но сил настолько нет, что он просто падает на подушки и плюет на все, забираясь под одеяло и марая простыни, — организму необходимо полежать и поспать, что пиздец. И похуй, что на ночь остается, похуй, что жопа вся липкая будет. Арсений, в отличие от него, не сразу ощущает на себе всю загруженную усталость. Какое-то время он бездумно пялится на закрывшего глаза Антона и еле как заставляет себя выключить свет и надеть лежащее на полу белье. Больше сил ни на что нет, кроме как тоже забраться под одеяло. Однако заснуть Арсений не может совершенно. Смотрит в потолок и все думает, думает: то о том, что хочет попить, то о том, что сегодняшняя ночь, — одна из немногочисленных, когда они с Антоном спят вместе, то о предстоящих планах, съемках и интервью. Он убежден, что Шастун уже давно заснул, поэтому за своими мыслями до него не сразу доходит смысл вопроса: — Калинкин настолько хорошо трахается? Тудум-тудум. Арсений молчит. Десятки вопросов вмиг заполняют его мозг до головной боли. Наверно, вот так себя чувствуют внезапно пойманные преступники, которые неизбежно сядут за решетку. Давай, Попов, сымпровизируй. Это твоя гребаная работа. Почему ты в ступоре? Тишина в спальне мертвая — не тяжелая. Она просто пустая, как будто заданный вопрос — риторический. Арсений сгребает свою честность в кулак, принимая сторону обвинения, потому что напрямую врать Антону, — это избегать справедливого наказания. — Не лучше, чем ты. Тудум-тудум. Антон из последних сил усмехается, различая горечь в чужом голосе. Почему он не удивлен, что Арсений не стал оправдываться? И почему, блять, ему приятно слышать «не лучше, чем ты»? Один: ноль, Калинкин? Что за бред. Шастун переворачивается на другой бок, спиной к Арсению. Уже скоро он убеждает себя, что ему должно быть похуй, и добросовестно засыпает. А Арсений не может сомкнуть глаз еще минимум два часа. Горло разрывает от сухости настолько, что хуже съеденных гвоздей, — он всё-таки пошел налить себе воды. Антон с трудом размыкает слипшиеся глаза. Комнату нещадно слепит утренний свет, а коже горячо, будто она прижата к печке. Это он ненавидит больше всего. Почему, сука, каждый раз случается так, что он оказывается тесно прижатым к Арсению и его обнимает? Это просто из себя выводит, потому что… блять, нравится. Чувствуется, что правильно до неправильности. И отталкивать от себя не торопится. Попов крепко, совершенно неподвижно спит. Опять, наверно, долго уснуть не мог — не зря же у него такие мешки под глазами. Оттого Антон не шевелится, неглубоко дыша, — черная макушка на его плече мирно поднимается и опускается, как и перекинутая через живот рука. Воспоминания вчерашнего вечера настигают почти сразу, заставляя врасплох, стоит немного шевельнуться и ощутить липкие пятна спермы. И всё-таки зря он так легко пошел на поводу у Арсения. Нельзя так с собой поступать даже несмотря на то, что он ничего ему не должен. Рассказывать о других своих пассиях в первую очередь. То, что он сам встречается с Ирой, не в счет. Ведь она совсем другой случай. Да он, похоже, ничуть не лучше, чем Арсений. Даже хуже в сто раз, ведь с Ирой — все по-настоящему. С ней хорошо, надежно и спокойно, ее поддержка и любовь — настоящий дом, в который всегда можно вернуться. Сложность и отстраненность Арсения — пытка: с ним тяжело, трудно, неопределенно, — хотя, казалось бы, тогда отпусти и не мучайся. Но Антон не может. Ему кажется, что если отпустит, то сам упадет. Отношения… хах. Шастун не представляет себя рядом с Арсением. Чтобы как в полноценных — как с Ирой. Потому что это просто невозможно, как деление на ноль. Просыпаться утром вот так, вместе завтракать, строить планы. Ведь все, что между ними сейчас, — лишь затянувшееся баловство. Арсений также ведь считает — не зря спит еще с каким-то парнем. Это же совершенно нормально и не требует объяснений. «Не лучше, чем ты». Антон вздыхает. Ведь эти слова не имеют никакого значения. Скоро они встанут, поедят и поедут на съемки — он на такси, Арсений на машине. Чтобы не вместе. Арсений тем временем ерзает и перекладывает расслабленную ладонь на тощую грудь, утыкаясь носом в шею, будто читает мысли. Антон неосознанно приобнимает крепче и проводит кончиками пальцев по чужому плечу. Ему вдруг кажется, что он заигрался. Настолько, что уже не может рационально соображать. По сути вот он — Арсений и у них всё нормально. У Антона всё нормально, не считая регулярных измен. Проблем нет, потому что они… решаемы? Вдруг проснувшийся Арсений шумно втягивает воздух и потягивает ноги. Он чувствует себя разбито, будто спал на бетоне; и, открыв глаза, удивляется приятному теплому свету. — Доброе, — хрипит он, не собираясь вставать и укладываясь на плече Антона по новой. — Сколько время? Антон смотрит на стоящий на тумбочке циферблат. — Почти восемь. — А, так у нас еще уйма времени, — сонный голос подтверждает мысль о его намерении поваляться еще. Для Антона это не самый радостный факт, учитывая насколько это напряжно, — лежать с Арсением в обнимку. Попов это чувствует телом, но никак не может совладать с собой и слезть. Его приводит в пидорский трепет то, что у Антона наверняка сейчас щетина и взгляд заспанный. Что его рука сама по себе вырисовывает какие-то линии на его коже. Да в целом, что они лежат настолько близко друг к другу, что это интимнее, чем секс. Оттого в реальный восторг приводит, дурацкий девичий. Арсений эгоистично решает дождаться, когда Антон встанет сам, а так — пусть пока мучается с утренним стояком, упирающимся ему в ногу. Но, ожидаемо, из-за всплывших как нельзя кстати, четко различимых чувств вины и стыда, своим садистским положением не получается насладиться. Антон, блять, не должен был узнать о Калинкине. От слова ВООБЩЕ. Мир, казалось, был построен так, чтобы их плоскости не пересеклись, идя исключительно параллельно. И у Арсения было только одно, очень верное предположение, как это случилось: тот день, те долгие стуки в дверь, те звонки, вызывающие вопросы взгляды — все вставало на свои места большой мозаикой. Еб-твою-мать-как-он-обязан-извиниться. Это же Антон, нужно было сказать всё сразу, а не тянуть, сука, ставя под сомнение… что? Попов вновь нервно ерзает, усиленно выбрасывая последнюю мысль, — сон как ветром сдуло. Антон хочет Арсения прибить или по крайней мере унять собственный идиотский интерес к его возбуждению. Судя по тому, как он ерзает, вряд ли реально собирается спать. Шастун наподобие проверки чуть проводит щекой по волосам Арсения и упирается в них подбородком. Попов не может подавить против воли дрогнувшие уголки губ, которые невозможно не почувствовать обнаженной кожей. Антону кажется, что это — ноль реакции, так что он медленно, уже забыв зачем, проводит фалангами пальцев вниз по локтю и ребрам. Арсений отрезвленно вздыхает и снова ерзает, но уже чтобы приподняться на локте и взглянуть на Антона, понять, какого хера он делает. На него смотрят внимательно и до боли грустно. Попов успевает детально изучить это освещенное в утреннем свете лицо и со страшной мыслью не в первый раз убедиться, что Антон должен быть его. Ему кажется, что сегодняшний день где-то — это их выходной: они приготовят завтрак, прогуляются, сходят в магазин, вечером посмотрят что-нибудь и лягут спать. Возможно, что Шастун думает о том же самом, когда бездумно кладет ладонь ему на шею, касаясь большим пальцем мочки. От этого прикосновения, разбавляемого привычным шорохом браслетов, — мурашки по коже. Пробивает так, что Арсений может почувствовать затылком каждое металлическое кольцо. Тем временем, Шастун понять не может, чего хочет сейчас больше всего: исчезнуть вот так, напиться или чтобы мира за пределами этой кровати не существовало. Но, ожидаемо, он дает о себе знать сразу — через звонок телефона. Арсений, очнувшись, тисками вытаскивает себя из болота, чтобы оторвать взгляд и повернуть голову в попытке определить, чей звонит. Антон губы сжимает и руку убирает, неглубоко вздыхая. Хочет провести ладонью по лицу, чтобы стереть свои жуткие мысли и взгляд Арсения из памяти, но вовремя вспоминает, где она вчера побывала. Попов уже вынудил себя встать и найти телефон. Это был его. Оксана. — Да? Выспался. Ладно, понял. Конечно, без проблем. Давай, пока. — Что там? — Антон приподнимается на локтях и про себя отмечает, что коснувшийся пола Арсений окончательно вернул их обоих в реальность. — Оксана, наверно, тебе сейчас позвонит. Где твой телефон? — В кармане куртки был. Попов теряется в коридоре и скоро возвращается. — Обзванивают всех. Попросили пораньше приехать. — Ахуенно, — без особого энтузиазма делится Антон и ловит летящий в него телефон. — Насколько пораньше? Пробки же пиздец еще не рассосутся. — Рассосутся, успеем, если уже сейчас встанешь. — Ну нахуй. Антону вдруг становится чертовски лениво делать что-либо из-за обиды: он снова ложится на подушку и накрывается одеялом до носа, надеясь, что Оксана о нем не вспомнит. Однако, стоит закрыть глаза, — проблеск этой нелепой надежды рушится. — Ответь вместо меня, — недовольно бурчит Антон, заставляя наблюдающего за ним Арсения искренне рассмеяться. — Еще чего. Антон улыбается, шаря рукой по кровати и пытаясь отыскать телефон, а Арсений просто качает головой, туша согревшийся и отвратительно ноющий в груди комок. Пока тот в кровати валяется, а потом мыться идет, он на кухне омлет готовит и бутерброды, чайник ставит с обнадеживающей мыслью, что они взрослые люди и со всем разберутся. Даже подходящую передачу по телевизору ищет: настрой, как ни странно, у него довольно хороший, если не думать ни о чем, кроме скорого завтрака в компании Антона. И всё-таки да, Шастун прав: скорее всего, они опоздают.